Галинка И цикла Портреты женщин

В то лето мне исполнилось тридцать, и я по-прежнему был свободен. Все знакомые воспринимали мое холостяцкое положение по-своему. Одни равнодушно, другие начинали знакомить с особами, по их мнению, подходящими, чтобы составить мне партию. Ничего против этого я никогда не имел. Всегда меня удивляли и забавляли горделивые отказы некоторых не молоденьких мужчин на такие предложения. Ладно уж, женщины... Ну, там, девичья гордость, скромность, привычка к иносказанию при разговорах на матримониальные темы...

Не надо удивляться этому слову. Можно сказать, тогда оно было одним из любимых в моем лексиконе, хотя мои отношения с женщинами браком все ещё не заканчивались.

Мне всегда кажется почти безнадежным парень не первой молодости, который пренебрежительно отмахивается от сотрудницы или родственницы, когда та, смущаясь собственных попыток расхрабриться, заговорщицким голосом сообщает, что у неё есть подруга… Не помогает и прекрасная характеристика: прекрасный человек, хорошая хозяйка, умеющая готовить, шить, вязать, обладающая еще тысячами достоинств, и с которой можно как-нибудь «невзначай» встретиться на нейтральной территории…

Безнадежный не в смысле, что никогда не женится. Он просто никогда не сделает женщину счастливой. Его болезненное самолюбие, подозрительность и страх потерять свое «лицо» будут всю жизнь мешать ему хоть на часок стать раскованным и делать только то, что доставляет удовольствие тебе и женщине, не думая больше ни о чем. А без этого никогда ни одна женщина не почувствует себя в таком же блаженном состоянии. Конечно, некоторые женщин и при соблюдении всех условий со стороны мужчины могут не получить того, о чем мечтают, но это уже другие проблемы, в первую очередь их собственные.

Уговорить подобных кандидатов на организованное знакомство не помогают и известные оговорки: «А продолжать отношения или нет — это дело ваше. Никто вас насильно не сводит. Просто поговорите и всё, а остальное — судьба...»

Что характерно, такие кавалеры в подавляющем большинстве случаев сами абсолютно неспособны заговорить с приглянувшейся незнакомой женщиной, где бы то ни было, вплоть до купе поезда. А уж там всё: обстановка, этикет, настроение, — просто обязывают не ограничиться «здравствуйте — до свидания», а поболтать почти по душам до глубокой ночи.

Могут подумать, нашелся критик, злобствующий на мужиков и не имеющий на это никакого права. Если бы я сам, при всех моих определенных достижениях, не прошел десятки раз через подобные ситуации, и не заикался бы. А то вспоминается, как в подобные моменты прирастал язык к нёбу, и женщина проходила мимо твоей жизни, не коснувшись тебя, не оставив в памяти ничего, кроме досады на собственную глупость.

Поэтому и злюсь на тех «орлов», которые вместо того, чтобы сожалеть, начинают нести чушь. Один, видите ли, из принципа на улице не знакомится, другой ждет какого-то подарка судьбы, не понимая, что его нужно было брать, когда он шёл к тебе сам.

В общем, в один прекрасный день мои знакомые передали мне адрес студентки последнего курса. Жила она в общежитии, заканчивала институт, да не лишь бы какой, а медицинский. Подходила мне и по возрасту, и по социальному положению, и, как иногородней, моя, пусть и однокомнатная квартира, ей бы не помешала. Должен заметить, что, несмотря на множество неудач, я почти всегда в мечтах рисовал новенькую такой, которая... на всю жизнь. Тем более, эту мне описали с самой лучшей стороны и, надо сказать, заслуженно. Отметили её красоту и, естественно, многие добродетели. Среди них и гордость...

Последнее сразу бросилось в глаза. Пожалуй, даже не гордость, а, скорее, некий женский снобизм. Видимо, присущий красивым женщинам. Нет некрасивых женщин, но есть все же и красивые, которые буквально притягивают мужчин. И я, когда увидел ее, решил: именно та, которая на всю жизнь. Не часто я принимал такие решения при первой встрече, но всегда на это толкала красота…

Встретились впервые очень просто. Купил два билета в театр и один из них отослал по адресу с приложением коротенькой записки. На спектакле сидели рядом, в антракте смогли поговорить. Не часто мне приходилось так работать головой, подбирая слова для обычного разговора. Все потому, что Галя, которую я вскоре в мысленных разговорах называл Галинкой, говорила очень правильно, даже изысканно и не стеснялась поправлять меня.

Никогда раньше так не заплетался у меня язык, как при ней. На какой-то практике занимались они статистикой, и я тут же опростоволосился — назвал ее статистом. Правда, спохватился, да поздно — в ее глазах скатился не на одну ступеньку, а на весь лестничный пролёт.

Текла в её жилах доля польской крови. Опять я промахнулся. Нужно было сказать, что бабушка её — полька, а не полячка. Напрасно я ссылался на Пушкина, у которого три сына Будрыса-литвина привезли себе красавиц жён — полячек. По такому поводу наизусть выучил стихотворение, да всё равно пришлось согласиться, что устарело пушкинское слово, по крайней мере, с академической точки зрения.

Видно, и голубой крови подлили ей предки: слишком чуралась она всего просторечного и пошлого. Какой-то ее аристократизм и самоуверенность подавляли мою уверенность в себе. Боишься какую-нибудь «задницу» упомянуть при ней, а она вдруг возьмет да начнет провоцировать меня: рассказывать какой-нибудь случай из медицинской практики, в основном преподавательской, а не собственной, да с такими деталями и терминами, что только делаешь умный вид и согласно киваешь головой. А промедлишь подать руку, выходя из автобуса, так посмотрит — хочется за шевелюру схватиться — не загорелась ли от накалившихся докрасна ушей.

И всё же я себя переборол. Понял, что уж мне-то с моим характером не стать её мужем. Да и зачем? Не гожусь я на роль постоянного угодника, который со своими обязанностями справиться не умеет. Ей нужен этакий академический муж с идеальной выправкой и холодно-презрительным взглядом на весь мир вообще и на других женщин в частности. Нет, ревнивой я бы не назвал ее. Ревнивые, возможно, всерьез любят партнера.

Ах, Пушкин, ай да «сукин сын». Всё знал. Всё предусмотрел на сотни лет вперёд. «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей».

Перестал я напрягаться, слова подыскивать да за ее каждым шагом следить, благо и не успел привыкнуть к этому. Стал равнодушным. Превратилась она для меня в одну из тех многих, которые на один раз. Возраст и уже немалый опыт помогли. Будь помоложе, вряд ли бы я так смог вести себя. Всё пресмыкался бы, всё старался бы…

Она мгновенно заметила перемену и насторожилась. Заинтересовалась. Видно, решила, что у меня есть какие-то тайные достоинства, раз я посмел вести себя так хладнокровно, чуть ли не пренебрежительно после благоговения, проявленного поначалу. Академических же достоинств у меня не было. Единственное, за что меня любили женщины — мое естественное поведение. Ну, а все они мне в первую встречу казались особенными и чем-то красивыми, и я не скрывал своего мнения, хоть и не сильно навязывал его. Каждая же чувствовала такое отношение к себе и не могла устоять перед моей искренностью, которая фактически была лестью.

И эта умная и хладнокровная молодая девушка или женщина за наши недолгие встречи раскусила меня во всех отношениях. Она поняла то, о чем я сам хорошо знал — достоинств необычайных, особенных у меня нет. По крайней мере, этим я объяснил всё, что произошло дальше.

А произошло то, что и должно было произойти. По своей сути я фаталист. Мои любимые присловья или поговорки английская и наша.

«Кому суждено быть повешенным, тот не утонет», — говорят англичане. Мы немного по-другому говорим: «Из песни слова не выкинешь». В песню слово и не вставишь, добавил бы я.

Наверное, в наше третье или четвертое свидание она наконец-то совершенно спокойно согласилась зайти ко мне, хотя накануне таращила на меня глаза, когда я пробовал заикнуться о таком предложении.

Она за несколько секунд оценила все недостатки моего холостяцкого жилища. Взгляд у неё был не по возрасту наметанным, серьезным, чересчур взрослым. Чего-чего, а детства в ней к ее четверть столетнему возрасту не сохранилось ни капли. О достоинствах однокомнатной квартиры в панельном доме неплохого микрорайона она знала из моего единственного упоминания. Недостатки её не смутили. Они легко устранялись. Правда, о моих финансовых возможностях, с помощью которых можно было устранить любые погрешности, что в квартире, что вне, она практически ничего не знала. Иллюзий тоже не питала. Она всё больше и больше убеждалась, что я рядовой, один из тысяч...

Скорее всего, она ушла бы быстро, и наши отношения прервались бы раз и навсегда. Но я вошел в раж и этим задержал её на целый вечер. Мне нечего было терять. Оставаясь искренним, я, держа в руках бокал шампанского, стал мечтать вслух... Надо сказать, по молодости мне не чужды были честолюбивые планы и фантазии. Мне казалось, кое-чего я ещё добьюсь…

Бываешь очень искренен в воображении, особенно, когда в ударе. А мне ведь тоже хотелось блеснуть... Она была достойна блеска... бриллиантов, хрусталя, шампанского, лазурных волн на берегу острова с кокосовыми пальмами.

Я рассказывал вслух о больших делах, ожидавших меня; я рассказывал о великих проектах, которые пытался осуществить, но не смог только потому, что нельзя объять необъятное. Замыслы, если они грандиозные, пусть и не осуществленные — это уже капитал де юре, хоть и не де факто. К тому же, в моем возрасте им не поздно было распорядиться...

Говорят, женщины болтливы. Да, есть такие и среди умных, но последние умеют и слушать. Глупые тают, когда мужчина нахваливает их. Умные делают то же самое, когда мужчина, вовсе не нахваливая себя, строит серьезные планы для неё и где-то в глубине души уверен в их осуществлении. Откровенное хвастовство обычно и дуры нюхом чуют и терпеть не могут: они тоже нормальные люди. Но на эту примитивную удочку попадаются и умные…

Моя Галинка, которая терзалась вопросом, есть ли во мне что-то или нет, в тот вечер, как мне показалось, «развесила уши» — возможно, я виделся ей интересной таинственной личностью, полной нереализованных возможностей. Честно сказать, в тот вечер я действительно был прекрасен, не побоюсь быть нескромным. Предчувствовал, видно, что это последняя наша встреча и потому «пороху» не жалел. Был естественен и осенён вдохновением — простите за высокий слог... Короче, пел лебединую песню…

Как бы я хотел воссоздать в памяти все моменты того вечера, но не могу вспомнить подробности... Счастливый незабываемый туман — и больше ничего... А что ещё надо?.. А что ещё бывает?..

Естественно, у меня она не осталась, да я и не предлагал этого. Даже поцеловать мне её не удалось, только на прощание коснулся губами щеки.

Казалось, все прошло нормально. Она пообещала позвонить... через неделю. Меня это не насторожило. Только дней через десять заволновался по-настоящему. Кинулся искать её в общежитии: нет, уехала. Оставил записку. Ждал...

Через месяц-другой, когда остыл, проанализировал всё и понял то, о чём знал в глубине души, но не хотел верить. Если бы наши отношения продолжились, то мне оставалось бы только жениться. И забыть навсегда о собственной свободе? У такой женщины будешь плясать только под её дудку… Тут ход мыслей давал маленький сбой. Смог ли бы я так жить, даже если бы рядом была Галинка?..

Умна была Галинка. Говорю «была» потому, что она навсегда ушла из моей жизни, словно умерла. А чем отличаются оба события для конкретного человека?.. Скажете, при желании всегда можно найти человека на этом свете. Да, можно. А зачем?..

Умна была Галинка. Быстро соображала. Сделала свой выбор. И правильно сделала. При встречах видела она меня нормальным, рядовым, естественным, и только один раз, осененный вдохновением,  превратился я в сказочного принца. Это мне так показалось. А на неё, скорее всего, мой звездный час не произвел никакого впечатления. Единственно, задержал чуть больше в тот вечер.

Ушла Галинка, но оставила добрую память о себе. Что больше надо?..

Через несколько месяцев к Новому году подписал поздравительную открытку, отправил по адресу общежития, где её уже явно не было. До сих пор наизусть помню текст поздравления.

«Извините, Галинка, но Новый год — время поздравлений. Воспользовался этим. Поздравляю с добрым, немножко грустным праздником! Желаю счастья! Да... взаимной радостно-восторженной связи со всем миром, в котором всё: год, секунда, шаг... Новое!..»

Галинкой же её при встречах никогда не назвал, только мысленно. Страшился назвать — ведь она была такой серьезной, такой недоступной.