Глава 3. Она останется со мной

К моменту этих событий я училась уже в десятом классе. На майские праздники приехали все мои друзья. У нас была традиция — жечь костёр на карьере. Картошку пекли, иногда шашлык. Собиралось много народу. Потом, бывало, загоралась сухая трава на самом карьере, мы её тушили и возвращались домой под утро, чёрные, как кочегары.
Однажды нас отругали — мол, лес и гаражи подожжёте. И мы перестали.
В тот год на майские почему-то из девчонок никто не приехал. Осталась я одна да наша компания: Серёга, Паша, Заяц и примкнувший к нам Артурито.
Вечером вышли погулять. Серёга Цыплак и говорит: «Пойдёмте-ка в Верхнее Сметанино!» У него там была маленькая дачка, типа бытовки, которую мать недавно построила. «Тут сейчас не погуляешь — одна пьянь шарится. А там посидим спокойно».
От нашего дома до той деревни на горе километра полтора — через лес немного, потом по полю в гору. Деревня тихая, машин тогда почти не было. Все обычно на автобусе до Каменок ездили, а потом пешком.
Решили идти. Серёга говорит: «Маша, сбегай, принеси кассет! У меня там магнитофон есть – музыку послушаем». Я зашла домой, набрала целую стопку аудиокассет, часть распихала по карманам. Возвращаюсь — время уже к одиннадцати вечера — и вижу: все мои парни кого-то окружили, оживлённо о чём-то говорят. Думаю: с кем это? Подхожу. И в центре круга вижу его — Андрюху. Того самого, что год назад. Того, что был похож на Косуху. Он… Он необыкновенно красив. Широкая, натренированная спина, мощные плечи, сильные руки. Обалденный, одним словом.
Они о чём-то говорили, я пыталась вставить свои пять копеек — я-то знала, кто это. Потом парни говорят: «Всё, Маш, пошли!»
И тут я, сама не знаю почему, мгновенно и вдохновенно начала врать. Говорю: «Ребята, мама меня не отпустила в деревню. Вот вам кассеты, но я с вами не пойду».
Они в шоке: «Ты что, с ума сошла? Ты же сама рвалась!»
«Рвалась, а теперь мама не отпускает», — стояла я на своём.
Тут Артурито, который в нашу компанию вошёл совсем недавно, недовольно буркнул: «Да пошла она на…! Будем мы её уговаривать».
Я ухватилась за это, как за спасательный круг: «Слышали, что он сказал? Даже если бы мама отпустила, я теперь ни за что бы не пошла после такого оскорбления!»
Заяц, простодушный, набросился на Артурито: «Извиняйся!» Тот что-то пробормотал себе под нос, но не извинился. А молодой человек, Андрей, всё это время молча наблюдал. Потом просто встал и отошёл к бордюру под нашим окном. Он всегда там сидел, дожидаясь Гальку. Мы жили на третьем этаже, и, когда он приходил, то был как на ладони.
И вот в самый разгар спора между Зайцем и Артурито он спокойно говорит: «Она с вами никуда не пойдёт. Она останется со мной».
Я обомлела. Такие слова… Мне, девочке лет пятнадцати. От этого красивого взрослого мужчины (а ему было уже за двадцать)! Я даже представить не могла.
Парни, похоже, тоже обалдели. Сдались: «Ну ладно… Может, передумаешь?» — «Нет, меня не отпускают», — упрямо повторила я.
Они ушли.
Андрюха остался сидеть на бордюре. На улице — ни души, абсолютная тишина. Все после посадки картошки выбились из сил и спали.
А я… Я теперь не знала, что делать. Он мне так нравился, что я не могла собой управлять. Наверное, это единственный раз в жизни, когда я чувствовала себя настоящим зомби.
Маленькими, несмелыми шажками я стала приближаться от лавки к тому самому бордюру под окном.
И — о счастье! — он заговорил первым. Спросил, кажется, про Гальку. Понял, что я сестра.
— Сестра твоя где?
— Да они редко приезжают сейчас, — ответила я.
И пошло-поехало. Слово за слово.
— А что с ними не пошла? — спросил он.
— Да неохота.
— Только не говори, что мама не отпустила.
— Ну… и мама не отпустила.
Мы разговорились и пересели на лавку. С ним было удивительно легко. Он оказался разговорчивым. О чём говорили — не помню, прошло-то больше тридцати лет. Но разговор лился.
Он пару раз порывался уйти: «Я, вообще-то, к Валере шёл… У них закрыто. Да и в деревне их нет».
Но не уходил.
— Ну, посиди ещё! — говорила я.
— Мне пора, — отвечал он. — Темно уже, завтра картошку сажать.
Но всё сидел.
Тут идёт тётя Оля Зайцева. У них в тот день резали корову, а холодильников, как сейчас, ни у кого не было. Всё мясо в её один не помещалось. Вот она и попросила маму временно подключить наш второй холодильник. Мама подключила.
И вот идёт Тётя Оля из своего подъезда к нашему, с сумками, полными мяса. «Здравствуй!» — говорит. Я: «Здрасьте, тётя Оля!» — «А с кем это ты тут сидишь?» Не помню уже, что я ей ответила.
Проходит минут двадцать, мы всё сидим и болтаем. И тут выходит мама. Она поздоровалась с Андреем — ведь они же были знакомы много лет. Мама рассказывала, как он ей помогал: когда она в магазине работала. Приедет машина с хлебом, а все сидят и ждут, пока водитель или она сама лотки перетаскают. А Пелешник никогда не спрашивал — просто брал и носил.
Мама мне говорит: «Ты с кем тут сидишь?» А время-то уже за полночь, может, и час ночи был. Я отвечаю с таким воодушевлением, будто передо мной не Андрюха, а сам Том Круз: «Ма, да ты что? Это ж Андрей! Ты что, не узнала?!»
Ей, конечно, было смешно. Она ему говорит: «Ты её только не обижай!» А он: «Да что вы! Как я её могу обидеть? Я её, наоборот, от всех этих друзей защищаю».
Сидели мы с ним долго. Часы у него были, по-моему, электронные ещё. И ушёл он где-то в три, в полчетвёртого. «Ну, ладно, давай, всё, пока!» — «Хорошо», — попрощалась я.
Мне, конечно, очень не хотелось его отпускать. Он был для меня просто идеалом, образцом. Невероятно мощная энергетика. Но это я сейчас так думаю, а тогда я ничего не понимала. Просто чувствовала — от этого человека пахнет мужчиной.
Не в физическом смысле, не духами. От него шли какие-то флюиды. Для меня запахи, энергетика всегда были очень важны. Я как зверь какой-то — волчица или кошка. До сих пор определяю: пахнет от человека мужчиной или нет. Что это в моём представлении? Думала сначала, что я какая-то не такая. А потом, уже взрослой, нашла в интернете статью. Как раз про этот феномен — «запах мужчины». Почему одни люди невероятно популярны, а другие — нет? На каком-то подсознательном уровне, едва уловимом нашими органами чувств, от настоящих мужчин — здоровых, сильных, выносливых — идёт особый сигнал. Вот этим самым «запахом» они и привлекают противоположный пол. Как бы банально это ни звучало, но это было так. И как раз от Пелешника пахло мужчиной.
Когда он ушёл, я поднялась наверх, легла. Сна ни в одном глазу. Мысли, чувства — настоящий ураган, буря эмоций. И тут слышу — наши идут с дачи Серёги. Окно было открыто, они кричат: «Маш! Маш, ты спишь? Машка, выходи!»
Я высунулась.
Они: «Иди, мы же знаем, что ты не спишь!»
Я: «Да вы чего? Я уже давно сплю!»
«Какой сон? — говорят. — Нам только что Андрюха навстречу попался».
Ну, я спустилась. Они мне отдали кассеты, а Серёга Цыплак говорит: «Вы чего тут с Андрюхой делали? Пили что ли?»
Я: «Да ты что! Какой пили? Совсем что ли?»
А Серёга, обычно не самый наблюдательный, добавил: «У вас глаза у обоих горят, как будто трёхлитровый бидон барды выжрали». Не знаю, что это было.
Тётя Оля Зайцева потом ещё маме моей говорила: «Ань, там Маша твоя сидит с каким-то парнем. У него такой красивый голос!»
Вдруг вспомнила: я всё о нём рассказываю, но ни разу толком не описала. Говорила «красивый», «мужчиной пахло», «сильный». Давайте по порядку.
Он был высокий, примерно метр восемьдесят-восемьдесят два. Не под два метра, но статный. Широкие плечи, чуть сутулился. Волосы густые, светло-каштановые. Брови ровные, красивые. Глаза очень ясные, серо-синие. А нос… Нос у него был совершенно особой формы. Такой же я видела только у того Андрюхи-косухи с курсов. Больше ни у кого. Большой, но недлинный. Острый, с выраженной, красивой горбинкой.
Зубы ровные, белые. Подбородок — изысканный. Я называю эти черты благородными. Может, я его идеализирую, но уверена: лицо у него было именно благородным — изящным и чётко очерченным.
Но главное — у него был шикарный голос. Такой не забывается. Он говорил мягко, но с особым тембром. Наверное, баритон. Не разбираюсь я в этих классификациях. Голос был красивый, глуховатый и очень глубокий. Да, именно глубокий.
Когда мы остались одни у подъезда, он прилёг на лавку. Ночь была звёздная, прохладная. На нём — та самая телогрейка, в которой он ходил по деревне. В майскую ночь без неё было зябко. Таких было всего две: на одной сзади трафаретом выведено «СССР», на другой — серп и молот. Не помню, какая именно была У Андрюхи.
Я сидела на лавке верхом, а он лежал. Сначала просто так, а потом положил голову мне на колени. Я щекотала его травинкой, водила веточкой по бровям. Руками не трогала — как-то не решалась. Вообще-то я была девочкой робкой. А тут будто мой человек, просто прилёг отдохнуть.
Я его гладила этой травинкой. Он лежал, улыбался, что-то мило болтал.
С этого самого майского вечера я стала сама не своя. Все мысли, все мечты — только о нём. В глазах — один этот Андрюха-красавец.
Именно тогда мы стали звать его Пелешником. Это мама так прозвала. Правильнее, конечно, «перешник» — то есть старый, «перезрелый». Ему было двадцать два, мне — четырнадцать. Разница огромная, для меня он и правда был уже «стариком». А я — самая настоящая Лолита.
Я влюбилась по самое не могу. Грезила им, мечтала. Всё время спрашивала маму: «Ну какой он?» — «Да не знаю я! Вот Людка Банкина, мать Валеры, говорит: всё бегает там с мячиком каким-то».
Я даже не знала толком, чем он занимается. Не знала, где учился — в переписке с Галькой он как-то упоминал техникум, их в колхоз отправляли. На кого учился — не спрашивала. Может, и говорил, но вряд ли. У него была бурная юность со всеми вытекающими. Не знала даже, служил ли в армии — а я обычно эту информацию сразу ловила. Не знала, на кого выучился и где работает. И не спрашивала.
Он, несмотря на бархатистый голос, мог отрезать резко и жёстко. Мог сказать: «Это тебя не касается. Всё». И на этом разговор был бы окончен. Пелешник был отнюдь не милым юношей с горящими глазами, а довольно строгим и серьёзным дядькой.
Но ко мне он всегда относился как к ребёнку. И мне кажется, именно это и не дало нашим отношениям развиться так, как мне тогда хотелось.

Продолжение следует.