Эдда парохода Нордж. Сага о кораблекрушении

Глава 1. Ржавчина надежды

Июнь 1904 года в Христиании (Осло) был похож на ноябрь. Небо, затянутое слоистой облачностью, давило на крыши, прижимая город к свинцовым водам фьорда. Дождь шел не переставая — мелкий, нудный, пропитывающий одежду и души сыростью. У причала, чернея на фоне серого города, стоял пароход «Нордж».

Ему было двадцать три года. Для человека это молодость, для парохода той эпохи — старость. Его корпус, клепанный из железа, носил следы многих штормов и многих ремонтов. Ржавчина проступала сквозь слои краски, как трупные пятна на лице больного. Это было судно без излишеств, без позолоты и красного дерева. Это был «скотовоз» для перевозки человеческого материала, рабочего скота, который Европа отправляла на экспорт в Америку.

На причале стояла толпа. Восемьсот человек. Норвежцы из глухих деревень, продавшие свои фермы за бесценок. Датчане, шведы. И огромная группа «чужаков» — русских и польских евреев, бежавших от погромов и нищеты, проделавших долгий путь через Балтику, чтобы сесть на этот корабль. Они стояли группами, сжимая в руках узлы и чемоданы, перевязанные веревками. Их одежда была мокрой, лица — серыми от усталости и страха.

В воздухе пахло мокрой шерстью, дешевым табаком, селедкой и тем особым, непередаваемым запахом безнадежности, который всегда сопровождает эмигрантов.

Капитан Вальдемар Гундель смотрел на них с крыла мостика. Ему было сорок пять. Он был опытным моряком, но в его глазах давно погас огонь. Он видел тысячи таких лиц. Они были для него грузом. Грузом, который нужно доставить из точки А в точку Б, сохранив по возможности живым. Он знал, что судно переполнено. Он знал, что по старым правилам (до «Титаника» было еще восемь лет) количество шлюпок рассчитывалось по тоннажу судна, а не по количеству людей. У него было восемь шлюпок и плот. Мест в них хватило бы на двести пятьдесят человек. А на борту будет почти восемьсот.

— Грузите, — сказал он старпому, не вынимая рук из карманов шинели. — Время не ждет.

Посадка напоминала загрузку скота. Людей гнали по трапам. Третий класс размещался в трюмах. Это были огромные помещения, разделенные лишь условными переборками. Нары в три яруса. Матрасы, набитые соломой. Здесь не было ни вентиляции, ни уединения. Воздух был густым от запаха немытых тел и детских пеленок еще до того, как судно отчалило.

Семья Хансенов из Телемарка заняла свои места. Отец, мать и пятеро детей. Они сидели на узкой койке, прижавшись друг к другу. У них была с собой корзина с едой — вяленое мясо, сыр, хлеб. Они боялись тратить деньги в буфете.

— Мы доплывем, — шептал отец, глядя на испуганные глаза младшей дочери. — В Америке у нас будет земля. Своя земля.

Рядом с ними расположилась еврейская семья из Одессы. Старик с длинной бородой молился, раскачиваясь взад-вперед. Его внуки смотрели на норвежцев с любопытством. Языки были разными, но страх был один. Страх перед океаном, перед будущим, перед этим железным ящиком, в котором их заперли.

22 июня «Нордж» отдал швартовы. Судно вздрогнуло, когда винт начал вращаться, взбивая грязную воду гавани. Гудок парохода, хриплый и низкий, прозвучал как стон. Провожающие на берегу махали платками, но дождь скрывал их лица, превращая толпу в размытое серое пятно.

Корабль вышел во фьорд. Берега Норвегии, скалистые и суровые, медленно уплывали назад. Для большинства пассажиров это был последний взгляд на родину. Они не плакали. Слез не осталось. Осталась только тупая, ноющая боль в груди и ожидание.

Гундель проложил курс. Сначала в Кристиансанн, чтобы забрать еще пассажиров, потом — на запад. Через Северное море, через Атлантику, к Нью-Йорку. Маршрут проходил севернее обычных путей, чтобы сэкономить время и уголь. Там, на севере, был остров Роколл — одинокая гранитная скала, торчащая из океана, как гнилой зуб. Вокруг Роколла лежали рифы. Гундель знал о них. Он планировал пройти южнее, с запасом.

Но он не учел одного. Течения.

В тот год течения в Северной Атлантике изменились. Они стали сильнее, непредсказуемее. Они сносили суда на север, незаметно, миля за милей. У Гунделя не было радио (оно было редкостью). У него был секстант и лаг. Но в условиях постоянной облачности и тумана секстант бесполезен.

«Нордж» шел в серую мглу, перегруженный, старый, с недостатком шлюпок и капитаном, который слишком верил в свой опыт. Это был плавучий гроб, на крышке которого было написано слово «Надежда». И этот гроб медленно, но верно дрейфовал к точке на карте, где надежда разбивается о гранит.


Глава 2. Слепой океан

Выход в открытую Атлантику не принес облегчения, он лишь сменил декорации с прибрежных на бесконечные. Океан был пустым и серым, как старое зеркало, в котором отражалось только такое же пустое небо. «Нордж» шел своим курсом, переваливаясь с волны на волну с тяжелой, скрипучей грацией старика. Его единственный винт монотонно молотил воду, оставляя за кормой пенистый след, который тут же исчезал, поглощенный стихией.

Жизнь на борту превратилась в тягучую, изматывающую рутину. В трюмах третьего класса духота сменялась холодом сквозняков. Люди спали, ели, болели морской болезнью. Запах рвоты смешивался с запахом соломенных матрасов, создавая атмосферу лазарета. Дети плакали, матери пытались их успокоить, мужчины курили, сидя на палубе и глядя в никуда.

Разговоры велись на десятке языков, но темы были одни и те же. Америка. Земля. Деньги. Страх.

— Говорят, там золото лежит на улицах, — сказал молодой швед, сплевывая за борт.

— Золото лежит в карманах богачей, — ответил ему старый еврей из Польши. — А нам достанется только работа.

Погода портилась с каждым днем. Туман, вечный спутник северных широт, становился все гуще. Он окутывал судно плотной ватой, глуша звуки, искажая расстояния. Солнце исчезло. Небо было затянуто сплошной пеленой облаков, не давая капитану Гунделю возможности определить координаты по звездам.

Гундель нервничал. Он проводил часы в штурманской рубке, склонившись над картой. Счисление пути велось «по лагу» — методом, основанным на скорости и компасном курсе. Но этот метод не учитывал сноса течением. Капитан знал, что где-то впереди, в темноте, лежит Роколл. Одинокий утес, вершина потухшего вулкана, торчащая из воды на двадцать метров. А вокруг него — Хеленс-Риф. Подводные скалы, острые как бритвы, скрытые под поверхностью на глубине всего пары метров.

— Держать курс зюйд-вест, — приказал он рулевому. — Мы должны пройти в двадцати милях южнее скалы.

Он был уверен в своих расчетах. Но океан играл с ним краплеными картами. Течение, мощное и невидимое, сносило «Нордж» к северу. Миля за милей. Час за часом. Судно шло боком, крабом, не замечая этого.

27 июня туман стал таким плотным, что с мостика не было видно бака. Включили туманный горн. Его хриплый, унылый рев разносился над водой каждые две минуты, пугая чаек, которые изредка появлялись из мглы и тут же исчезали.

Пассажиры чувствовали тревогу. Животный инстинкт подсказывал им, что что-то не так. Вода изменила цвет. Она стала не свинцовой, а зеленоватой, пенистой. Это был признак мелководья. Но никто из них не был моряком. Они просто жались друг к другу, молились и ждали.

Ночь на 28 июня была холодной. Ветер усилился, разгоняя волну. «Нордж» тяжело взбирался на гребни и падал в ложбины с глухим ударом. Корпус стонал. Казалось, заклепки вот-вот вылетят из пазов.

В 7 утра капитан Гундель вышел на крыло мостика. Он вглядывался в туман, пытаясь увидеть хоть что-то.

— Глубина? — спросил он лотового.

— Нет дна, сэр! — крикнул матрос, вытягивая мокрый линь.

Это успокоило капитана. Если дна нет, значит, они в глубокой воде. Значит, Роколл остался позади или в стороне. Он приказал изменить курс немного к западу, уверенный, что опасность миновала.

Это была роковая ошибка. Лотовый ошибся. Или линь попал в яму. Или дно поднялось слишком резко.

В 7:45 утра пассажиры, завтракавшие в столовой, почувствовали толчок. Не удар, а именно толчок. Словно судно наехало на гигантское бревно. Посуда звякнула. Кофе выплеснулся из чашек.

— Что это? — спросила женщина за соседним столиком.

— Наверное, кит, — ответил стюард с улыбкой. — Или большая волна.

Но через секунду последовал второй удар. Страшный, скрежещущий звук, от которого заныли зубы. Звук металла, раздираемого о гранит. Судно содрогнулось всем корпусом, остановилось и накренилось на нос.

Внизу, в кочегарке, вода хлынула через пробоину с такой силой, что сбила с ног людей.

— Риф! — заорал кочегар. — Мы на рифе!

«Нордж» налетел на Хеленс-Риф. Он не просто ударился. Он вспорол себе брюхо от носа до миделя. Острые камни вошли в трюмы, как ножи. Судно застряло на скале, качаясь на волнах, как на качелях.

Гундель на мостике схватился за поручень. Он понял все мгновенно. Он посмотрел в туман. И там, в разрыве мглы, он увидел Его.

Роколл.

Черный, мокрый утес, возвышающийся над водой в паре миль к северу. Он стоял, как надгробие. Молчаливый, равнодушный свидетель.

Капитан понял, что его расчеты были мусором. Он привел восемьсот человек прямо в пасть дьявола. И дьявол захлопнул челюсти.

— Стоп машина! — крикнул он, но было поздно. — Полный назад!

Винт заработал, вспенивая воду. Судно дернулось, скрежет усилился. И «Нордж» сполз с рифа. Он сошел с камня обратно в глубокую воду. Но теперь у него не было дна. В огромную дыру устремился океан.

Судно начало тонуть. Быстро. Слишком быстро.

На палубе началась паника. Люди выбегали из люков — в нижнем белье, босиком, с детьми на руках. Они видели наклон палубы. Они видели воду, которая уже заливала нос. Они видели Роколл в тумане. И они поняли: это конец.

Слепой океан открыл глаза. И в этих глазах не было ничего, кроме смерти.


Глава 3. Гранитный клык

Момент, когда «Нордж» сошел с рифа обратно в воду, стал началом конца. Пока судно сидело на камнях, у него был шанс остаться на плаву, пусть и искалеченным. Но теперь, лишенное опоры, с распоротым брюхом, оно было обречено. Вода заполняла носовые трюмы с ревом горной реки. Переборки, старые и ржавые, не выдерживали давления. Они лопались одна за другой, пропуская океан все глубже в сердце корабля.

Нос парохода стремительно уходил под воду. Корма поднималась. Винт, уже наполовину оголенный, беспомощно молотил воздух, прежде чем машина окончательно захлебнулась и встала. Наступила тишина, прерываемая лишь шумом волн, свистом выходящего пара и нарастающим гулом человеческого страха.

На палубах творилось безумие. Восемьсот человек, разбуженных катастрофой, высыпали наверх. Это была лавина тел. Люди давили друг друга в узких проходах, кричали на всех языках Европы. Матери искали детей, мужья — жен. Кто-то тащил чемоданы, кто-то молился, стоя на коленях в луже ледяной воды.

Капитан Гундель стоял на мостике, бледный как полотно. Он отдавал команды, но его голос тонул в общем хаосе.

— Шлюпки! Спустить шлюпки! Женщины и дети вперед!

Но шлюпок было мало. Катастрофически мало. Восемь лодок и один плот. Максимум на двести пятьдесят человек. А на борту было почти восемьсот.

Матросы, многие из которых сами были в панике, пытались расчехлить шлюпки. Механизмы, не смазывавшиеся годами, заело. Канаты сгнили.

У шлюпки №1 произошла трагедия. Тали лопнули, когда лодка была еще в воздухе. Она рухнула в воду носом вниз, высыпав людей в ледяную пену. Те, кто был в воде, попали под удар корпуса.

У шлюпки №3 началась драка. Мужчины, обезумевшие от страха, отталкивали женщин.

— Пустите! Я жить хочу! — орал здоровенный детина, ударяя женщину кулаком в лицо.

Офицер выстрелил в него из револьвера. Детина упал. Толпа отшатнулась, но через секунду снова навалилась, смяв офицера.

В это время нос судна уже полностью скрылся под водой. Вода подбиралась к мостику. Крен на правый борт усиливался. Стоять на палубе стало невозможно. Люди скатывались вниз, цепляясь за леера, за вентиляционные трубы, друг за друга.

Среди этого ада были и моменты тихого героизма. Священник, отец Йенсен, стоял у фальшборта, исповедуя умирающих. Он не пытался спастись. Он знал, что его место здесь.
Молодая мать, понимая, что не сможет попасть в шлюпку, завернула своего младенца в одеяло и бросила его в руки матросу, сидевшему в отходящей лодке.

— Спаси его! — крикнула она.

Матрос поймал сверток. Мать улыбнулась и исчезла в толпе.

Шлюпки отходили от борта полупустыми или переполненными до краев. В них царила паника. Люди били веслами по воде, по головам тех, кто пытался подплыть.

— Прочь! Потопите нас!

Вода вокруг тонущего судна кишела людьми. Сотни голов. Спасательных жилетов на всех не хватило. Люди хватались за обломки, за доски, за ящики. Холодная вода Атлантики, температура которой была около пяти градусов, убивала быстро. Крик сменялся хрипом, хрип — тишиной.

«Нордж» умирал. Он встал почти вертикально. Трубы рухнули, подняв тучу брызг и сажи. Котлы сорвались с фундаментов, проломив переборки. Грохот внутри корпуса был подобен грому.

Капитан Гундель оставался на мостике. Он видел, как его судно уходит. Он видел Роколл в тумане. Гранитный клык, который разорвал его жизнь.
Волна накрыла мостик. Гунделя смыло. Он оказался в воде, барахтаясь среди обломков. Инстинкт выживания заставил его ухватиться за какую-то доску. Он выжил. Но в тот момент он, наверное, завидовал мертвым.

Судно сделало последний рывок и ушло на дно. Огромная воронка закрутилась на месте гибели, затягивая в себя все, что плавало рядом. Те, кто не успел отплыть, исчезли в водовороте.

На поверхности осталось лишь масляное пятно, обломки и «ковер» из людей. Живых и мертвых. Крики затихли. Остался только шум ветра и плеск волн о скалы Роколла.

С момента удара прошло всего двадцать минут. Двадцать минут, которые превратили восемьсот жизней в статистику. Шестьсот тридцать пять человек погибли. Сто шестьдесят выжили, чтобы пройти через новый круг ада — дрейф в открытом океане.

Гранитный клык Роколла скрылся в тумане, словно сделав свое дело и потеряв интерес к жертвам. Океан успокаивался, переваривая добычу. А в шлюпках, качающихся на волнах, люди сидели молча, глядя на пустое место, где только что был их мир, и не верили, что они все еще дышат.


Глава 4. Математика утопления

Поверхность океана после гибели «Норджа» представляла собой картину, которую человеческий разум отказывался воспринимать как реальность. Это было поле битвы, но битвы проигранной всеми. Вода была покрыта телами. Они плавали плотным слоем, лицом вниз, лицом вверх, сцепленные в объятиях. Спасательные жилеты — пробковые, старые — держали их на плаву, превращая море в гигантское кладбище без крестов.

Среди мертвых плавали живые. Их было немного. Они цеплялись за все, что могло держать вес: за ящики, за двери, сорванные с петель, за трупы. Холод сковывал движения. Люди замерзали за считанные минуты. Крик о помощи, раздавшийся рядом, обрывался внезапно, словно выключили радио.

Шлюпки — пять уцелевших лодок — дрейфовали неподалеку. Они были переполнены. В шлюпке №3, рассчитанной на тридцать человек, сидело шестьдесят. Вода доходила до щиколоток. Люди сидели друг на друге, стонали, дрожали.

Матрос, стоявший на руле, бил веслом по воде, отгоняя тех, кто пытался подплыть.

— Нет места! — орал он, и в его голосе слышались слезы. — Уплывайте!

К борту подплыл молодой парень. Он был синим от холода. Он вцепился в планширь.

— Братья... — прошептал он.

Матрос замахнулся веслом, но не ударил. Он посмотрел на лица сидящих. В них не было жалости. В них был только животный страх.

— Возьми его, — сказала женщина, державшая на руках мертвого ребенка. — Мой сын умер. Место освободилось.

Она опустила тело маленького мальчика в воду и помогла парню залезть. Это был единственный акт милосердия в то утро.

В другой шлюпке, где командовал второй помощник, царила железная дисциплина. Он приказал выкинуть за борт все лишнее. Чемоданы, узлы, даже обувь.

— Мы должны быть легкими, — говорил он. — Иначе мы все умрем.

Капитан Гундель, чудом спасшийся, оказался в шлюпке №1. Он сидел на корме, сгорбившись, глядя в никуда. Он потерял фуражку, его китель был разорван. Он был капитаном без корабля, пастухом, потерявшим стадо.

— Курс на восток, — прохрипел он. — К Шотландии.

Они начали грести. Это была работа роботов. Раз-два. Раз-два. Мимо проплывали тела. Мимо проплывали обломки. Мимо проплывали куклы, шляпы, письма, которые так и не дошли до адресатов.

В одной из шлюпок оказалась группа русских евреев. Они сидели тихо, сбившись в кучу. Старик-раввин начал петь поминальную молитву. Его голос, тихий и дрожащий, летел над водой, смешиваясь с шумом ветра.

— Йитгадал вейиткадаш шмей раба...

Норвежцы, не понимая слов, слушали. В этот момент не было наций. Были только выжившие.

День сменился ночью. Холод стал невыносимым. Мокрая одежда превратилась в ледяной панцирь. Люди умирали прямо в шлюпках. Их тела выбрасывали за борт, чтобы освободить место и уменьшить вес.

— Еще один, — говорил кто-то равнодушно. — Легче стало.

Математика утопления была простой и жестокой. Чем меньше людей, тем больше шансов у остальных. Смерть соседа становилась подарком.

Утром третьего дня одна из шлюпок перевернулась. Волна ударила в борт, и уставшие люди не смогли удержать равновесие. Никто не выжил. Никто даже не попытался помочь. Остальные шлюпки просто прошли мимо. Сил не было.

Голод и жажда начали свою работу. Люди пили морскую воду, сходили с ума, бросались за борт.

— Смотрите! Остров! — кричал безумец, указывая на облако. — Там еда!

Он прыгнул в воду и поплыл к горизонту.

Среди выживших была молодая девушка, Анна. Она потеряла всю семью. Она сидела на дне лодки, обхватив колени, и качалась. Она не говорила. Она не ела. Она просто смотрела на воду. В ее глазах отражалась бездна. Она видела там, в глубине, лица своих родных. Они звали ее.

— Анна... иди к нам... здесь тепло...

На пятый день их осталось совсем мало. Шлюпки разбросало по океану. Они потеряли друг друга из виду. Каждая лодка стала одиноким мирком, дрейфующим в никуда.

И только Роколл, одинокий гранитный клык, остался стоять на месте, неизменный и вечный. Он видел гибель «Норджа», как видел гибель сотен других кораблей до него. Для него это было лишь мгновение. Он был памятником человеческой глупости и хрупкости, маяком смерти, который светил не светом, а тьмой. И у подножия этого памятника, в глубине, лежали кости шестисот тридцати пяти человек, ставших частью фундамента этого холодного, скандинавского ада.


Глава 5. Соль и тишина

Дрейф шлюпок с «Норджа» превратился в одиссею распада. Время потеряло свое линейное значение, растянувшись в бесконечное, серое полотно, сотканное из тумана, холода и плеска волн. Люди в лодках перестали быть людьми в привычном смысле этого слова. Они стали сгустками страдания, завернутыми в мокрое тряпье. Их лица, покрытые коркой соли, напоминали маски из папье-маше, а глаза запали так глубоко, что казалось, они смотрят внутрь черепа.

В шлюпке №1, где находился капитан Гундель, в живых осталось девятнадцать человек из сорока. Остальные умерли от переохлаждения или сошли с ума и шагнули за борт. Гундель сидел на корме, сжимая румпель окоченевшими руками. Он не спал. Он не мог спать. Стоило ему закрыть глаза, как он видел Роколл. Черный утес, вырастающий из тумана. И скрежет металла о камень звучал в его ушах громче шума океана.

— Капитан, — прохрипел матрос, лежащий на дне лодки. — Воды...

Гундель покачал головой.

— Нет воды, Ларс. Потерпи.

Ларс умер к вечеру. Его тело вытолкнули за борт. Оно не тонуло сразу, а качалось на волнах, словно провожая лодку. Гундель смотрел на него и завидовал. Ларс больше не чувствовал холода.

На седьмой день туман рассеялся. Солнце, холодное и яркое, осветило горизонт. И они увидели его.

Дым.

Тонкая черная струйка на востоке.

— Корабль! — закричал кто-то. Голос сорвался на визг.

Все, кто мог двигаться, поднялись. Они махали куртками, шапками. Они пытались кричать, но из горла вырывался лишь сиплый стон.
Корабль шел курсом на север. Это был британский траулер «Сальвия». Он заметил шлюпку.

Когда «Сальвия» подошла, английские рыбаки увидели зрелище, которое заставило их замолчать. В шлюпке сидели призраки. Люди-скелеты с безумными глазами. Они не радовались. Они смотрели на спасителей с тупым безразличием.

Их поднимали на борт. Они были легкими, как птицы. Кожа да кости.

— Кто вы? — спросил капитан траулера.

— «Нордж», — ответил Гундель. — Мы с «Норджа».

В течение следующих двух дней другие суда подобрали еще несколько шлюпок. Немецкий пароход «Энергия», британский «Ларго Бэй». Всего спасли сто шестьдесят человек. Большинство из них были в критическом состоянии. Обморожения, гангрена, истощение.

Когда выживших доставили в Гримсби и Сторновей, мир узнал о трагедии. Газеты вышли с траурными рамками. «Гибель "Норджа"», «Ужас у Роколла». Но сенсации не получилось. Это были бедные эмигранты. Не миллионеры. Их смерть была статистикой, а не драмой для первых полос.

Капитан Гундель выжил. Он прошел через следствие. Его оправдали. «Форс-мажор», «непредсказуемое течение». Но он сам себя не оправдал. Он больше никогда не вышел в море. Он жил в маленьком домике под Копенгагеном, зашторив окна, и слушал шум дождя. Говорят, перед смертью он бредил, отдавая команды несуществующему рулевому: «Лево руля! Лево, черт возьми! Отходим от скалы!».

Анна, та девушка, что потеряла семью, уехала в Америку. Она вышла замуж, родила детей. Но она никогда не ходила на пляж. Она боялась моря. Она боялась шума прибоя. В каждом всплеске волны она слышала голоса своих родных, зовущих ее из глубины.

А там, на севере, Роколл продолжал стоять. Одинокий, черный, мокрый. Океан омывал его подножие, скрывая обломки «Норджа». Ржавое железо, кости, чемоданы — все это стало частью рифа навсегда.