Чёрные крылья на базальтовых камнях 18 плюс

Когда земля была цела, и небо было звёздным
А тени наши покорно ложились у ног
Жрецы у алтаря своим молчанием грозным
Разбудили того кто мир разрушить мог
В год Увядания, в день чёрной луны Семь жрецов в порочный встали круг
И жертвы ведь уже принесены
Из леса слышится предвестник, вой зверюг   
"Явился Он -  из перьев пустоты, 
С клювом, что трижды обнял бы наш храм. 
В глаз его смотрели все до слепоты
Ворон, что разделил земной шар пополам
Но не вынес наш мир Его истинной формы - 
Воздух затрещал, как тонкий лёд. 
В первый миг наш храм стал так бесформен
Во второй - стало ясно, он вот вот упадёт
Где проводился обряд- зияет Разлом, 
Фиолетовый, как синяк на мира теле
А по краям... о, по краям до сих пор 
Шевелятся тени что жизнь прожить не успели"


Культ «Пожирающих Теней» не молился — они вгрызались в реальность, как черви в гниющее яблоко. Их алтари были сложены из костей тех, кто пытался остановить их. Их жрецы не носили одежд — их тела были покрыты шрамами-рунами выжженными раскаленным железом. 
Они собрались в чаше мира — древнем кратере, где земля никогда не остывала. 
Тринадцать жрецов. 
Тринадцать ножей. 
Тринадцать криков, когда лезвия вспороли их собственные животы.
Кровь потекла по вырезанным в камне желобам, заполняя круги внутри кругов пока весь кратер не превратился в гигантское око, смотрящее в небо. 
Оно проснулось
Сначала задрожала земля
Потом раскололся воздух — будто кто-то провел ножом по холсту мира. 
А затем... 
Оно пришло
Не полностью — никакой мир не смог бы вместить его целиком. 
Только кусочек
Крыло. 
Клюв. 
Один глаз,   Он взглянул на них. 
И этого хватило. 
Жрецы взорвались.   Их разорвало изнутри, как перезревшие плоды, и их плоть растеклась по кругам, смешиваясь с кровью. 
Земля застонала и разверзлась 
Небо треснуло, как стекло. 
А Оно— то, что они вызвали — 
Не ушло
Оно разорвалось вместе с ними, такова была цена. Они убили духа, убили себя, не оставив последователей. Но теперь земля навеки обречена страдать. Они раскололи её, образовав разлом
Тело духа  распалось на части, каждая из которых была больше, чем гора. 
Крылья стали тучами, которые никогда не проливались дождем. 
Кровь — реками, в которых вода была густой, как ртуть. 
А сердце... 
Его сердце упало в самое глубокое место разлома. 
И продолжало биться. 
Там, где был кратер, теперь зияла дыра.
Место, где законы переставали работать 
Где тени жили своей жизнью.  
И где кто-то — 
Что-то — 
Все еще ждало своего воскрешения

 
В подвале маленького дома, куда даже члены семьи иногла боялись заходить Элиас Ракута проводил ночи за своими опытами. Каменные стены его лаборатории покрылись сизым налётом ртутных испарений. Здесь, среди склянок с мутными жидкостями и закопчённых медных приборов, он пытался разорвать пелену, отделяющую мир живых от чего-то большего. 
Его алхимия не имела ничего общего с жалкими попытками превращения свинца в золото. Нет, Элиас играл с самой природой существования. Он собирал тени погибших на серебряные пластины, заставлял шептать их последние слова. Дистиллировал тьму в чёрные, вязкие капли, которые заставляли мёртвую плоть дёргаться, словно в последней попытке убежать от неминуемого. 
Особое внимание он уделял зеркалам. В них было нечто... иное. Иногда по ту сторону мелькали силуэты. Иногда — что-то смотрело в ответ. А однажды, после многих часов непрерывного наблюдения, его отражение перестало повторять движения и улыбнулось совершенно чужим, слишком широким оскалом. Но его это даже не удивило
И он продолдал свои опыты.
Но в тот дент когла умерла его дочь, его самого не стало
Тьма разлома забрала её за то что мужчина пытался вступить в контакт с ней
Элиас стоял над маленькой кроваткой, и его руки дрожали так сильно, что он не мог даже коснуться простыни. Его маленькая Лили лежала на спине, ее обычно розовые щеки теперь были восковыми и серыми, а губы — синими, ведь кто-то выпил из них всю жизнь. Ее волосы, всегда такие мягкие и золотистые, теперь казались безжизненной соломой, прилипшей ко лбу.  Он протянул руку, коснулся ее щеки — и тут же отдернул пальцы. 
Холод.
Глубокий, проникающий в кости холод смерти, тот самый, что сковал ее маленькое тело. Его желудок сжался, во рту выступила кислая слюна
Ее мать рыдала рядом, ее крики бились о стены, но Элиас их почти не слышал. В его ушах стоял звон, как будто кто-то ударил в колокол прямо у виска. Глаза жгло — он не плакал, не мог, но веки дергались сами по себе, а в горле застрял ком, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть. 
"Она просто спит. Сейчас откроет глаза."
Но она не открывала. 
Ее крошечные ручки, всегда такие теплые, когда она хватала его за пальцы, теперь лежали неподвижно, с синеватыми ногтями. Ее грудь не поднималась. 
Он схватил ее за плечи, встряхнул — слишком резко, слишком сильно — и тогда раздался тихий хруст. 
Это внутри него что-то внутри сломалось
А ее тело теперь было просто куклой, оболочкой
Он отпрянул, уронив дочь обратно на подушку
Анна все еще билась в истерике, но Элиас уже не видел ее. 
Он сидел в углу, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и думал. Думал о тех запретных трактатах, что пылились в его лаборатории. О зеркале, привезённом с раскопок древнего капища. О том, что смерть, возможно, не является концом.  Когда Анна наконец уснула, измождённая горем, он спустился в подвал. Воздух здесь был густым от запахов трав и металла. В центре комнаты, на алтаре из чёрного базальта, лежало зеркало — не круглое, не овальное, а неправильной формы, словно осколок звезды, упавший на землю. Его поверхность не отражала света, поглощая его, как бездонный колодец. 
Элиас достал серебряный нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете масляных ламп. 
— Покажи мне её, — прошептал он и вонзил ножом по зеркалу
Стекло затрещало. Трещины расходились паутиной, и из них, словно дым, начал овыползать... 
Оно. 
Птица. Ворон.
Его крылья были слишком длинными, а вместо лап — тонкие, костлявые пальцы, которые цеплялись за края зеркала, вытягивая наружу измождённое тело. Глаза — огромные, совершенно человеческие, но с вертикальными зрачками, как у кошки. И когда оно открыло клюв, раздался голос. 
— Ты звал?
Голос Лилии. Точь-в-точь. 
Мужчина вытащил нечто, и взглянул на него сначала глазами полными любви. Он думал что рисутал удался, думал что его маленькая девочка снова будет с ним, но это была не она....
Элиас не отпрянул. Не закричал. Он схватил существо за шею. Оно не сопротивлялось. Оно пришло к Элиасу не как его дочь, а как гонец со дна, посланник из разлома
Еще до смерти Лилии Элиас знал. 
Знал, что Разлом — это дверь. 
Что за ним есть нечто. 
И что ключ к нему — 
Ключ лежит в тьме. 
Он искал его. 
В древних текстах. 
В кошмарах.   
Он чувствовал, как Оно смотрит на него.  Как шепчет ему по ночам. 
Как зовет, 
И когда Лилия умерла... 
Он перестал сопротивляться.  И начал действовать. Её воскресщее в образе чудовища тело тоже подходило для контакта с тьмой, он знал что она забрала его дочь специлтно
Нож всё ещё был в его руке. Он начал читать давно заученное заклинание, которое вывел из легенд о древнем Духе вороне, но использовать не решался. Одним движением он вспорол твари брюхо. 
Внутри не было ничего. Только одно-единственное чёрное перо с серебряным ободком, тёплое на ощупь, словно живое. 
Элиас поднял перо, рассматривая его в свете ламп. Оно пульсировало в его пальцах.
Наутро он нашёл дом пустым. Анны нигде не было. Только на полу у порога лежало ещё одно перо — точно такое же.  Нечто забрало себе и его жену, как плату за магию.
И тогда Элиас впервые за долгие годы рассмеялся. 
Это был смех, от которого кровь стыла в жилах. 
Смех человека, который только что понял, что мир гораздо страшнее, чем он думал. 
И что он только начал свой путь в эту тьму.
Послп и его работы стали ещё мрачнее. Он пытался перехитрить саму смерть, создавая чудовищные гибриды Вводил себе под кожу экстракты, от которых на спине вздувались багровые волдыри, а затем прорастали хрящевые отростки, напоминающие недоразвитые крылья. Кожа навсегда почернела в этих местах,.
Последний эксперимент он провёл тоже на себе. Выпив густой эликсир Элиас стоял перед треснувшим зеркалом, пока тени не начали выползать из всех щелей лаборатории, обвивая его, проникая в него через рот, нос, глазницы. Утром помощники нашли лишь пустую комнату и лужицы чёрной жидкости. А через три дня он вернулся — уже без лица, без имени, без всего, что делало его человеком. 
Теперь он был просто Отцом. Хранителем Разлома. И самым страшным своим творением. 
Его алхимия увенчалась успехом — он действительно переступил границы возможного. Вот только мир, в который он шагнул, оказался куда ужаснее, чем можно было представить.

Тьма в подземелье замка Ракута была особенной – густой, словно жидкий деготь, наполненной шепотом забытых душ. Отец стоял перед алтарем из черного базальта, его мантия колыхалась в несуществующем ветру. На каменной плите лежали три предмета: обломок кости, выкопанный из самых глубин Разлома, черное перо с серебряным ободком, которое он сохранил с того самого дня, и его собственная кровь, собранная в хрустальную ампулу. 
Он начал с кости – Кость была частью Того, Что Лежит По Ту Сторону, фрагментом существа, которое люди когда-то называли верхоным духом.
Затем перо. Оно дрожало в его пальцах, словно пытаясь вырваться. Когда он прижал его к кости, перо впилось в нее, срастаясь с поверхностью. Кость затрещала, изгибаясь, принимая форму скелета. 
Последней была кровь. Он разбил ампулу, и густая жидкость обволокла кости как живая.
Тень, которую он поймал в Разломе и держал в железной клетке, зашевелилась. Он повернулся к ней, и тень рванулась вперед, вливаясь в формирующееся тело на алтаре.  
Сначала это были просто пульсирующие прожилки, затем – мышцы, обтягивающие кости. Кожа появилась последней – бледная, почти прозрачная, сквозь которую просвечивали черные вены. 
И тогда оно открыло глаза. 
Они были слишком большими для детского лица, полностью черными, без белка и зрачков. Они смотрели на Отца, и в них не было ни страха, ни любопытства – только пустота, ожидающая наполнения. 
Отец наклонился, его капюшон почти касался лба новорожденного существа.  — Ты — мой сын, — прошептал он
На груди малыша прямо над сердцем, проступило черное пятно – маленькое, как отпечаток пальца. Отец коснулся его, и пятно расползлось, превратившись в узор. Две линии что росли от сердца, закружились в спирали и остановились на правой щеке.
Звенялая тишина. Даже тени замерли, наблюдая. Они поглядывали, перешептывались, смотрели своими горящищи глазами и кажется боялись
Он лежал на черном камне, мокрый и дрожащий, как только что выловленная из ледяной воды птица. Его тело — детское, пятилетнее — казалось собранным из острых углов: выпирающие ключицы, ребра, проступающие под тонкой кожей, колени, острые, как сколы кремня. 
Каждый вдох давался с усилием. Грудная клетка вздымалась резко, неровно, будто легкие не знали, как работать. Пальцы судорожно сжимались и разжимались, цепляясь за скользкий камень.
Он попытался пошевелиться — и рука, худая, синеватая, подкосилась под весом собственного тела. Он упал обратно на камень, и губы его дрогнули — но звука не последовало. Он даже плакать не умел. 
Отец наклонился над ним, огромный, безликий, заслоняющий своим силуэтом весь мир. Его рука, холодная, как трупное окоченение, обхватила подбородок мальца, заставив того поднять голову. 
— Ты будешь Кагром, — сказал Отец.
Имя не значило ничего. Это был просто звук, похожий на карканье вороны.  Коротко. Жестко. 
Отец отошел в тень. 
Он наблюдал. 
Кагр попытался вдохнуть глубже — и воздух обжег легкие, как раскаленный дым. Он закашлялся, но звук вышел хриплый, прерывистый, больше похожий на треск ломающихся веток. 
Тогда он впервые заплакал. 
Слез не было. 
Из его черных глаз стекала густая, темная жидкость, оставляя на щеках липкие, блестящие дорожки.  Отец шагнул вперед. 
— Встань — сказал он. 
Кагр пошевелил ногами. Они дрожали, как у новорожденного олененка, но он подчинился 
Мышцы, которых еще вчера не существовало, горели. 
Он встал. 
И тут же рухнул на колени.  Его ладони шлепнулись в лужу той самой черной жидкости, что текла из его глаз. Она была теплой. 
Отец смотрел на него. 
— Хорошо — произнес он. 
Потом повернулся и вышел, оставив Кагра одного в темноте. 
Дверь за ним закрылась. 
А где-то в углу, там, где тени были гуще всего, что-то шевельнулось 
И протянулось к нему. 
Тень коснулась его босой ноги. 
Холод пронзил кожу, будто его ступню окунули в ледяную воду. Но это был не просто холод — он горел как раскаленная игла, вонзающаяся прямо в кость. 
Кагр дернулся, но тень не отпустила. 
Она поднималась по его ноге, оставляя за собой узоры — странные, витиеватые, словно кто-то выводил пером невидимые письмена прямо на его коже. 
— Крр...— вырвалось у Кагра. Его первый звук. 
Тень замерла. 
Потом заговорила. 
— Ма-а-ма... — прошептала тень, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. 
Кагр задыхался от страха
Тень рассмеялась — звонко, по-детски, и вдруг рванулась вверх, обвивая его тело, как змея. 
— Не бойся...— она коснулась его губ. — Мы будем дружить... 
Ее пальцы впились в его волосы. 
— Папа тоже со мной дружил...
Кагр попытался оттолкнуть ее, но тень сопротивлялась и плаксивым голосом позвала Отца. И потянула Кагра за волосы.
Отец пришёл:
-Лилия, а ну отпусти его.
-Но папа, ты обещал что когда ты сделаешь нового гибридика ты отдашь его мне, ты снова соврал мне, папа? Я видела как ты его создаёшь, можно сказать участвовала, а ты? Отдашь его мне? - она сжала голову Кагра двумя руками.
-Я научу его летать, папочка, он будет лучшим мои учеником. Как его там? Кагр? Какой он по счету? 17? А кто был первым?
-Лилия Ракута, прекрасти сейчас же!!- Тень пугливо отпрянула и отпустила наконец мальчика. Тот молча и тихо подполз ближе к Отцу и вцепился в его ногу. Элиас презрительно фыркнул и поставил Кагра на пол. Потом молча, взяв того за шиворт ушел вглубь бесконечно длинного коридора
Кагр шагал за Отцом, и каждый его вздох отдавался эхом в узком каменном горле коридора. Стены здесь дышали — то сжимаясь, будто пытаясь раздавить их, то отступая, открывая новые черные пасти ответвлений. Влага сочилась по грубо отесанным камням.
Его босые ноги шлепали по плитам, покрытым тонкой пленкой скользкого налета. Где-то впереди капало — медленно, размеренно, как отсчет времени в мире, где часы давно остановились. 
Тени вели себя странно. Они не просто ложились в такт движению факела в руке Отца — они запаздывали, будто нехотя отлипая от стен, оставляя после себя мокрые следы, как улитки. Кагр не думал, что же будет дальше, он просто шёл за человеком, который наделил его жизнью
Годы в замке текли медленноОтец растил Кагра на лжи, как на ядовитом молоке. 
— Ты особенный, — шептал он проводя костяными пальцами по детским волосам Кагра. — Ты должен закрыть Разлом. Чтобы мир стал чистым. Чтобы тени больше не шептались в углах. 
Кагр верил. 
Он учился говорить, но слова давались с трудом — язык будто не помещался во рту, фразы выходили хриплыми, обрывистыми. 
— К-к-к... — задыхался он, пытаясь повторить. 
— Ключ, — поправлял Отец, сжимая его подбородок. — Ты — ключ. 
Он учился добывать еду — не обычную, а ту, что Отец называл "чистой". 
Кагр ловил крыс. Собирал грибы растущие прямо на стенах. Пил воду
А потом пришел день первого превращения. 
Боль началась внезапно. 
Кагр проснулся от того, что его кости горели. Он скрючился на каменном полу, хватая ртом воздух, но легкие не слушались. 
— Начинается, — сказал Отец где-то сверху. Он не помогал. Только наблюдал. 
Сначала сломались пальцы — один за другим. Кагр завыл, но голос сорвался на карканье. 
Потом позвоночник — он выгнулся дугой, позвонки смещались, сплющивались. Кожа на спине порвалась — что-то черное и острое прорывалось наружу. 
— Кррррр! — Кагр бился головой о пол. 
Крылья. 
Они росли, покрытые чем-то вроде черного пуха. Кагр рвал на себе одежду — его грудь вздувалась, ребра перестраивались.
— Хорошо, — шептал Отец. — Пусть войдет. 
Боль достигла пика — и вдруг остановилась. 
Кагр лежал, дрожа. 
Он чувствовал их. Они были частью его. 
Он попробовал пошевелить — и черная масса за спиной взметнулась, ударив по стене. Теперь на его навсегда заточенном в замке теле красовался символ свободы, большие чёрные крылья
И вскоре он впервые полетел
Ветер обнял его, как давно забытый друг. 
Кагр расправил крылья — широко, свободно — и мир под ним вдруг перестал быть каменной тюрьмой. Воздух запел, завихрился, подхватил его тело, будто всегда ждал этого момента. 
Он взмахнул — и земля ушла вниз. 
Сердце колотилось, но уже не от страха — от восторга. Мальчик засмеялся, и смех его растворился в свисте ветра. Он кувыркнулся в воздухе, и крылья сами нашли нужный угол, поймали поток, несли его, как будто знали этот танец всегда. 
Внизу проплывали Зубчатые стены замка — теперь такие маленькие, игрушечные.Разлом — но уже не страшный, а красивый, как фиолетовое озеро.
Облака, которые он мог потрогать, пролетая сквозь них. 
Он взмыл выше, к самому солнцу — и оно не обжигало, а ласкало перья теплом. 
В этот момент Кагр понял: 
— Я свободен. 
Даже если только в небе. 
Даже если только сейчас. 
Это стоило всей боли.
Он наслаждался полётом каждый раз как в последний, а Отец не препятствовал этому, но мальчик понимал, что улететь далеко не получится, папа найдёт его везде
Кагр впервые увидел его в тот день, когда Отец в наказание запретил ему превращаться обратно в человека, и Кагр должен был отрабатывать полет раз за разом до идеала. Он сидел, прижавшись спиной к холодным камням внутреннего двора, и ковырял ногтем трещину в плитке, когда услышал: 
— Ты ведь можешь летать, да? Я видел как ты раз за разом с башни замка прыгал, и как это? Весело?
Голос был слишком живым для этого места. 
Кагр резко поднял голову. 
Перед ним стоял мальчик. 
Рыжий. 
Кудрявый. 
Веснушчатый. 
Как будто кто-то взял кусочек солнца и слепил из него человека. Даже одежда на нем была какой-то неправильной — яркий синий камзол, грубый, но чистый, будто его специально сшили, чтобы дразнить серость замка. 
— Я Майкл, — сказало Солнце и ухмыльнулось, выставляя вперед кривой передний зуб. — Прислуживаю на кухне. А ты кто? 
Кагр открыл рот, но вместо слов вышел только хрип. Он забыл, как говорить с живыми. 
Майкл не испугался. Он присел рядом, достал из кармана яблоко (красное, блестящее, пахнущее так резко, что у Кагра защекотало в носу) и протянул: 
— Держи. Украл у повара. 
Кагр осторожно прикоснулся к фрукту. 
— Т-т... — попытался он. 
— Тебя как зовут? — перебил Майкл. 
— К-кр... 
— Кр? Странное имя. 
Кагр впервые за долгие годы почувствовал смешную шекотку в горле.
Он ткнул пальцем в Майкла, потом в себя, и наконец выдавил: 
— Крр... Кагр... 
— Ну вот, — Майкл широко улыбнулся. — А я думал, ты вообще немой. 
Потом он схватил Кагра за руку (его ладонь была горячей) и потащил за собой: 
— Пойдем, я тебе кое-что покажу! 
И Кагр побежал. 
Босыми ногами по холодным камням. 
Без оглядки на черные окна, где, он знал, Отец наблюдает. 
Впервые в жизни — просто потому что захотел
Майкл тащил его по коридорам, где тени вздрагивали от их смеха. Его пальцы обжигали Кагру запястье,.
— Закрой глаза! — прошептал Майкл у узкой винтовой лестницы. 
Кагр послушался — впервые в жизни добровольно подчинился чужому приказу. 
Майкл вел его вверх, осторожно направляя: 
— Три шага... Теперь дверь... Не подглядывай! 
Открывай!

Комната была крошечной, бывшей каморкой для хранения. Ее всю занимало нечто, скрытое под большим запачканным холстом. Но Майкл не стал сдергивать покрывало. Вместо этого он торжествующе указал на стену.

Стена была испещрена углем. На грубой штукатурке Майкл вывел линии, кривые, но полные странной грации. Это были чертежи. Чертежи крыла. Не живого, а деревянного, скрепленного железными скобами и тросами.

— Смотри, — прошептал Майкл, и его голос дрожал от возбуждения. — Я все подсмотрел у птиц. И у тебя. Как ты крылом загребаешь воздух, как изгибаешь его, чтобы повернуть…

Он подбежал к стене, водя пальцем по линиям. —Вот здесь — каркас из старых бочарных досок, они и гнуться могут, и прочные. А тут — распорки. Я их из обручей от бочек сделал. А это… — он с гордостью указал на сложную систему блоков и тросов в углу рисунка, — это чтобы управлять. Как вожжи у повозки. Только повозка будет летать!

Кагр стоял, не в силах отвести взгляд. Он видел не просто уголь на стене. Он видел мысль, вырвавшуюся на свободу. Он видел мечту, облеченную в форму.
— Ты… это… построил? — с трудом выдавил Кагр
— Почти! — Майкл отдернул холст.

Под ним скрывался каркас из тщательно оструганных и выгнутых над паром досок, переплетенный прочными веревками и грубыми, но надежными железными скобами. Это было еще не крыло, а его скелет. Скелет свободы.

— Мне еще нужно обтянуть это полотном. Я утащил старый парус с разбитой лодки у озера, — Майкл похлопал по деревянным ребрам конструкции. — И… мне нужна твоя помощь.

Кагр молчал. Его черные глаза, казалось, впитывали каждую деталь.

— Ты же знаешь ветер, — Майкл подошел к нему вплотную. Его лицо было серьезным. — Ты чувствуешь его. Скажешь, где я ошибся? Он должен держать. Он должен поднять нас обоих.

Кагр медленно, почти с благоговением, протянул руку и коснулся деревянного каркаса. Он почувствовал шероховатость дерева, холод железа. И он почувствовал нечто другое — упрямую, несгибаемую веру, вплетенную в каждое соединение.

— К-красиво, — прошептал он, находя наконец нужное слово.
Майкл рассмеялся, и его смех был самым громким звуком в этом мертвом замке. —Красиво? Да это же просто палки и веревки! Но он полетит.
Позже ворон нашёл у себя в кармане брюк   Записку: "Завтра придем сюда снова. Ты научишь меня ветру, а сам Научись говорить "красиво", ладно?" 
И тайные встречи с Майклом обещали продолжится. Так и случилось, и они провели ещё кучу запоминающийся дней вместе
Они сидели в один жаркий день во внутреннем дворе
Майкл швырнул в Кагра горстью гальки, когда тот в сотый раз отказывался от куска пирога. 
— Эй, Воронья Морда!
Кагр даже не пошевелился — привык. 
Но Майкл скривился: 
— Блин, да это же не имя. Не могу же я всерьез так называть. 
Он плюхнулся рядом, вытянув веснушчатые ноги. 
— Давай так.
И просто сказал, будто это было очевидно: 
— Ты — Кей. Просто стыдно называть друга "Кагром", будто он сторожевой пес, а не человек. 
Кагр (Кей?) моргнул: 
—Почему? 
— Потому что... — Майкл скривил нос, —потому что ты тоже человек как и ворон. Пусть тогда два имени будет. Человеческое и воронье это твое
А сам Кагр...впервые почувствовал будто у него есть что-то что принадлежит только ему. 
Кагр потихоньку и правда научился говорить хоть кое как, Майкл назвал это по птичьи, но всегда любил как ворон пытается выразить очередную мысль. Как то раз Рыжий попросил Кагра полетать,  и мальчик не смог отказаться другу
Юноша стоял на краю башни, сжимая Майкла за руку так крепко, что костяшки побелели. Рыжий смеялся, не боясь высоты, не боясь ничего – только щурился от ветра, который трепал его кудри.
— Ты уверен? – Кагр хрипел, но Майкл уже качал головой, глаза блестели, как два медных гроша. 
— Да ладно, Кей! Ты же летал сто раз!  
И Кагр сдался. 
Он обхватил Майкла, почувствовал, как тот вцепляется ему в плечи, горячий, живой, слишком легкий для этого мира. 
— Держись. 
И шагнул в пустоту. 
--- 
Первые секунды Майкл не дышал. 
Потом завопил – но не от страха, а от восторга, такого громкого, что внизу сорвалась с карниза стая ворон. 
— КЕЕЕЕЙ! 
Кагр чувствовал, как бьется у него под пальцами мальчишеское сердце – часто-часто, как крылья колибри. 
Они неслись над замком, и Майкл тянул руку, чтобы коснуться башен, туман над Разломом расступался перед ними, и на миг Кагру показалось, что там, в глубине, кто-то смотрит на них – не злобно, а с завистью. 
— Быстрее! – орал Майкл, и Кагр подчинился, хотя мышцы горели огнем. 
Они пролетели так низко над озером, что мальчик  зачерпнул ладонью воду и брызнул Кагру в лицо. 
А когда ворон приземлился (неуклюже, почти уронив пассажира), Майкл не отпускал его еще долго, прижавшись лбом к его плечу. 
— Спасибо, – прошептал он, и это было первое, за что Кагр полюбил свой дар. 

((Майкл растянулся на солнечном пятне во внутреннем дворике (единственном месте, где свет пробивался сквозь башни), засунув в рот травинку. 
— Смотри, — надул щеки, и полился чистый, как родниковая вода, свист. 
Кагр попробовал — получился только хриплый выдох, будто ворона наступили на хвост. 
— Да ладно! — Майкл катался по камням, держась за живот. — Ты... ты звучишь как мой дед после похмелья! 
И тогда Кагр впервые почувствовал, как смех поднимается из живота, вырывается наружу — неуклюжий, хриплый, живой. 
2. Похороны летучей мыши 
Утром у колодца нашли крошечный трупик с переломанными крыльями. 
— Надо по-человечески, — заявил Майкл и выкопал ямку у обрыва. 
Он завернул тельце в лоскут от своего камзола, положил сверху камешек ("это вместо креста"), а Кагр, подражая, насыпал горсть черных перьев — как цветы. 
— Ты теперь как священник, — фыркнул Майкл, но глаза у него блестели. 
И вдруг ветер — теплый, летний, не замковый — подхватил перья и понес к Разлому, будто что-то там приняло их дар. 
3. Книга с картинками 
Сокровище Майкла — потрепанный томик "Легенды о небесных кораблях", украденный у купца. 
— Смотри, — тыкал он грязным пальцем в гравюры, — это люди летают! Без крыльев! На деревянных птицах! 
Кагр трогал бумагу (она пахла пылью и чужой жизнью), а Майкл, прижавшись плечом, читал вслух, водя пальцем по строчкам: 
— "Если верить до конца, даже камень может взлететь..." 
4. Тайный ужин 
Майкл стащил с кухни: 
- Кусок пирога (сожженный снизу, но сладкий) 
- Горсть вишен (Кагр сначала выплюнул косточку, а потом Майкл хохотал, показывая, как выстреливать ими в стену) 
- Бутылку медовухи (от одного глотка у Кагра поплыл взгляд, а Майкл краснел, как его волосы))

Они сидели на краю башни, свесив ноги в пустоту, и ели украденные яблоки. и Майкл пел глупую песню про пьяного кузнеца, а Кагр подвывал, и эхо неслось над Разломом, будто тьма тоже смеялась.  Майкл, вдруг перестал жевать. 
— Давай улетим. 
Кагр обернулся. 
— Куда? 
— Туда, где нет стен. — Майкл махнул рукой в сторону горизонта, где облака таяли в золотых лучах. — Где можно бегать босиком по траве. Где вороны — просто птицы, а не вестники. Где никто не знает слова "Разлом". 
Кагр молчал. 
Майкл толкнул его плечом. 
— Мы же можем. Ты — летаешь. Я — придумаю, как не отстать. 
И тогда Кагр пообещал. 
— Когда-нибудь, — прошептал он, и это было клятвой. 
Майкл рассмеялся и прижал ладонь к его груди, где билось сердце: 
— Когда-нибудь — значит завтра. 
А ветер подхватил их смех и понес через Обрыв — далеко-далеко, где даже тени не смели их достать. 
А Кагр запомнил: 
Солнце существует. 
Даже если ты рожден тьмой. 
 
Кагр проснулся от тишины. 
В замке никогда не было тихо – всегда шептались стены, скрипели половицы, стонали где-то далеко тени. Но сейчас – мертвая тишина. 
И тогда он услышал. 
Крик. 
Не от страха – от боли. Знакомый голос. 
Майкл.
Кагр  с постели, крылья распахнулись сами, еще сонные, но уже готовые к полету. Он врезался в стену сбивал  подсвечники, не чувствовал, как острые камни режут босые ступни. 
Комната Майкла была распахнута. 
На стенах, на полу, на разорванной соломе матраса. 
И Отец, стоящий над рыжим мальчишкой, с чем-то блестящим в руке. 
Кагр не думал. 
Он налетел, схватил Майкла (горячего, липкого, дышащего) – и выбил окно ударом крыла. 
Ночь проглотила их. 
Майкл не кричал. Он сжимал Кагра так, будто тот был единственной ниточкой, связывающей его с этим миром. 
Кагр летел, как никогда раньше: 
Но он знал, куда направляется. 
Старая часовня за лесом.  Там: 
- Нет теней святая земля, хоть и заброшенная) 
- Есть вода (чистая, из подземного источника) 
- Никто не ищет (даже Отец) 
Когда он приземлился, Майкл застонал. 
— Ты... идиот... — прошептал он, выплевывая кровь. — Он... убьет тебя...
Кагр уже знал это. 
Но сделал бы все равно. 
. Ветер свистел в разбитых окнах часовни, но здесь, под грубой шерстяной накидкой, было тепло. 

— Я не вернусь, — прошептал он. 

Майкл вздрогнул. 

— Врешь, — хрипло выдохнул он, цепляясь за Кагрову рубаху окровавленными пальцами. — Ты же... обещал... 

Кагр разжал его хватку. 

— Отец найдет тебя через меня. — Он вложил в дрожащие ладони Майкла: 
Нож (с гравировкой воронов — украденный у самого Отца) 
Перо (свое, самое крепкое, с серебряным ободком) 
Клятву: «Когда сможешь идти — беги. Не оглядывайся.» 
Майкл плакал. Беззвучно. По-детски. Впервые за все время. 
Кагр не научился испытывать эмоции доконца, но знал, что ничего лучше чем Майкл в его жизни уже не случится

Отец ждал во дворе. 
Неподвижный. 
С кнутом из вороньих костей. 
— Ты научился летать, — сказал он. — Но не научился слушаться. 
Первый удар сорвал кожу со спины. 
Кагр не закричал. 
Он думал о Майкле. 
О том, как тот смеялся, когда они падали в кучу сена. 
О том, как горячие были его руки. 
О том, что теперь он должен выжить
Но третий удар помутнил его сознание
Перед тем, как тьма накрыла его, Кагр улыбнулся. 
Потому что знал: 
Майкл уже бежит
К солнцу
Без него

Отец держал Кагра за подбородок, заставляя смотреть на фреску над алтарем — там золотыми красками был изображен мир без Разломов. Дети с чистыми лицами собирали цветы на лугу, где не было теней. 
— Видишь? — его голос струился, как теплый яд.-  Таким все станет, когда ты выполнишь свою миссию. 
Кровь из разбитой губы Кагра капала на мрамор. 
— Ты думал, я наказываю тебя из жестокости? — Отец поймал каплю на палец, поднес к свету. — Каждая твоя рана — шаг к спасению. Каждая слеза — оружие против тьмы.
Он повел Кагра по галерее портретов — сотни лиц под черными вуалями. 
— Все они ждали тебя. Все погибли, чтобы ты родился.
В святилище пахло ладаном и гниющими фруктами. Отец напоил Кагра чаем из синих цветов, после которого кости перестали болеть, а мысли стали мягкими, как воск. 
— Спи, дитя мое, — он укрыл его мантией, сотканной из ночи. — Ты увидишь его во сне — своего рыжего друга. И поймешь: чтобы спасти его, нужно лишь... немного потерпеть. Нужно закрыть разлом, и вы снова будете вместе.
Для Кагра потянулись сложные дни
Каждое утро начиналось с боли. 
Кагр просыпался от того, что спина горела, будто кто-то вливал под кожу раскаленную смолу. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, пока Отец не входил в комнату с чашей дымящегося отвара. 
— Пей, — говорил он, и голос звучал почти нежно. 
Горькая жидкость притупляла боль, но оставляла во рту вкус пепла. Кагр научился не морщиться. 
Дни тянулись, как паутина. 
Отец водил его в библиотеку, где страницы книг шептались под пальцами. Они изучали карты исчезнувших земель, читали дневники людей, чьи последние записи обрывались на полуслове. 
— Видишь? — Отец проводил пальцем по пожелтевшему пергаменту. — Они все верили, что кто-то придет. Что кто-то спасет их. А теперь их тени бесцельно бродят в разломе....
Кагр молчал, но впервые задумался: а что, если Отец действительно пытается остановить тьму? 
По ночам сны приходили искаженными. 
Он видел Майкла — но тот стоял по ту сторону зеркала, и его рыжие кудри медленно чернели, как обугленная бумага
Однажды Отец разрешил ему выйти во двор. 
Солнце било в глаза, заставляя щуриться. Кагр стоял, опираясь на посох, и смотрел на небо — настоящее, живое, не затянутое фиолетовым туманом Разлома. 
— Ты можешь летать, — сказал Отец, положив руку ему на плечо. — Но только здесь. Пока не придет время. 
И Кагр понял: это не забота. 
Это новая цепь. 
Теперь он сидел у окна по вечерам, наблюдая, как Отец рисует на камнях двора сложные руны. Они светились в темноте, как свежие шрамы. 
Кагр больше не знал, кому верить. 
Собственным глазам, которые видели страдания? 
Или Отцу, который говорил, что все это — ради спасения? 
А где-то за стенами замка, в мире, который он должен был спасти, рыжий мальчик, возможно, все еще ждал. 
Но вскоре Отец рассказал сыну ещё одну правду...
Он показал Кагру зеркало, где в дыму костра рыжий мальчик разговаривал с людьми в черных плащах. 
— "Он вел их сюда, к замку", — шептал Отец, проводя пальцем по поверхности. Изображение дрожало: вот Майкл рисует что-то на земле, вот передает сверток, вот смеется.
— Он знал, что тебя накажут. Хотел, чтобы ты страдал. 
Кагр не верил. 
Но тогда Отец разрезал себе ладонь и окропил зеркало кровью. 
Картина изменилась: 
Теперь Майкл стоял над телом Кагра  и торговался с незнакомцем: 
— "Отдайте мне его перья — и я уйду". 
— Видишь? — Отец вытер кровь рукавом. — Он продал тебя. За пустую магию. Он хотел летать вместо тебя, заполучить твои крылья
Кагр стоял перед зеркалом, и его руки медленно сжимались в кулаки. В отражении Майкл смеялся, размахивая чем-то блестящим — а чужие тени кланялись ему, как союзнику. 
Первая волна: ярость. 
Горячая, как кипящее масло. Она ударила в виски, заставив когти прорываться сквозь кожу. Он рассказал тенями где я? Что они дали ему взамен?
Потом — холод. 
Ледяная ползучая уверенность, будто он всегда знал. Разве не Майкл первым спросил про его крылья? Не он ли уговаривал лететь за пределы замка, где могли ждать охотники? 
Сомнение. 
Между рёбер — тупой укол. А если это подделка? Но зеркало никогда не врало прежде
Отец положил руку ему на плечо, и Кагр не отстранился. Впервые. 
— Теперь ты видишь правду. 
В его груди что-то щёлкнуло, будто замок захлопнулся.
Отец, для закрепления эффекта усадил Кагра в отдельную камеру
Три дня. 
Семьдесят два часа. 
Четыре тысячи триста двадцать минут. 
Кагр сидел в Комнате Шёпота, скрестив ноги на холодном каменном полу. Стены здесь были особенными — они не просто отражали звук. Они глотали его, переваривали и выплёвывали обратно искажённым, изуродованным, превращая даже имя "Кей" в нечто чудовищное. 
Первый день. 
Он пытался считать секунды по каплям воды, сочившимся из трещины в потолке. 
— ..предал... — прошептали стены в ответ. 
Кагр сжал зубы. 

Второй день. 
Голод скрутил желудок в тугой узел. Он прижал ладони к ушам, но шепот шёл изнутри черепа: 
— ...он смеялся, когда тебя били...
— Нет — сорвалось с губ. 
И сразу же стены завыли, превратив это слово в тысячи голосов: 
—ДА ДА ДА ДА
Третий день. 
Кагр разодрал ногтями кожу на руках, лишь бы не закричать. 
В углу комнаты проступила тень —
— ..мне было плевать на тебя...— сказала она голосом Майкла. 
И тогда Кагр понял. 
Он встал, подошёл к стене и прижался лбом к холодному камню. 
— Я знаю, — прошептал. 
Стены замерли.  
И молчание наконец стало настоящим.
Слова — оружие. А Отец хочет, чтобы он разучился им пользоваться.  Но где то все еще маленьким камком лежала записка:  Ты общаешься научится говорить красиво?
Кагр менялся постепенно, как осенний лист, который не замечает, как краснеет перед падением. 
Первая кровь оставила на его руках невидимые шрамы. После первого убийства мужчины в подземелье что-то щёлкнуло внутри — будто сломался замок, сдерживающий тёмную часть его души. Теперь, когда он смотрел на людей, то сначала видел место, куда можно ударить, а уже потом — лицо. 
Голод научил его жестокости. После недели без еды он понял: когда твоё тело пожирает само себя, всё становится проще. Желание выжить стирает жалость. Теперь он мог спокойно наблюдать, как дрожат губы у наказанных слуг — и наслаждаться их страхом. 
Ложь Отца стала его правдой. Каждый показанный "обман, каждое подстроенное "предательство" — они врастали в сознание, как ядовитые колючки. Теперь при мысли о рыжем мальчике он чувствовал не тоску, а жгучую ненависть — тупую, слепую, но такую удобную. 
Одиночество завершило превращение. 
Когда ты три дня сидишь в темноте, и стены шепчут, что ты никому не нужен... 
Когда единственный, кто называет тебя "сыном" — это тот, кто сломал тебя... 
Когда понимаешь, что даже собственные крылья — это проклятие, а не дар... 
..ты становишься идеальным оружием.

Кагр стоял перед Отцом в тронном зале, где тени цеплялись за каменные стены, будто боясь упасть. 

— Там, у Обрыва, появился один из них, — Отец не поднял головы, его пальцы медленно водили по лезвию ритуального ножа. — Он пришёл чтобы покусится на магию разлома, чтобы тот стал больше. Поможешь мне проучить его?
Голос Отца звучал мягко, почти ласково. Но Кагр знал — это ловушка. Если он колеблется — значит, сомневается. А сомнения Отец выжигал без жалости. 
— Я убью его, — сказал Кагр. И поклонился 
Отец улыбнулся — точнее, его капюшон слегка дрогнул, будто под тканью скривились невидимые губы. 
— Возвращайся с победой. 
Край Обрыва, где земля резко обрывалась в фиолетовую бездну. Т
Человек в потрёпанном плаще. Не тень, не монстр — но что-то неправильное было в том, как он стоял, как двигался
— Ты Кагр, — сказал незнакомец. Голос звучал слишком знакомо, будто Кагр слышал его во сне. — Он назвал тебя сыном? Смешно. 
Кагр не стал говорить. Он бросился вперёд, крылья распахнулись, когти впились в плащ. 
Но под тканью Чужака не было тела — только тьма, пульсирующая, как живая. 
— Я был первым, — засмеялся Чужак. Его лицо поплыло, как свечной воск. — Тем, кого он создал до тебя. Тем, кто не справился. 
Кагр отпрянул, но было поздно — пальцы Чужака вонзились ему в грудь, не разрывая кожу, а проходя сквозь неё, как сквозь воду. 
Боль. 
Не от раны — от воспоминаний, которые хлынули в него: 
Отец, стоящий над другим мальчиком (с крыльями, как у Кагра, но сломанными) 
Крик, когда того мальчика бросают в Разлом 
Слова: "Следующий будет крепче" 
— Видишь? — Чужак выдернул руку. — Ты просто очередная попытка. 
Кагр рухнул на колени. 
— Зачем... ты мне это показываешь? 
— Потому что он ждёт, что ты проиграешь, — Чужак склонился над ним. — Он стоит прямо там, на другом берегу, и смотрит. Хочешь увидеть? 
И Кагр поднял голову. 
На другом краю Разлома, в дымке, стояла фигура в чёрном. 
Отец. 
В одной руке он держал клинок. 
В другой — чашу, куда стекала кровь с лезвия. 
Он не помогал. 
Не наблюдал. 
Он готовил ритуал. 
— Ты... — Кагр задыхался. — ...всё время лгал. 
Чужак рассмеялся — и этот смех звучал точно как отцовский. 
— Он просто не сказал, что твоя смерть — часть плана. 
И тогда Кагр увидел — чаша в руках Отца уже почти полна. 
Его кровь (из раны на груди) 
Его боль (разрывающую сознание) 
Его предательство (ведь он поверил Отцу) 
Всё это текло прямо в Разлом. 
Кагр не помнил, как отпустил Чужака. 
Только вспышку непонимания, отчаяния, гнева.
Только крик, который вырвался из его горла — не человеческий, не вороний, а что-то третье. 
Когда сознание вернулось, он стоял в вязкой луже его окровавленные крылья тяжело вздрагивали за спиной. Отец медленно приближался, его черная мантия развевалась, как дым. 
— Ты разочаровал меня, сын, — прошипел Отец.
Кагр знал, что проиграл. Отец слишком силен. Разлом слишком близок. 
И тогда он решил 
Если он не может убить Отца… он утащит его с собой
Он бросился вперед, обхватив Отца мертвой хваткой. 
— Нет! — Отец впервые крикнул от ужаса. 
Но Кагр уже шагнул в пустоту. 
Они падали вместе, в клубке сцепленных рук и крыльев, вниз, в фиолетовый туман. Отец вырывался, его магия рвала Кагра на части — но тот не отпускал.
Он пытается почувствовать своё тело — но его больше нет. Только сознание, растянутое в бесконечном падении. "Это и есть смерть? Вечное падение? Или я уже мёртв?" 
И вдруг — странное умиротворение. 
Больше не надо бороться. Не надо бежать, прятаться, бояться. Только тьма. 
Он закрывает глаза и отпускает 
А бездна принимает его.
Но
Деревянный грохот.
Скрип кожи и стальных тросов.
Что-то огромное и неестественное врезалось в падающих, хватая Кагра за руку. 
— ДЕРЖИСЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! 
Майкл.
Он сидел в хрупком деревянном летательном аппарате, скрепленном железом и тканью. Его руки в кровь сдирали кожу о рычаги, но он не отпускал 
— Я ТЕБЯ НЕ БРОШУ! 
Кагр видел, как Отец, исчезает в глубине Разлома. 
Как что-то огромное внизу взревело от его падения. 
Как фиолетовый туман вдруг побледнел, словно обескровленный. 
Сердце Бога-Ворона перестало биться, не сумев принять могуществунную силу своего же последователей и спасителя

Они рухнули на землю, аппарат Майкла разлетелся в щепки. 
Кагр лежал на спине, не веря, что дышит. 
Майкл, весь в синяках, тыкал в него
пальцем: 
— Если ты еще раз… ЕЩЕ РАЗ…
Но не договорил. Просто схватил Кагра в охапку и заревел как ребенок. 
А вокруг… 
Тишина
Разлом не шевелился. 
Тени растворялись в воздухе. 
Кагр молча лежал на земле, и ощущал лишь как слезы Рыжего текли по его плечу. Он смотрел в ясное голубое небо, по которому плыли облака и плакал
Мир не стал раем. Но теперь у него есть шанс...