Уголёк

Тучи сгущались не на небе — в комнате. Они были из тяжёлого молчания, из взглядов, резавших пространство, как ножи. Он стоял в дверном проёме, чувствуя себя не героем и не праведником. Последним оплотом. Глупой, ненужной крепостью, которая пытается закрыть собой чужую неверность — неверность брата его жене, неверность её — понятному гневу.

Он был тем самым маленьким, чуть раскалённым угольком, затерянным между двух разъярённых водопадов. Двух судеб, двух правд, двух искренних, но неистовых амбиций — отстоять свою боль, свою правоту, свою разрушенную жизнь. Они хотели потушить его ради своей истины. Чтобы он принял чью-то сторону. Стал союзником. Предателем.

— Ты же понимаешь! — шипел брат, схватив его за плечо. — Она же душит!
— Он лжец! — кричала из-за его спины её жена. — Ты всё видишь!

Их не интересовало его мнение. Им была нужна его плоть — чтобы рвать на части. Словно он исповедник, а они, истерзанные грехами друг друга, жаждали от него не примирения, а проповеди, оправдывающей именно их.

— Я не отец вам! — хотелось крикнуть им. — Я всего лишь отшельник!
Его собственные мысли, его усталость от этой вечной войны — тоже жаждали исповеди. Но некому было их выслушать.

— Откиньте эмоции, это не важно! — наконец сорвался его голос, тихий и хриплый. — Вы что, не видите? Не нужно кромсать своё счастье на дважды. Вы целое вместе, а порознь — темень.

Он посмотрел на диван. Там, прижавшись в угол, сидела девочка. Их дочь. Ангел, святой и негодный одновременно — негодный, потому что бессильный что-либо изменить. Она не плакала. Она смотрела большими глазами, и слёзы капали из них сами, без звука. Ребёнок, объявленный виновным просто своим существованием в эпицентре этой бури.

— Откиньте вражду. Что вы, как волки? — он шагнул в центр комнаты, пытаясь стать живой стеной между их взглядами. — Рвёте на части последние сплетни. Кто кому верен... Ну, поделите теперь вы, чьи дети!

Последняя фраза повисла в воздухе, страшная и неизбежная. Он видел, как дрогнуло её лицо, как сжались кулаки у брата. Они вместе с собой разметали по свету покой этого дома, свою любовь, своё будущее. Сейчас они были похожи на зверей, лишённых даже оскала — только на жалкие, испуганные тени.

Его взгляд снова вернулся к девочке. Он увидел её не сейчас, а будущую. Увидел её вопрос, который прозвучит через годы, тихо и страшно: «А где же мой папа?»

И этот вопрос, ещё не заданный, но уже живущий в комнате, был страшнее всех сегодняшних криков, всех разорванных фотографий и обвинений. Он был приговором им всем.

Водопады не стихли. Они глухо бушевали, перейдя на шёпот колкостей. Уголёк в дверном проёме потух окончательно. Он не смог быть проповедником. Он был просто свидетелем. Свидетелем того, как два огня, пытаясь сжечь друг друга, первым делом опаляют того, кто оказался между. И того, кто даже не начал ещё жить.