Искупление на сцене

«Нет больше мест, искупить вину», — подумал он, глядя в зеркало гримёрки. Отражение казалось чужим. Но именно это и было нужно. Всю жизнь он искал не прощения, а понимания. Всепознание — вот что лечило душу, изъеденную тоской и суетой. Оно же и гнало его вперёд, не позволяя свернуть.

Путь был выбран давно: не в рай, где, он был уверен, ему будет скучно, а в своё личное пекло. Не для страдания ради страдания, а для очищения. Чтобы сжечь дотла всё наносное, всю «опостылевшую суету» мира, всё, от чего болела и ныла душа. Он шёл к этому дню, как аскет к последней молитве. Пусть тело в клочья истлеет — эту цену он готов был заплатить. Грела душу не пустота после сожжения, а сила, рождающаяся на пепелище.

Он вышел на сцену. Софиты ударили в глаза, ослепляя до бела. Это и было то пекло, в которое он ринулся добровольно. Горячий свет опалял кожу, растворял границы между личностью и ролью. В этом огне сгорали последние сомнения, страх, память о бытовых неудачах. Он скидывал с себя, как ветхую одежду, всё, что мешало.

И тогда, обожжённый и лёгкий, он шагнул вперёд — в объятья Мельпомены.

Трагическая муза приняла его не как жертву, а как союзника. Холод её рук был не леденящим, а живительным. Внутри, на месте выгоревшей пустоты, разгорался новый, ровный и чистый свет. Он говорил, пел, страдал и рыдал на подмостках — и с каждым жестом чувствовал, как душа, наконец, согревается. Не внешним теплом, а внутренним огнём творения. Это был не ад, а преображение. Искупление, которого не было в штампах раях, нашлось здесь — в белом калении истины, добытой собственным горением.

Он нашёл своё место. Не для покоя, а для вечного, добровольного, прекрасного пламени.