Червяк или Феникс?

Антон знал: феникс живёт средь нас. Он видел его отблески в глазах старика, продающего на рынке самодельные свистульки, в ярости молодой поэтессы, читающей стихи в полупустом баре, в тихом упрямстве женщины, высаживающей цветы у подъезда хрущёвки. Это были редкие, почти угасшие искры. Сам он когда-то чувствовал в груди жар, крылья. Но мир устроен иначе. Он не сжигает фениксов — он заставляет их воплощаться в воробьёв.

Воробьёв из преисподней. Юрких, незаметных, питающихся крохами. Система не ненавидит фениксов — она их не видит. Ей нужны учётные единицы. Антон и стал такой единицей: ИТ-специалист Антон К., номер пропуска 445, оклад, график, KPI.

И однажды в том огне угас. Не в пламени возрождения, а в ледяном кислороде рациональности. Он перестал спорить, высказываться, выделяться. Не смог стерпеть он холод душ убогих — тех, что измеряют жизнь квадратными метрами и рейтингами, тех, кто «успешен» и «эффективен». Их холод был заразнее любой злобы. Он тушил внутреннее пламя без усилий, простым равнодушием.

И нас порою невзначай, а может, и специально, пытаются сравнять. В его случае — специально. Начальник отдела, человек с лицом сведённой бухгалтерской книги, любил проводить «сессии обратной связи». Это были ритуальные унижения.

— Коль пригодишься — позвони, вспомним, — усмехнулся начальник, завершая разбор «недостаточно командной работы» Антона. Его всё прошлое перебрали досконально: неудачный институтский проект, старые неудобные связи, даже далёкая история с разбитой витриной в юности. «С кем выпил лишку? С кем дружбу водишь? Чем полезен?» Полезен он был только цифрами в отчёте. И он их исправно выдавал.

В тот вечер Антон шёл по улице, и в горле стоял ком. Ему хотелось порвать рубаху на груди, кричать до хрипоты. Но мир был глух. «Что? Мы не слышим… Поближе подойди», — словно звучало в шелесте шин. «Какой ты ждешь, в свой адрес, правоты?» — спрашивали огни рекламных билбордов. Он был винтиком. Червяком. «Коль лишь червяк в системе — так ползи».

И он пополз. Буквально. В следующие выходные он уехал за город, на заброшенный дачный участок друга. Он не медитировал. Он бурил ходы в земле лопатой, выкапывая старые корни. Ел бутерброды, запивая водой из бутылки. Физическая усталость была благодатью. Она не оставляла места мыслям. Он рыл, сажал кусты, разбирал хлам. Прошли дожди, и воздух очистился, пахнул мокрой землёй и прелой листвой.

И вот, в последний день, выпрямившись над грядой, он вдруг почувствовал это. Не ярость, не экстаз. Пустоту. Но не ту, отчаяния, а лёгкую, воздушную. Пустоту после бури. Он выполз на волю вновь, стоя посреди грязного поля, в стёганой куртке. И эта пустота стала сосудом. Он впитал в себя всю чистоту своей свободы. Ту, что не даруется, а отвоёвывается тишиной и упрямством. Ту, что не требует сжигания, но живёт под спудом, как семя.

На работу он вернулся тем же воробьём. Но внутри, под рёбрами, больше не было пепла. Там лежал кусок сырой, тёмной, живой земли. И тлеющий уголёк. Очень маленький. Терпеливо ждущий своего часа. Система могла заставить его ползать. Но она больше не могла решить, что вырастет из того, что он втихомолку посеял в себе. Фениксы не воскресают по графику. Они ждут. И Антон научился ждать.