Арбат и Измайловский вернисаж в 90-е

Поиски своего жизненного пути кидали меня из стороны в сторону, но иконописанием я серьезно так и не увлекся, это дело было серьезным и, несомненно, ответственным, но я в то время никак не подходил под эти координаты. Я был легкомыслен и весел, к жизни относился легко и просто, не особо задумываясь о будущем, и если это и происходило, то все впереди виделось в каких-то розовых тонах. Но жизнь расставила все на свои места, надо было как-то работать, чтобы обеспечить потребности своего молодого и здорового организма, и я сначала устроился в кооператив, которых в начале девяностых было превеликое множество, я рисовал дома шкатулки и раз в неделю сдавал туда, работа мне нравилась, хотя однообразие сюжетов немного утомляло, да и работать на дядю мне не особо нравилось, не было в этом никакой свободы, а только однообразная серая рутина и беспросветная тоска. Я же хотел другого, и это другое не заставило себя долго ждать, знакомый художник познакомил меня с Андреем Блиновым, который занимался продажей лаковых расписных шкатулок на Измайловском вернисаже в Москве, он арендовал две комнаты под мастерские в общежитии на площади Ленина. Механизм работы был несложен, он нанимал художников, они расписывали ему шкатулки в разных художественных техниках, под Федоскино, Палех и Мстеру, и приносили в мастерскую, там другие работники их уже покрывали паркетным лаком, затем зачищали наждачкой, полировали и собирали, затем упаковывали и готовили к отправке в Москву. А Блинов каждую неделю ездил торговать ими на Измайловский вернисаж. В то время интерес к России был огромен, перестройка и всё такое, и шкатулки неплохо раскупались всевозможными туристами, то есть на вернисаже напрямую туристам не продавали, а туда приходили оптовики, которые набирали целые сумки шкатулок, матрёшек и прочих изделий народных промыслов и уже всё это реализовывали иностранцам. Я заинтересовался такой работой, сначала я рисовал пасхальные яйца, отлачивая их и сдавая по разным сувенирным магазинам и церквям, потом, усвоив технологию изготовления шкатулок, начал рисовать и их, сам покрывая лаком и полируя. Работа, конечно, тяжелая и грязная, но я, освоив все ее этапы, хорошо справлялся с ней, на вернисаж я не ездил поначалу, да никто меня туда особо и не приглашал, а сам как-то я не решался. Но вот как-то Блинов, встретив меня, предложил подработать, поторговать шкатулками на Арбатев Москве. До этого там занимался торговлей его коллега по бизнесу Боря Иголкин, потом они нанимали кого-то, но чего-то там не срослось, и они предложили это мне, тем более мне было где переночевать в Москве, моя тетя Тамара уехала на всё лето на дачу, оставив мне ключи от своей комнаты в коммуналке в большом старинном доме на Чистых прудах. И вот я, проинструктированный и нагруженный шкатулками Блинова и сувенирными яйцами Бори Иголкина, прибыл в Москву. Боря, встретив меня там, и показал мне место, где я буду продавать его продукцию, и познакомил с соседями по бизнесу. Надо сказать, Арбат представлял в то время огромный сувенирный рынок, торговцы сидели в четыре ряда на всю длину этой длинной пешеходной улицы, продавая всякую всячину. Между этих рядов, не торопясь и глазея по сторонам, ходили толпы туристов, ошалевшие от разнообразия всевозможных сувениров. И вот и я, разложив свой столик и расставив шкатулочки и сувенирные яички, приступил к торговле. Место это было выкуплено у бандитов, контролирующих этот бизнес, но за следующий месяц еще не оплачено, и Боря, передав мне 20 долларов на оплату места, сказал, что ко мне подойдут. И действительно, сосед по торговле, по виду старый уголовник, торговавший какой-то ерундой, к вечеру первого моего рабочего дня на Арбате подвел какого паренька небольшого роста с бегающими глазами и сказал: «Отдай ему», что я и сделал, на что тот сказал: «Можешь месяц спокойно торговать», ну мне-то что, мое дело маленькое, продаю, получаю процент, и все довольны. Правда, первые три дня я простоял вхолостую, соседи по месту, с которыми я быстро познакомился, меня успокаивали, что со всеми новичками так бывает. Ну а потом торговля потихоньку пошла, я вошел во вкус, и такая работа мне нравилась. С утра я приходил, раскладывал столик с сувенирами и ждал своих клиентов, а рядом чем только не торговали. Напротив лисьими и песцовыми шапками, слева от меня два молодых паренька бойко впаривали прохожим дешевую бижутерию, а справа несколько ребят продавали картины авангардной направленности. Арбат кишел людьми, кто-то спешил, проходя быстрым шагом мимо, но большинство не торопясь шли и глазели по сторонам. А как я узнал потом, всю эту торговлю контролировали две банды, «Раса» и «Прага», бандиты из первой частенько курсировали по Арбату, это были рослые здоровые парни, совсем не похожие на уголовников, скорее всего, это были бывшие спортсмены, а блатные у них были на подхвате, я их сразу определял по наколкам и колким, ледяным взглядам пустых стеклянных глаз, от которых становилось как-то неспокойно на душе. Нет, я их не боялся, скорее остерегался, я занимался своим делом, они своим, за место я заплатил за месяц вперед, так что торговал спокойно. Но как-то, обходя свои владения, они подошли ко мне и начали чем-то грузить меня, их было человек пять, я было вступил в дискуссию и краем глаза заметил, как лохматый парень в спортивном костюме смел со стола блиновскую шкатулку и спрятал в рукав куртки. «Двадцать баксов», сразу я просчитал в уме, Блинов этого не простит. «Забавляются ребята», подумал я, «ребята», обращаясь к лохматому, сказал: «Я деньги я отдал, вон сосед подтвердит», позвав уголовника из-за соседнего стола. Он подошел развязной походкой и согласно кивнул.
— Да, платил он седому.
Они криво заулыбались, а я в свою очередь попросил:
— Отдайте шкатулку, у меня хозяин из зарплаты вычтет.
— Ладно, Руслан, отдай ему, — сказал с характерным чеченским акцентом высокий черноволосый парень. Тот, хохотнув, вытащил из рукава и поставил на место коробку, и они удалились. Соседи, наблюдавшие за этой сценой, сказали мне:
— Тебе еще повезло, обычно с концами забирают.
Эти бандиты промышляли еще на Новом Арбате, там они катали наперстки, разыгрывая целый спектакль, я это увидел, когда решил прогуляться за пивком, они как раз обували какую-то женщину с сыном-подростком, мать рыдала, жалея проигранные деньги, а здоровяки с беспристрастными лицами из группы поддержки оттесняли ее мощными плечами, готовя место для очередной жертвы.
— Да-а, слаженно работают ребята, — подумал я, но тут женщина заголосила в полный голос, появилась милиция, и все бандиты растворились в толпе, оставив свою жертву и успокаивающего ее сына без средств к существованию.
— Приехали, посмотрели Москву, как домой-то будут добираться? — думал я, а милиционеры подошли и увели пострадавших, и сразу из толпы появились бандиты, завлекая новых жертв.
— Да тут все кормятся, и менты в том числе, Арбат всем работу дает, — размышлял я, а менты особо зверствовали, когда видели, что торговцы продавали свой товар за валюту, если они ловили с поличным, то за этим следовала конфискация денег в валюте и приличный штраф. Иностранцы никак не могли понять, что за напасть такая, при виде милиции все торговцы отказывались от предлагаемых им долларов, это не укладывалось просто в их иностранном мозгу, они не знали, что есть статья за валютные махинации, хотя менты пользовали лишь этим для того, чтобы пригрозить и отобрать валюту. Торговля у меня шла не особо хорошо, правда, я продал несколько своих работ, которые нарисовал еще давно, ну и блиновских шкатулок тоже реализовал немного, а вот Бориных яиц не продал ни одного, только таскал их туда-обратно, а тут еще бандиты стали наезжать и просить оплату за следующий месяц раньше времени, ну платить-то я им, естественно, не стал, а собрал свои вещички и распрощался с Арбатом, тем более мне эта кочевая жизнь достаточно надоела.
Приехав во Владимир и сдав товар и деньги Блинову с Борей, я стал думать, чем заниматься дальше, на Арбате я заработал шестьдесят долларов, и это в то время были нормальные деньги, но мне их хватило ненадолго, а жить надо было на что-то. И тут мой приятель Затей, моряк торгового флота, плавающий по загранкам, увидев мои шкатулки и брошки, которые я рисовал, предложил реализовать их в ближайшем рейсе, и вы знаете, у него это получилось, он продал всё, что я ему дал, шкатулки по двадцать долларов, а брошки по пять — это были уже большие деньги для меня, нищего художника. И мы решили действовать, я, закупив на оставшиеся деньги заготовок шкатулок и брошек, начал рисовать, чтобы подготовить Затея к следующему рейсу, мечтая, что сильно разбогатею. Чтобы не искушаться и сосредоточиться на работе, я закрылся в своем доме на всю зиму, не выходя на улицу, и предался только рисованию, мать подавала мне еду через окошко в стене, и подкрепившись, я брался опять за работу. К началу весны у меня было нарисовано и отлачено не менее тысячи брошек и около пятидесяти шкатулок, я радостно потирал руки: «Ну теперь я разбогатею», и будущее рисовалось мне в ярких красочных тонах. И вот Затей приехал в отпуск, мы погуляли, попили вина, и я загрузил его и проводил до вокзала, мечтая о скором обогащении. Уже я представлял себя за рулем хорошего автомобиля с красивой девушкой рядом, и я такой крутой, мен трачу деньги направо и налево. Но телеграмма из Мурманска от Затея была как гром среди ясного неба, оказывается, он, отмечая очередной свой день рождения, упал с трапа в пьяном виде на второго помощника капитана, и за это его списали на сушу, и он скоро прибывает во Владимир. Да, это было полнейшее фиаско, крушение всех моих надежд, мечты о скором обогащении рухнули как снежный ком, всю зиму просидел безвылазно, и девушка Оксана, с которой я встречался, охладела ко мне из-за моего добровольного затворничества. Да еще я взял у Затея вперед денег — пятьсот долларов, купил новенькую «Яву», чем теперь отдавать? Короче, облом со всех сторон. И тут Блинов как-то взял меня со своим работником Лехой Туголуковым на вернисаж помогать ему в торговле, он торговал с одного столика, а мы с Лехой с другого, а рядом стояли такие же продавцы с раскладными столиками и разложенными на них шкатулками, как на Арбате почти что, только с той разницей, что цены на этот товар здесь были ниже и покупали его оптовики, которые уже в дальнейшем перепродавали его с выгодой для себя. У нас с Лехой торговля пошла бойко, мы быстро распродали блиновские шкатулки, заработали себе процент с продажи и решили на радостях выпить, сначала мы выпили одну бутылку водки, и торговля у нас пошла еще лучше. А Блинов поднес нам еще шкатулок, которые мы тоже вскоре продали, а на радостях мы пили уже с соседями по торговле, и Андрей был доволен, подсчитывая барыши. В итоге мы хорошо нарезались и во Владимир ехали в тамбуре электрички, развалившись прямо на полу на своих сумках. С утра я проснулся с головной болью и твердым решением продать брошки и шкатулки, которые рисовал для Затея, на Измайловском вернисаже, благо опыт имелся уже.И вот, загрузив сумку товаром, я в компании уже знакомого вам Лехи Туголукова по прозвищу «сорок баксов», Лехи Малышева, здорового малого с глубоко посаженными глазами и отсутствием всякого интеллекта на суровом лице бывшего десантника,Гоши Баранова по прозвищу «Маленький», чернявого паренька небольшого роста с хитрыми глазами. Все они работали у Блинова полировщиками, и он отправил их торговать шкатулками сам, очевидно, ленясь ехать. Мы сели на вечерний поезд до Москвы, и только мы проехали Юрьевец, Леха Малышев хитро подмигнул и достал пузырь водки, все сразу засуетились, достали стаканы и быстро оприходовали его, я выпил у них стопку и больше не стал, помня торговлю в прошлый раз. Пока ехали до Москвы, они выпили еще бутылку и были уже изрядно навеселе, смеясь и вспоминая свои предыдущие пьянки. Когда приехали, я пошел ночевать к своему приятелю Сереге Соловьеву, пообещав ребятам бутылку, если они займут мне место на рынке, на что они с радостью согласились и отправились коротать ночь на вернисаж. Переночевав у Сереги, я часам к семи приехал в Измайлово, мои друзья уже торговали вовсю. Леха Малышев, увидев меня, сразу спросил: «Пузырь принес? Мы место заняли, вставай здесь, рядом с нами».Я отдал им бутылку, купленную по дороге, и, разложившись, начал продавать свой товар, а они, изрядно уже набравшиеся ночью, продолжили свои возлияния. Первым вырубился Леха — «Сорок баксов», он как сидел на маленьком раскладном стульчике, так и упал навзничь вместе с ним, впечатавшись в липкую грязь, образовавшуюся от прошедшего ночью теплого летнего дождичка. Он лежал с выражением блаженства на пьяном лице, уставив глаза в глубокую синь утреннего неба, на него не обращали внимания, его топтали, пинали, но ему было уже все равно, свою дозу кайфа он уже получил. После следующей стопки, потеряв координацию движений, рядом с ним опустился в грязь Гоша — «Маленький», он привалился к Лехе и пытался что-то сказать, но у него получалось только нечленораздельное мычание. На ногах оставался только Леха Малышев, все-таки десантник, не то что эти хлюпики, его сильно мотало, доза алкоголя была все-таки велика даже для десантника, но он мужественно, борясь с опьянением, продавал Блиновские шкатулки, складывая деньги в карман для отчета перед ним. «Сейчас встряхнусь, сейчас встряхнусь», — говорил он, постоянно спотыкаясь о лежащих в грязи Леху и Гошу. «Ой, ребята, вы же на работу приехали, что же вы себя до какого состояния довели», — запричитала какая-то женщина, увидев теплую компанию.Леха и Гоша что-то мычали недовольно, когда Леха Малышев, поматываясь, наступал на них, я ему предложил оттащить их от столика, все равно толку от них нет, они только распугивают покупателей, вызывая у них смех и сожаление. Мы по очереди переместили друзей от столика, поставив их напротив друг друга, закрепив о железные трубы, торчащие из земли, где они, простояв некоторое время, опять повалились на землю. Я распродал почти что все, что привез с собой, заработал около двухсот долларов и решил домой не ехать, а прогуляться по Москве, купить себе какую-нибудь одежду и просто приятно провести время, и, распрощавшись с мутной компанией, я отправился в путь.Домой я приехал на следующий день и довольный от заработанных денег я решил твердо заняться росписью и продажей лаковых шкатулок. Я еще несколько раз за лето ездил на вернисаж уже самостоятельно, продал большую часть работ, которые рисовал для «Затея», конечно, все это реализовывалось гораздо дешевле, чем мы планировали продать за границей, но все равно это лучше, чем ничего. На вырученные деньги я расплатился с долгами, купил заготовок шкатулок разных форм и принялся за работу, сначала я рисовал и отделывал все сам, работа эта была, конечно, нудная и тяжелая и, конечно, грязная, но шкатулки в те годы продавались довольно хорошо, так что работы хватало. Я сдавал шкатулки и расписные яйца еще во Владимире в Успенский собор и в Боголюбский монастырь, ну и, конечно, ездил на вернисаж, не так часто, но раз в два-три месяца я выбирался, конечно.Сначала я ездил на ночном автобусе, чтобы к утру быть на рынке, потом стал договариваться с владимирскими торговцами, которые туда ездили на своих автомобилях, и они за установленную плату довозили меня до места и обратно, потом, когда у меня появился первый мой «Форд», я и сам стал ездить туда, беря попутчиков. Со временем я познакомился со многими владимирцами, которые тоже занимались производством и продажей шкатулок. Некоторые из них сами были художниками, другие же вообще имели об искусстве отдаленное представление и нанимали художников на работу, реализуя их работы на вернисаже с большой прибылью для себя. В то время многие художники рисовали лаковую миниатюру, просто это был реальный шанс что-то заработать. Вот и я встал на этот путь, некоторое время я рисовал только сам, отдавая на отделку свои работы Гоше, маленькому, или Лехе Малышеву, но они злоупотребляли алкоголем и частенько подводили меня. Приходилось перед выездом в Москву доделывать за ними их работу и, ругаясь, собирать, протирать и упаковывать шкатулки в картонные коробочки, а потом измученному и уставшему ехать на вернисаж. Торговля в разные годы начиналась в разное время, сначала мы ездили со своими столиками, раскладываясь на пригорке и платя бандитам небольшую сумму, потом на рынке поставили железные павильоны, и мы разместились в них. Бандитов уже не стало, их заменили здоровые мордастые билетеры-охранники из администрации рынка, они, беря деньги, уже выдавали билетик. Еще они любили ловить подвыпивших торговцев, решивших справить малую нужду где-нибудь за павильонами, это была целая войсковая операция, наверху на горке сидел наблюдатель с биноклем и, увидев нарушителя, по рации связывался с мордоворотами, курсировавшими внизу, они появлялись внезапно сзади не успевшего закончить свое дело бедолаги и, ломая ему руки, выписывали штраф сто рублей. Люди на рынке были, как правило, с деньгами и расплачивались на месте, я уж не знаю, законен ли был такой отъем денег, но он был неплохим заработком для охранников. Я сам так один раз чуть не попался, поленившись идти в туалет, зайдя за свой павильон, но или я быстро закончил, или охранники были не слишком расторопны, но когда они, получив сигнал от наблюдателя, подбежали ко мне, я уже, застегнув штаны, сидел на своем месте, и им ничего не оставалось, как, раздосадованно ругаясь, ретироваться. А когда поставили деревянные резные павильоны в конце девяностых, стали брать штраф и за курение в них, одновременно подняв цены на билеты для торговли. В то время я уже ездил довольно регулярно на вернисаж, наняв художниц, которые мне расписывали шкатулки, мои новые сотрудники Сварин и Шадаев занимались отделкой, а я все это возил на рынок продавать и, получив деньги, выплачивал всем работникам и работницам зарплату. Сергей Сварин жил раньше на поселке, потом переехал, я его длительное время не видел, и он, как-то объявившись, попросил дать ему работу. Я его познакомил с Лехой Горкиным, моим одноклассником, который делал заготовки шкатулок, они сняли полдома на поселке, и работа у них пошла, я сам у них покупал шкатулки и предлагал другим.Потом Сварин загудел и задевал куда-то Лехин станок, очевидно, пропив его. Леха обиделся, и на этом их совместное предприятие распалось. Сварин, попив еще некоторое время, куда-то пропал, но потом пришел трезвый и с большой сумкой, полной шкатулок в белье. «Вот сам начал делать, — похвалился он, — дома сижу и клею, надо тебе недорого?» И назвал цену. Я заплатил ему, и он, воодушевленный, начал работать, принося мне заготовки, которые я отдавал в покраску, а потом и под роспись художникам. Но Сварин периодически впадал в сильные запои, принося мне шкатулки по дешевой цене, лишь бы я дал ему денег и он похмелился. Как-то раз перед моими сборами на вернисаж Сварин ввалился ко мне с мешком за спиной и хриплым голосом изрек: «Помираю, Вовка, спасай, отец родной, бери весь мешок шкатулок. Целую неделю делал, да вот загудел».Я посмотрел заготовки, пахнущие клеем, я обычно брал у него такие рублей по семь-восемь. А денег у меня как раз не было, я надеялся только заработать в Москве. «Ну и сколько хочешь, Серега, за это добро?» «Да бери по пятерке, смотри, какие хорошие», — и он достал из мешка пару шкатулок и протянул мне трясущимися руками. «Давай после Москвы, завтра ближе к вечеру все заберу, сейчас денег нет», — предложил я ему. «Сейчас надо», — захрипел он и затрясся еще сильнее, «сколько есть?» «Да вот рублей семьдесят», — пошарив по карманам, я отдал ему всю наличность. «Забирай по рублю, а еще сделаю», — уже довольный Сварин схватил деньги и, оставив мешок, выскочил на улицу. Я, озадаченный, осмотрел свое приобретение, да, довольно неплохие заготовки, но у меня много их уже, а через неделю Сварин, если трезвый будет, предложит такие же, уже по семь рублей. Я рассказал этот случай на вернисаже, веселя этим знакомых торговцев, а потом и продав весь мешок по пятерке за штуку Леше Козлову, моему приятелю и соседу по торговому месту. А через неделю Сварин пришел опять с мешком.
— Надо еще?
— Почем, по рублю? — уже переспросил я его, улыбаясь.
— Да сейчас по семь, халявы больше не будет, — ответил серьезно трезвый Сварин.
— Да пока не надо, — ответил я ему, подумав про себя: загудишь — опять по рублю притащишь.
— Иди еще кому-нибудь предложи, и Сварин, схватив мешок, пошел продавать свой товар разным художникам, которые во множестве зарабатывали себе на жизнь росписью и продажей шкатулок. Не знаю уж, чего он там продал, но вечером его видели с бутылкой самогона за пазухой и с изрядно полегчавшим мешком, несколько недель его потом не было, а потом он появился ободранный и трясущийся.
— Дай похмелиться, — захрипел он с порога, — отработаю потом, помираю. Я ему предложил отпилить ножовкой кусок нержавейки и сдать в скупку, и, соответственно, получив деньги за принесенную железку, поправить здоровье. Он с энтузиазмом кинулся отпиливать лакомый кусок, но, видимо, терпеть у него уже не было сил, и он, бросив ножовку и схватив весь моток цветного металла, кинулся в скупку, я было припустился за ним, да где там, разве догонишь… А через час он мне уже попался на улице, ноги его плохо слушались, его мотало из стороны в сторону, а из штанов торчала еще бутылка самогона.
— Спас, не дал помереть, отец родной, прости, не удержался, всё сдал, мочи больше не было терпеть, я тебе шкатулками отдам потом. Оклемаюсь, отработаю. Но работать он никак не мог начать, вино было сильнее его, и я решил познакомить его с Лешей «Костромой», хотя он тоже периодически впадал в запои, но шкатулки делал качественные и имел хороший сбыт среди художников и торговцев этим товаром. Он жил один на первом этаже двухэтажного дома на улице Фейгина, жена с маленьким сыном по причине его необузданного пьянства ушла от него, и он пустился во все тяжкие, устраивая в своей холостяцкой квартире лихие кутежи, пугая соседей полуночными воплями. Парень он был видный, высокий, с темными вьющимися волосами, но вино не щадило его и накладывало свой отпечаток на его внешность, темные глаза его помутнели, кудри засалились, и сам он как-то сгорбился и осунулся, превращаясь из здорового красавца в законченного алкоголика. Он постепенно опустился, пропивая вещи и соления, любовно заготовленные его женой из дома. И вот в это время я их и познакомил со Свариным, они быстро нашли общий язык и принялись за работу, дополняя друг друга, но идиллия длилась недолго, после первой же партии удачно проданных шкатулок они загудели уже вместе. Леха барствовал, швыряя деньги направо и налево, угощая случайных собутыльников вином и закуской и посылая Сварина в магазин за спиртным и вызывая этими действиями его недовольство. Деньги, как правило, быстро кончались, и они, охая и ахая, трясущимися руками принимались вновь за работу, оба они были довольно трудолюбивыми и толковыми работниками, но страсть к зеленому змию, конечно, губила все их благие начинания, и после очередной продажи шкатулок они впадали во все более сильные запои и все дольше выходили из них, занимая и беря авансы у заказчиков. Постепенно цикл их работы уменьшался до одного дня, они сколько могли делали за день, Сварин обтачивал заготовки в сарае на наждаке, а Леша, трясясь, склеивал их и, прокалывая пальцы, вставлял петли. И вечером, собрав еще непросохшие шкатулки, они шли с ними, пытаясь их продать, лишь бы получить деньги на вино и закуску, а продав, шли с вином и снедью пировать до полуночи, чтобы наутро с головной болью вновь приниматься за работу. Я как-то заехал к ним с Шадаевым, который отделывал мне шкатулки и возил меня на своих гнилых «Жигулях»-пятерке, он закодировался и не пил уже третий месяц, поэтому смотрел на Сварина и Лешу Кострому с большим осуждением. И вот мы заходим к ним и видим такую картину: квартира абсолютно пустая, только в углу стоит полуразваленная кровать и рядом навалена куча тряпья. Сварин с Лешей сидят на кухне и смотрят друг на друга мутными глазами, поздоровавшись, я спросил, где у них вся мебель?
— Пропили, — коротко ответил Леша. — А радио забыли, — сказал он задумчиво, глядя на унылую ободранную стену и одиноко висящий на ней репродуктор, и вдруг оживился.
— Петрович, бери рамки у нас, гляди сколько, все равно мы станок пропили.
— На чем же вы теперь точить будете? — спросил я их.
— Да выкупим потом, бери рамки по дешевке, тут их штук пятьсот будет.Тут я сделаю краткое отступление и поясню, что это за рамки такие. А рамки — это составляющая шкатулки, полоска картона, обильно смазанная клеем, наматывается на деревянную болванку любой формы, принимает, собственно, эту форму, а затем снимается, и к верху и низу рамки приклеивается кусок двп, обтачивается с оставлением бортика, рамка пилится на две части, так и получаются две части шкатулки, потом вставляются петли, и все это собирается, и заготовка шкатулки в белье готова. А Леха мне предлагал только рамки, на некоторых, правда, были наклеены куски двп и даже обточены, но все равно, что я с ними буду делать? И, видя мое сомнение, Леха с мольбой взревел:
— Бери, Петрович, по два рубля за штуку.Да у меня денег с собой столько нет, сказал я ему и хотел уйти, но он схватил меня за рукав.
— Сколько есть?
— Ну есть рублей четыреста.
— А-а.Забирай все, — захрипел Леха и выпучил глаза. Сварин пытался его остановить, предлагал ему лучше сделать все шкатулки и продать за нормальную цену. Да где там, Леха, увидев у меня в руке деньги, зашевелил усами и еще раз прохрипел:
- Забирай всё,- потом повернулся к Сварину и, глядя с высоты своего роста на него, начал трясти его за воротник и совать ему скомканные купюры, которые получил от меня.
- Иди за красненьким, иди за красненьким, помираю,приговаривал он, тряся Сварина.Только быстрее давай,и Сварин нетвердой походкой побрел к выходу за очередной порцией краснухи, которую так любил Леха, да и сам он тоже не брезговал, хотя предпочитал напитки покрепче, а мы в это время собрали всё, что я приобрел, и погрузили в машину, естественно, ничего они потом у меня не выкупили, пропив эти деньги и поняв, что из дома выносить больше ничего, они уехали в деревню куда-то под Вязники, где жила Лешина мать с его братьями, и там продолжили свою деятельность по изготовлению и продаже шкатулок. Но вскоре Сварин вернулся оттуда недовольный, там Лешин брат, который стал ими руководить, заставлял его много работать, а наливал и платил мало, ему, конечно, такая жизнь была не по душе, и он пришел опять ко мне. Шадаев к этому времени уже раскодировался и не справлялся с отделкой, периодически пропадая и появляясь только для того, чтобы выпросить деньги на опохмел и обещая отработать. Меня такое положение дел категорически не устраивало, и я решил взять Сварина в помощники, взяв слово с него, что вместе они выпивать будут только немного, когда работают, а после продажи шкатулок на вернисаже я им выплачиваю зарплату, и они отпиваются уже по-настоящему, а через два дня начинаем работать опять. Я рисую,они делают всё остальное. На том и порешили. Ездил я на вернисаж, как и раньше, по средам, ночью часа в три мы выезжали из Владимира на машине с кем-то из торговцев, иногда я ездил сам на своем первом «Форде» и брал пассажиров до вернисажа и обратно, особенно со мной любил ездить мой сосед по месту Леша Козлов(Козлик) — небольшого роста светловолосый паренек с немного навыкате бесцветными глазами и всё время в состоянии легкого подпития. Они занимались росписью и продажей шкатулок совместно с женой — худой и некрасивой дамой с шепелявым голосом. Она занималась творчеством, рисовали также и наемные художники, а Леша занимался отделкой, воняя лаком на маленькой кухонке своей однокомнатной квартирки, а выходя проветриться или прогуляться с собакой, он всегда заходил в рюмочную выпить сто грамм водки с томатным соком. Это была его многолетняя привычка, он как-то болел с утра после обильных возлияний и, не выдерживая мук страждущего организма, зашел в рюмочную и выпил. После этого остановиться он уже не мог, и каждое утро он шел в рюмочную, и повторяя эти заходы несколько раз в день, но пьяным он не был, только с каждым возлиянием глаза его стекленели всё больше и больше. Хотя с работой он справлялся, торгуя каждую неделю на вернисаже и немало пополняя этим семейный бюджет и радуя доходами свою худосочную жену. Торговля у Леши шла неплохо, работы у него были хорошие, в этом была большая заслуга супруги, но идиллия длилась недолго, Алексей, кроме алкоголизма, был весьма охоч до женского пола, приударяя за молоденькими художницами, которые трудились на супружескую пару. И через некоторое время он серьезно увлекся троюродной сестрой своей жены, которая была моложе его лет на двадцать. Радостный и воодушевленный он рассказывал мне о страстных свиданиях, проведенных с молодухой, но выпивать он не переставал и, потеряв бдительность, взял молодую любовницу на вернисаж, где, не скрывая свои чувства, они, обнимаясь и целуясь, забывали обо всем, глядя друг на друга влюбленными глазами. И на следующий день «Козлиха» — так в художественной среде звали Лешину супругу — узнала от возмущенных доброжелателей с вернисажа о супружеской неверности и сразу приняла меры. Дама она была решительная и простить «Козлика»,как она ласково его называла, не смогла, забрав дочку, она ушла к матери, прервав все отношения. А так как отношения у них были не только супружеские, но и деловые, совместное предприятие по производству и продаже шкатулок у них рухнуло, Леша, распродав остатки шкатулок, новые уже создать не мог, просто разучившись рисовать от длительных возлияний, новая пассия его тоже не могла конкурировать по степени мастерства с бывшей женой, художники разбрелись — платить им Алексей не мог.Правда, он несколько раз еще появлялся пьяненький на вернисаже с работами, которые нарисовала его новая подруга, но это были лишь жалкие осколки былого успеха, а потом он и вовсе пропал, впоследствии он даже женился, и я его даже расписывал на своем «Форде», квартиру они с супругой продали и поделили деньги, и он обосновался у молодой жены в Собинке, а потом и там что-то у него не заладилось, и он уехал на родину в Галич, где и отдал Богу душу, очевидно, так и не преодолев неуемную тягу к алкоголю.
Другим моим постоянным пассажиром был Леша Малышев(Малыш), уже упоминавшийся в моем повествовании, он, работая отделочником шкатулок, очевидно, проникся любовью к искусству и сам понемногу стал разрисовывать шкатулочки, сюжеты его не отличались разнообразием, обычно он ваял разнообразные тройки, которые срисовывал с федоскинских каталогов, как, впрочем, и все остальные художники, которые торговали на вернисаже. Еще его любимой темой были разные пейзажики с какими-то внеземными деревьями, ездил он, конечно, нечасто, но зато каждая его поездка превращалась в какое-то трагикомическое шоу. Выпивая по своей давней привычке уже с вечера, он продолжал делать это и в поездке, и к открытию вернисажа уже был в изрядном подпитии, болтая всякую чушь и шарахаясь из стороны в сторону, роняя свои шкатулки и веселя этим соседских торговцев и покупателей, которые, впрочем, слушая его байки и смеясь, раскупали его марсианские пейзажи и веселые лубочные тройки как горячие пирожки, тем более Леха цены не ломил и, продавая всё быстро, после открытия вернисажа оказывался предоставлен сам себе, мотаясь по аллее, еле переставляя ноги и ведя беседы со знакомыми торговцами, пока его не отводили спать в машину. Как-то я их вез вместе с Лешей Козловым на заднем сидении своего «Форда», и, возвращаясь домой во Владимир, мы купили несколько ящиков водки, которую по дешевке предлагали множественные торговцы с характерным кавказским акцентом. Два Алексея, уже изрядно выпив, взяли в дорогу ящик на двоих и сразу решили опробывать напиток, откупорив одну бутылку, пригубив по нескольку глотков, они где-то около сорока минут находились в полной прострации, ничего не говоря и лишь глядя друг на друга мутными глазами. Потом, протрясясь по дороге домой, они зашевелились, ища недопитую бутылку, но она уже безвозвратно вытекла мне в заднее сидение, намочив им штаны. Сокрушаясь о пролитом напитке, они открыли второй пузырь и, сделав по нескольку глотков, опять впали в прострацию и вылив опять водку мне в сидение. Довезя их до дому, я еле выгрузил их из машины, помогая собирать разбросанные в салоне шкатулки вперемешку с закуской.
Иногда со мной ездили два друга, Володя Елфимов(Пиф) и Саня Гордеев(Гордей). Пиф, высокий мужчина средних лет с типичным лицом закоренелого алкоголика и дебошира, раньше на вернисаж ездил редко, ездил его младший брат, писавший святые лики на шкатулочках и удачно продававший их здесь. Как-то я возвращался с вернисажа на своем «Форде» и у меня развалился подшипник в рулевой рейке, руль заклинило, и провернуть его, чтобы войти в поворот, мы могли только вдвоем. Я решил рискнуть и ехать во Владимир, не ремонтироваться же в Москве, где отдашь все деньги, что заработал на вернисаже, помогал мне крутить руль мой приятель Костя, про него я расскажу позднее, сзади места были, и я предложил Пифу-младшему присоединиться к нашей компании, и мне бы лишний стольник за дорогу бы не помешал, но он, видя состояние моей машины, не поехал, а решил ехать на автобусе. А мы тронулись в путь и, с трудом преодолевая московские повороты, гремя паленой водкой, которую я набрал в большом количестве, чтобы немного заработать, ехали по Москве, крутя руль с Костей вдвоем и отчаянно сигналя. Ну вот, наконец, мы, преодолев несколько поворотов, выехали на шоссе Энтузиастов, а это уже прямая дорога к дому, и я, вытерев пот со лба, немного расслабился, по прямой машина меня слушалась, позволяя немного поворачивать. Добравшись до дома благополучно, я через пару дней узнал, что Пиф-младший попал под машину недалеко от своего дома в Юрьевце и погиб. Вот такие вот коллизии судьбы, думал я, со мной побоялся ехать на моем неисправном авто, а дома, переходя дорогу, попал под тяжелый автомобиль марки «Форд-Скорпио».
После гибели брата Пиф-старший стал ездить на вернисаж сам, возя шкатулочки, которые ему расписывали разные художники и которые он отделывал сам. Он тоже обычно начинал выпивать с вечера и, продолжая это делать на вернисаже, доходил там до нужной кондиции, несколько раз он попадал по пьяни в разные неприятные ситуации, пару раз его грабили на Щелковском автовокзале. Один раз в туалете его ударили чем-то тяжелым по голове и забрали сумку с непроданными шкатулками и вытащив из кармана честно заработанные деньги, в другой раз он очухался в подъезде рядом с автовокзалом, также без сумки и денег, вспоминая только что выпивал со случайными собутыльниками в кафе рядом с вокзалом и добираясь на разных электричках без копейки денег потом домой. А как-то мы возвращались на машине Вовы-маленького из Москвы, и на середине пути на какой-то безымянной заправке решили сделать остановку и поразмять затекшие ноги, Пиф, ехавший с нами, как всегда изрядно выпивший, тоже вышел прогуляться и… пропал. Мы его везде искали, ходили в близлежащее кафе и лесок, спрашивали у кавказцев, торговавших арбузами, но все тщетно, и мы продолжили путь без него. А потом я узнал у него, что он как-то оказался в другой машине, сев к каким-то нерусским на заправке, и которые, сняв с него джинсовую куртку со всей зарплатой, выкинули под обочину, где он, проспавшись и с трудом  вспоминая что с ним произошло стал на попутках добираться до Владимира.Еще как то зимой мы с ним ездили в Москву на автобусе,я набрал там заготовки деревянных яиц,готовясь расписать их Святыми ликами на Пасху,а он продавал как обычно шкатулки.Согреваясь от зимнего холода мы выпили с ним пару бутылок водки,а третью взяли в автобус отправляющийся прямо от вернисажа до Мстеры через Владимир.Заплатив водителю и расположившись на заднем сидении теплого Икаруса мы под характерное оканье мстерских торговцев и торговок стали цедить третий пузырь,и выпив его до конца изрядно окосели,нам бы задремать под убаюкивающее урчание двигателя и добраться так до дома.Но нет,алкоголь бродил в наших беспокойных организмах и требовал продолжения и вот мы потеряв всякую бдительность закурили что бы усугубить кайф от выпитой водки,но этого не поняли сидевшие рядом мстерские торговки,они враз все проснулись и заголосили сильно окая своим володимирским говором.Мы же с Пифом оскорбленные этой деревенщиной и посылая их подальше ринулись к выходу,благо автобус стоял в громадной пробке где-то около Ногинска.Сойдя на дорогу мы накурились вдоволь,но я в отличии от Пифа все-таки сообразил, покурить то мы покурили,но как нам дальше добираться?А моего собутыльника это волновало кажется меньше всего,сначала мы решили вернуться,но мстерский Икарус затерялся где-то в громадной пробке,потом мы решили искать станцию что-бы добраться на электричке,но станции тоже не было видно.И вот блуждая между дымящими машинами стоявшими в три ряда и выбрасывающими в морозный ночной воздух выхлопные газы мы наткнулись на придорожное кафе,увидев которое Пиф забыл что нам надо добираться до дому и изрек глубокомысленно.-Пойдем нажремся!Я ему конечно возразил и соображая остатками разума предложил.-Давай до дома доберемся и лучше там нажремся.Но его было уже не остановить,он ринулся в кафе,а я уныло побрел мимо машин и показывая водителям жестами что мне надо добраться в сторону Владимира.Никто меня не сажал и я прошел около километра и окончательно замерз,пока ребята из пассажирской ,,Газели,, с нижегородским номерами не посадили меня к себе.Они быстро довезли меня прямо до дома проехав по центру ночного Владимира и высадив меня направились в Нижний Новгород.А наутро когда я разбирал измайловские заготовки деревянных яиц, смакуя водочку мелкими стопочками и вдруг услышал через открытую форточку громкие вопли,выглянув я увидел Пифа с красной физиономией,я пригласил его,налил стопку и он рассказал что два раза его забирали в вытрезвитель в Ногинске,зарплаты и сумки со шкатулками при нем конечно не было… Он спросил не отдавал ли мне эти две вещи.У него была такая привычка,наученный горьким опытом он старался передать заработанные деньги надежным людям,чтобы они сохранили их и отдали ему когда он отрезвеет.- Конечно, не отдавал, - успокоил я его.
- Я ведь тоже вчера был не совсем надежен.
- Бля, менты ногинские вытащили, наверное, и сумку забрали, а у меня лак там паркетный и заготовок я еще покупал, да с десяток коробок непроданных, - сокрушался он.
- Да ты уж всю трассу от вернисажа до Владимира снабдил своими коробками, все имеют уже твои шкатулки, от мента до бомжа вокзального, наверное, - пытался пошутить я. Но Пиф уже чего-то задумал, он посмотрел на меня своими красными глазами и изрек кратко: «Давай нажремся». Отказать ему я не мог и поддержал своего друга, поддержал я его по полной программе, где мы только не пили, куда-то ездили на такси с какими-то молодыми девчатами, несколько раз к кому-то заходили, где-то занимали деньги и опять распивали, потом наши пути с Пифом разошлись, и очнулся я в вытрезвителе, на мое счастье, не в Ногинском, а в своем родном Владимирском, который на Собачьем поселке. Не помню, где мы расстались с Пифом, помню только, что менты нагло вытащили три сотни, которые я взял у шурина за проданную ему картину, но они, правда, оказались не совсем зверями, поделили по-братски. Двести забрали себе — правильно, зачем пьяному деньги, полтинник ушел за казенную койку в вытрезвителе, и полтинник они мне вернули на опохмел, наверное… Всё по справедливости…
Вот такие у меня были попутчики. Ах да, иногда с нами ездил и Саня Гордеев, высокий худощавый парень, отдаленно напоминающий артиста Олега Даля, в поездке в Москву он всегда был серьезен и сосредоточен, но только разложив свои шкатулки на своем месте и начав их распродавать, он кардинально менялся, а происходило это после нескольких походов в палатку, где он выпивал и закусывал. Я делил с ним много раз место на двоих и частенько выслушивал его советы по продаже шкатулок и недовольство по поводу дешевизны моего товара.
- Надо цену держать, - горячо утверждал Саня, - они знаешь сколько ломят, берут у нас за копейки и ставят в десять раз дороже.
- А мы пашем, пашем на этих. И он с ненавистью смотрел в сторону бегающих по торговым рядам перекупщиков.
И как-то раз, когда я уже завязывал с продажей шкатулок на вернисаже, чтобы побыстрее избавиться от большой сумки шкатулок, я решил продать ее целиком тысяч за пять рублей, это было очень дешево, и Саня, сильно ругая меня за дешевизну, захотел купить всё сам, чтобы перепродать, но денег у него не было, и он лишь суетливо бегал в рюмочную и возбужденно предлагал подождать, но торговля у него не шла, как, впрочем, и у меня, а в долг ему никто не давал. Мне же решительно были нужны деньги, и резона везти назад непроданный товар мне не было, да мне матрешки заказал еще сосед по поселку, он уезжал куда-то за кордон, и ему нужны были сувениры. И вот мое терпение лопнуло, и я начал предлагать шкатулки оптом за фиксированные пять тысяч, и покупатель нашелся быстро. Это был представительный мужчина по прозвищу «Маяковка», названный так, очевидно, по месторасположению его офиса близ одноименной станции метро, он ходил по рядам всегда ближе к закрытию вернисажа с огромными баулами, которые тащили за ним его помощники, скупал шкатулки он всегда по дешевке, но брал много, и я ему частенько отдавал их, чтобы не ехать домой пустым. Я ему показал товар, он зашел к нам за прилавок, очевидно не веря мне, стал рассматривать и пересчитывать коробки. Но этого не выдержал разгоряченный Гордей, который где-то пропадал, он ворвался за прилавок, тряся тремя тысячными купюрами и сгребая мои шкатулки к себе и вопя: «Всё, всё продано, я всё забираю, всё мое, мое».
Я пытался остановить его и объяснить, что всё уже поздно, он спохватился, и сделка совершена, но где там. Они с «Маяковкой», хватая друг друга за грудки, выкатились на аллею и стали мутузить друг друга, подкрепляя это действие отборными ругательствами. Вокруг собрались любопытные, наблюдая за происходящим, да, такое тут случалось редко, и то только когда приезжал Костя… Но о нем я расскажу чуть позже…
- Вот это фурор, \- красиво я ухожу с вернисажа, где провел столько лет.
За мои шкатулки дерутся, вот это признание для художника. Лучшего и не пожелаешь.
Гордясь собой, думал я, глядя на возбужденных оппонентов. Конечно, их быстро разняли, и они лишь лениво переругивались, пока «Маяковка» собирал мои шкатулки в баул. Я же, получив деньги и закупив матрешек, ретировался во Владимирпод недобрые взгляды Гордея.
Парень он, конечно, был безобидный, но это когда трезвый, конечно, но я его таким, правда, не видел, на вернисаже он всегда пребывал в подпитии, задирая и шутя без умолку со знакомыми торговцами. На обратном пути он безобразничал в машине, приставая к попутчикам и водителю, за что был даже бит пассажирами несколько раз. Помню случай, когда мы возвращались из Москвы на «девятке» с Вовой-маленьким за рулем. Я сидел сбоку от Вовы, а сзади бубнили Пиф с Гордеем, я задремал, но вдруг сзади раздался победный вопль и звуки борьбы, я оглянулся и увидел, что Пиф душит Гордея. Испуганный Вова остановил машину, и собутыльники, открыв дверь, выкатились сначала на обочину, а затем в пылу борьбы сползли в придорожную канаву, и там Пиф, схватив за волосы побежденного Гордея, макал его пьяной физиономией в болотную лужицу. Саня, видимо, запомнил эту обиду, и в следующий раз, через некоторое время, когда мы всей компанией возвращались на микроавтобусе Блинова, он вдоволь поиздевался над Пифом. Пиф, изрядно набравшись на вернисаже, не мог за себя постоять, и Гордей, весело гогоча, навешивал ему оплеуху за оплеухой. А Пиф покорно принимал затрещины и лишь раскачивался из стороны в сторону, добродушно мыча и не понимая происходящего.
Кстати, о Косте, я заинтриговал читателя немного…Костя был высокий, жилистый парень, родом из Юрьев-Польского района, женившись во Владимире, он и осел здесь, у супруги была маленькая квартирка в военном городке, где Костя и ваял свои произведения, он рисовал только под Палех, выводя своими сбитыми от постоянных драк руками тончайшие узоры.
Костя любил рисовать так же, как и драться, и в свободное от рисования время он это и делал постоянно, стоило ему выпить, и его уже было не остановить. Он дрался везде, где только можно, даже мне удалось с ним немного помахать руками, к счастью, это был только единичный случай, а так у нас с ним были добрые приятельские отношения. Я иногда заказывал ему работы, но он был загружен ею и без меня, и я, не надоедая ему, давал только расписывать тончайшими вензелями растительные орнаменты на бортах шкатулок, но и иногда он мне рисовал два своих любимых сюжета: «Жар-Птица» и «Св. Георгий убивает змея». Эти сюжеты он ваял десятками разным заказчикам, а я, помнится, выменял с десяток «Георгиев» на старый боксерский мешок, который долго пылился у меня в сарае. Костя потом повесил его в гараже и в свободное от рисования и запоев время метелил его своими кулачищами… На вернисаж его по понятным причинам брали неохотно, и лишь я, когда ехал один за рулем своего старенького «Форда», брал его в качестве попутчика, да и то, чтобы было повеселее ехать. Один раз, как я рассказывал выше, он здорово помог мне, крутя руль, когда у меня заклинило руль из-за развалившегося подшипника, а второй раз мы приехали, и я, разложив товар, занялся торговлей и потерял Костю из видимости, увидел я его только тогда, когда на аллее между торговыми рядами возникла драка, Костя сцепился с каким-то небольшим усатым мужичком, с которым он распивал где-то за прилавком. Их сразу разняли, но Костя успел своим отточенным до автоматизма прямым в голову сломать собутыльнику нос, потом они, правда, помирились, нос его сопернику перевязали, и они дальше продолжили свои возлияния.
Вы думаете, вот такие на вернисаж ездили алкоголики, которым только и надо продать шкатулки и тут же эти деньги пропить? Конечно же, это не так, даже и ребята, которые здесь выпивали, не были такими, здесь они просто расслаблялись, работая целую неделю с утра до ночи в своих мастерских и готовясь к поездке.
На вернисаже я присутствовал девять лет, с 1993 по 2002 годы, и всегда старался что-то продать, даже по дешевке, меня ведь ждали с зарплатой художницы, которые на следующий день приносили работы, и мои верные сотрудники Сварин с Шадаевым мечтали быстрей получить гонорар за сделанный труд, чтобы быстрей пропить его и снова начать трудиться. Они меня ждали около мастерской с утра уже обычно, хотя я приезжал с вернисажа ближе к вечеру, скрашивая часы ожидания, они ходили занимать самогонку к Ольге Строкиной или еще к тому, кто отпускал им в долг, клятвенно божась к вечеру принести деньги за отпущенное спиртное и обещая взять еще. Но Строкина давала им только одну бутылку, которую они по своей давней привычке выпивали в два захода, ничем не закусывая, а ждать приходилось еще долго, и они ходили, выпрашивая опять, и если у них это получалось, то ждали они меня, как правило, в канаве около дома или в разобранном кузове от «Форда», лежащем на боку около палисадника. Я же, когда возвращался, старался не потревожить их и пройти незамеченным в мастерскую и, оставив там остатки непроданных шкатулок, уйти домой. Ну где там!
Только стоило мне подъехать и начать выгружать сумки, из канавы показывались две лохматые головы. Я проходил в мастерскую, а мои верные сотрудники, выбравшись из кузова, следовали за мной, я выдавал им зарплату, и они сразу бежали к самогонщикам раздавать долги и брать новую порцию допинга, на котором они плотно сидели.
Сейчас я вспоминаю один случай, я как-то приехал с вернисажа в легком подпитии и хорошем настроении по поводу удачной реализации своих шкатулок. И решил я премировать моих друзей лишней сотней, которую они сразу решили пропить, быстро сбегав за самогоном и взяв две поллитровки, они приступили к дегустации прямо в мастерской. Присев на краешек дивана, они разлили бутылку в два граненых стакана и залпом выпили их, даже не поморщившись. Закуски у них не было, они лишь уткнулись друг другу в голову и занюхали запах вонючего самогона. Потом они выкурили по сигаретке и опять разлили пойло по стаканам. Тут зашел еще Сережа по прозвищу «Усугутик», он жил на поселке и производил заготовки шкатулок, я иногда покупал у него их и, рассчитавшись с ним, предложил ему подзаработать, вынося из дома Сварина с Шадаевым, когда они не смогут сами передвигаться, и уложить их на место их постоянной лежки в кузов «Форда», пообещав ему десять рублей за работу.Костя был высокий, жилистый парень, родом из Юрьев-Польского района, женившись во Владимире, он и осел здесь, у супруги была маленькая квартирка в военном городке, где Костя и ваял свои произведения, он рисовал только под Палех, выводя своими сбитыми от постоянных драк руками тончайшие узоры.
Костя любил рисовать так же, как и драться, и в свободное от рисования время он это и делал постоянно, стоило ему выпить, и его уже было не остановить. Он дрался везде, где только можно, даже мне удалось с ним немного помахать руками, к счастью, это был только единичный случай, а так у нас с ним были добрые приятельские отношения. Я иногда заказывал ему работы, но он был загружен ею и без меня, и я, не надоедая ему, давал только расписывать тончайшими вензелями растительные орнаменты на бортах шкатулок, но и иногда он мне рисовал два своих любимых сюжета: «Жар-Птица» и «Св. Георгий убивает змея». Эти сюжеты он ваял десятками разным заказчикам, а я, помнится, выменял с десяток «Георгиев» на старый боксерский мешок, который долго пылился у меня в сарае. Костя потом повесил его в гараже и в свободное от рисования и запоев время метелил его своими кулачищами… На вернисаж его по понятным причинам брали неохотно, и лишь я, когда ехал один за рулем своего старенького «Форда», брал его в качестве попутчика, да и то, чтобы было повеселее ехать. Один раз, как я рассказывал выше, он здорово помог мне, крутя руль, когда у меня заклинило руль из-за развалившегося подшипника, а второй раз мы приехали, и я, разложив товар, занялся торговлей и потерял Костю из видимости, увидел я его только тогда, когда на аллее между торговыми рядами возникла драка, Костя сцепился с каким-то небольшим усатым мужичком, с которым он распивал где-то за прилавком. Их сразу разняли, но Костя успел своим отточенным до автоматизма прямым в голову сломать собутыльнику нос, потом они, правда, помирились, нос его сопернику перевязали, и они дальше продолжили свои возлияния.
Вы думаете, вот такие на вернисаж ездили алкоголики, которым только и надо продать шкатулки и тут же эти деньги пропить? Конечно же, это не так, даже и ребята, которые здесь выпивали, не были такими, здесь они просто расслаблялись, работая целую неделю с утра до ночи в своих мастерских и готовясь к поездке.
На вернисаже я присутствовал девять лет, с 1993 по 2002 годы, и всегда старался что-то продать, даже по дешевке, меня ведь ждали с зарплатой художницы, которые на следующий день приносили работы, и мои верные сотрудники Сварин с Шадаевым мечтали быстрей получить гонорар за сделанный труд, чтобы быстрей пропить его и снова начать трудиться. Они меня ждали около мастерской с утра уже обычно, хотя я приезжал с вернисажа ближе к вечеру, скрашивая часы ожидания, они ходили занимать самогонку к Ольге Строкиной или еще к тому, кто отпускал им в долг, клятвенно божась к вечеру принести деньги за отпущенное спиртное и обещая взять еще. Но Строкина давала им только одну бутылку, которую они по своей давней привычке выпивали в два захода, ничем не закусывая, а ждать приходилось еще долго, и они ходили, выпрашивая опять, и если у них это получалось, то ждали они меня, как правило, в канаве около дома или в разобранном кузове от «Форда», лежащем на боку около палисадника. Я же, когда возвращался, старался не потревожить их и пройти незамеченным в мастерскую и, оставив там остатки непроданных шкатулок, уйти домой. Ну где там!
Только стоило мне подъехать и начать выгружать сумки, из канавы показывались две лохматые головы. Я проходил в мастерскую, а мои верные сотрудники, выбравшись из кузова, следовали за мной, я выдавал им зарплату, и они сразу бежали к самогонщикам раздавать долги и брать новую порцию допинга, на котором они плотно сидели.
Сейчас я вспоминаю один случай, я как-то приехал с вернисажа в легком подпитии и хорошем настроении по поводу удачной реализации своих шкатулок. И решил я премировать моих друзей лишней сотней, которую они сразу решили пропить, быстро сбегав за самогоном и взяв две поллитровки, они приступили к дегустации прямо в мастерской. Присев на краешек дивана, они разлили бутылку в два граненых стакана и залпом выпили их, даже не поморщившись. Закуски у них не было, они лишь уткнулись друг другу в голову и занюхали запах вонючего самогона. Потом они выкурили по сигаретке и опять разлили пойло по стаканам. Тут зашел еще Сережа по прозвищу «Усугутик», он жил на поселке и производил заготовки шкатулок, я иногда покупал у него их и, рассчитавшись с ним, предложил ему подзаработать, вынося из дома Сварина с Шадаевым, когда они не смогут сами передвигаться, и уложить их на место их постоянной лежки в кузов «Форда», пообещав ему десять рублей за работу.Сережа подрабатывал так уже не в первый раз, таская этих бедолаг с места на место. Я, посмотрев на часы и прикинув, через какое время они вырубятся, попросил зайти Сережу минут через сорок, а в это время мои друзья, допив пойло, смотрели друг на друга мутными глазами, потом, еще раз закурив, они стали раскачиваться и пускать слюни, а потом и вовсе повалились с дивана на пол, упав друг на друга. А через некоторое время их вынес Сережа и, довольный заработанной десяткой, удалился. Парень он был довольно крупный, и эта работа ему явно нравилась, он даже ждал иногда меня из Москвы вместе с моими сотрудниками, чтобы потом уложить их в кузов и радоваться заработанной десятке.
Во время работы я, конечно, не допускал таких вольностей, следя за ними и не давая им напиваться допьяна, но иногда они, конечно, подводили меня, и мне самому приходилось всё доделывать самому, не спать ночь, полируя и собирая шкатулки. Такие сбои мне надоели, и я выгнал их и взял на работу двух молодых пареньков, которые быстро научились и работали неплохо целый год, почти что до того времени, пока я не завязал с продажей и изготовлением лаковых шкатулок. То есть до конца я, конечно, не завязал, просто делать стал меньше шкатулок, да и на вернисаже стал появляться всё реже и реже, предпочитая реализовывать свое творчество недалеко от дома. Конечно, я и раньше носил на продажу расписные яйца с ликами Богородицы и Спасителя в наш Владимирский Успенский собор, которые я готовил, как правило, к Пасхе. Заранее я покупал на вернисаже деревянные заготовки яиц и подставки под них в форме рюмочек. Всем этим добром торговали приезжие бабы и мужики из Нижегородской области, где они всей деревней точили яйца, матрёшки и другие точеные изделия. Они занимали на вернисаже целый ряд правее от входа, где, сидя среди мешков со своим деревянным скарбом, характерно окая, наперебой предлагали свой товар. Я обычно затоваривался у глуховатой бабки, цены у нее были приемлемые, и я набирал у нее в мешок деревянные заготовки, обычно считая сам, так как товар у нее шел нарасхват и она не могла уделять мне много времени. Отсчитав положенное количество яиц и подставок, ну прибавив, конечно, немного, я рассчитывался и тащил мешок до машины. А дома уже я натыкал яйца на булавки и, окуная их в морилку, развешивал на прибитые специально для этого гвоздики. Ну а потом я их предварительно зашкуривал и приступал к росписи святых, рисовал я их поэтапно, по типу того, как пишут иконы, торопился, конечно, чтобы успеть к Пасхе. Ну а закончив роспись, я их отлачивал маслянным лаком в два слоя, также нанизывая на булавки и развешивая рядами в мастерской, которую оборудовал во дворе дома. После того как лак начинал подсыхать, я снимал капельку еще не засохшего лака с низа яйца и, довольный завершенной работой, оставлял их сушиться на несколько дней. Ну а когда яйца, повисев недельку-полторы, окончательно высыхали, я снимал их и упаковывал в пакетики, это была самая приятная и окончательная часть большой работы. После я всё укладывал в сумку и нес яйца сначала в Успенский собор к Соне, которая заведовала там лавкой, потом в последующие годы я снабжал еще и Георгиевский храм на Студенной горе, ну и, конечно, отдавал на церковь Покрова на Нерли. Это повторялось из года в год, и, конечно, я по-детски радовался Светлому Воскресению, получая от этого прибыль. А когда я прекратил ездить на вернисаж с шкатулками, я сдавал их только здесь, во Владимире, делая понемногу и разнося по разным сувенирным магазинчикам и церквям. Больше всех я делал, конечно, для отца Иеронима, который в конце девяностых годов заведовал Боголюбским монастырем, я даже числился там художником, и об этом у меня есть запись в трудовой книжке. Иероним очень любил, когда я скидывал ему цену на свой товар, он даже рассчитывался со мной сразу по этому поводу, терпеливо отсчитывая купюры, тщательно перебирая их. Мне тоже было от этого радостно, я даже первого «Форда» своего купил благодаря ему, правда, пахал всё лето безвылазно, рисуя шкатулки, брошки и яйца, но и получил от него сразу около трех тысяч долларов, сразу приобретя машину и чему был несказанно рад первое время. Да и в последующее время Боголюбский монастырь был постоянным источником моего дохода, не давая пропасть мне в мутных рыночных отношениях девяностых годов, я в течение многих лет относил туда на продажу свои произведения, которые распродавались всевозможным туристам. Работа мне такая нравилась, зимой, когда торговля шла не особенно, я трудился не покладая рук, готовя свой товар к летнему сезону, многие туристы, которые посещали в те годы эти места, наверняка имеют у себя мои шкатулочки и пасхальные яйца, которые я во множестве ваял тогда, чтобы свести концы с концами и прокормить свою семью, которой я к тому времени обзавелся. Вот такими трудами я кормился длительное время, пока не увлекся фотографией и не стал получать от нее прибыль.
Я думаю, творческий человек должен попробовать в жизни всё, главное, чтобы это было интересно ему и небезразлично окружающим, ну и, конечно, чтобы это ему приносило какую-то прибыль в денежном эквиваленте, ибо ничто не стимулирует творческого роста, как восторги коллег и зрителей ваших трудов, помноженные на хрустящие купюры.
2010 год