Конец

Глава 1

Ночь опустилась на город тяжелым, пропитанным влагой саваном, скрывая под своими складками лабиринт улиц, которые напоминали вены разлагающегося организма, пораженного гангреной времени. Этот мегаполис был не местом для жизни, а гигантским, пульсирующим нарывом на теле земли, где каждый камень мостовой был пропитан историей предательства, а воздух имел привкус окислившейся меди, выхлопных газов и дешевого джина. Артур Вэйн, человек, чье лицо в зеркале давно превратилось в карту пороков и компромиссов, находился в эпицентре этого гниения — в своем тесном офисе на последнем этаже безликого здания в промышленном районе, куда не долетал шум дневной суеты, но где по ночам слышалось тяжелое дыхание города.

Для окружающего мира Вэйн был лишь серой тенью, именем на двери с облупившейся краской, но когда город погружался в сон, он начинал свою настоящую жизнь — тайную, скрытую от посторонних глаз деятельность частного сыщика, специализирующегося на делах, от которых отказался бы любой уважающий себя профессионал. Он был мусорщиком человеческих душ, разгребающим помои чужих тайн, шантажистом, торгующим чужим позором, и существом, которое питалось падалью разрушенных судеб, увязая в коррупции не государственной, но моральной — той, что разъедает душу быстрее любой кислоты.

Вэйн сидел за своим столом, поверхность которого была испещрена ожогами от сигарет и пятнами пролитого бурбона, и перебирал содержимое папки с компроматом на местного промышленника — фотографии, запечатлевшие моменты слабости, за которые утром ему заплатят цену, достаточную, чтобы купить молчание совести на пару недель. Воздух в комнате был спертым, тяжелым от дыма и запаха его собственного, застарелого отчаяния. Он чувствовал себя паразитом, живущим в кишечнике огромного зверя, и это чувство вызывало у него не отвращение, а странное, мазохистское удовлетворение, словно он наконец нашел свое истинное место в пищевой цепи мироздания.

Внезапно тишину, нарушаемую лишь ритмичным стуком дождя по грязному стеклу, разорвало присутствие чего-то чужеродного. Вэйн не слышал ни скрипа двери, ни шагов на лестнице, но его взгляд, натренированный замечать малейшие изменения в тенях, упал на край стола. Там, где секунду назад лежала лишь пыль и пепел, теперь белел конверт. Он материализовался из ниоткуда, словно сгустился из прокуренного воздуха комнаты, нарушая законы физики своим внезапным появлением.

Конверт был сделан из плотной, желтоватой бумаги, текстура которой при прикосновении вызывала иррациональное отвращение — она была теплой и слегка влажной, напоминая на ощупь выделанную человеческую кожу, сохранившую остаточное тепло живого тела. Имя «Артур Вэйн» было выведено на нем чернилами цвета венозной крови, почерком, полным острых, агрессивных углов и неестественных завитков, от которых веяло какой-то древней, чуждой человеческому разуму геометрией. Вэйн протянул руку, и его пальцы предательски дрогнули. От письма исходил едва уловимый, но тошнотворный аромат — сложная композиция из запаха формалина, сладковатого тлена увядающих лилий и озона, какой бывает в воздухе перед сильной грозой.

Вскрыв печать, которая хрустнула с сухим, костяным звуком, он извлек единственный лист, исписанный тем же безумным почерком. Текст был краток, но каждое слово, казалось, вибрировало, впиваясь в сознание крючьями темных обещаний. Неизвестный отправитель знал о нем все: о его двойной жизни, о грязи, в которой он купался, о пустоте, звенящей внутри.

«Мистер Вэйн,

Вы считаете себя охотником за тайнами, но вы лишь стервятник, клюющий мертвечину на обочине дороги, ведущей в ад. Ваша коррупция мелка, а ваши грехи скучны. Мы предлагаем вам Игру, достойную той бездны, которую вы носите в себе.

В Доме Уробороса, что стоит на пустошах за Пределом, сокрыт Принцип. Это не деньги, которые вы так любите, и не власть над чужими секретами. Это Зеркало, в котором вы увидите единственную правду, имеющую значение. Найдите его.

Приезжайте один. Ночь будет вашим единственным спутником и проводником».

Ниже были указаны координаты места, находящегося далеко за чертой города, в глуши, где заканчиваются дороги и начинаются древние болота, и сумма гонорара — цифры, от которых у любого другого перехватило бы дыхание. Но Вэйна привлекли не они. Его привлекла сама суть предложения. Ему предложили погрузиться в абсолютную тьму, и его гордыня, смешанная с фатализмом игрока, не позволила ему отказаться. Это было то самое «мутное дело», которого он неосознанно ждал всю жизнь.

Вэйн поднялся, чувствуя, как пол слегка уходит из-под ног. Он спрятал письмо во внутренний карман плаща, где оно начало жечь кожу холодным огнем, словно кусок радиоактивного изотопа, и проверил свой револьвер — тяжелый, вороненый инструмент, ставший продолжением его руки. Погасив свет и оставив свой офис погруженным во мрак, он спустился на улицу, где его ждал старый, похожий на гроб на колесах автомобиль. Мотор взревел, нарушая тишину ночи, и Артур Вэйн направил машину прочь от города, прочь от огней цивилизации, в сторону пустошей, навстречу неизвестности, которая уже начала расставлять свои невидимые капканы в тумане.


Глава 2

Путешествие прочь от смрадного дыхания мегаполиса не принесло ожидаемого облегчения, ибо с каждой милей, пожираемой колесами старого автомобиля, сама ткань ночи становилась плотнее, гуще и враждебнее, словно Артур Вэйн двигался не сквозь географическое пространство, а погружался в вязкие глубины чьего-то наркотического бреда, материализовавшегося в физической реальности. Городские огни, эти последние бастионы искусственного света и ложной безопасности, давно остались позади, растворившись в зеркалах заднего вида как призрачные угли потухшего костра, и теперь единственным спутником частного детектива был монотонный, гипнотический гул двигателя да два конуса желтоватого света фар, выхватывающие из небытия куски ландшафта, которые лучше было бы оставить во тьме вечного забвения.

Дорога, вначале широкая и покрытая уверенным асфальтом, постепенно деградировала, сужаясь и извиваясь, подобно черной змее с перебитым хребтом; твердое покрытие сменилось разбитым гравием, стучащим по днищу машины как горсть костей, брошенная безумным гадателем, а затем и вовсе исчезло под слоем глинистой жижи, которая чавкала под шинами с непристойным звуком разрываемой плоти. Пейзаж за окном претерпел гротескную метаморфозу, свидетельствующую о том, что Вэйн пересек незримую границу нормальности: привычные силуэты дубов и вязов, свойственные этой климатической полосе, уступили место флоре, чья таксономия была бы неизвестна ни одному ботанику, сохранившему рассудок. Это были исполинские, скрюченные артритом времени стволы, практически лишенные листвы, чьи ветви напоминали узловатые, молящие о пощаде пальцы, тянущиеся к беззвездному небу в немом пароксизме агонии, а кора казалась покрытой влажными язвами лишайника, светящегося в темноте болезненным фосфоресцирующим светом.

Туман, о котором не предупреждали синоптики и который не мог существовать в этой местности по законам метеорологии, восстал из низин, как дыхание самой земли — холодное, пахнущее стоячей водой, гниющими водорослями и чем-то металлическим, напоминающим вкус крови на пересохших губах. Он клубился, принимая формы, дразнящие периферийное зрение и играющие с рассудком усталого водителя: Вэйну то и дело чудилось, что в белесых вихрях мелькают искаженные лица тех, кого он шантажировал, кого предал ради собственной выгоды, чьи судьбы он сломал ради конверта с купюрами, но стоило ему резко повернуть голову, как видения распадались, оставляя лишь серое марево, прилипшее к лобовому стеклу, словно катаракта на глазу мертвеца.

Время в этом проклятом месте утратило свою линейность и предсказуемость; стрелки часов на приборной панели застыли, словно механизм, управляющий ходом минут, отказался отсчитывать время, боясь стать соучастником происходящего, или же само понятие времени здесь текло по иным, нечеловеческим законам. Вэйн чувствовал, как его циничная самоуверенность, этот панцирь, который он носил годами, защищаясь от совести и мира, дает трещины под давлением первобытного, иррационального одиночества, столь глубокого, что оно казалось физическим давлением на грудную клетку. Он попытался включить радио, надеясь услышать человеческий голос, пусть даже помехи джаза или сводку новостей о биржевых крахах, чтобы хоть как-то привязать себя к реальности, но динамик исторг из себя лишь пронзительный, скрежещущий визг статики, в котором детективу послышалось ритмичное повторение слогов на языке, не предназначенном для человеческой гортани. С проклятием он выключил приемник, и тишина навалилась на него с новой силой — тишина не пустая, но наполненная тяжелым, злобным ожиданием, словно он находился внутри гигантского легкого, которое вот-вот сделает вдох, чтобы втянуть его в себя.

Именно в этот момент, когда чувство изоляции достигло своего апогея, перерастая в холодную панику, машина предала его. Это не было похоже на обычную механическую поломку; двигатель не заглох и не закипел, как это бывает со старыми автомобилями. Он издал звук, похожий на предсмертный хрип огромного животного — глухой, влажный удар где-то в недрах капота, после чего автомобиль дернулся в конвульсии и замер, словно наткнувшись на невидимую, но непреодолимую стену, возведенную чьей-то злой волей. Фары моргнули и погасли, мгновенно погрузив Вэйна в абсолютную, чернильную тьму, нарушаемую лишь слабым, красноватым свечением тлеющей сигареты, зажатой в углу его рта, и тусклым светом приборной панели, который угасал на глазах, как жизнь в глазах умирающего.

Артур сидел неподвижно, сжимая руль побелевшими пальцами, слушая, как остывающий металл щелкает, словно переговариваясь с окружающей пустотой на языке распада, и чувствовал, как холодный пот стекает по его спине. Он знал, что должен выйти, открыть капот, проверить свечи или карбюратор — совершить ритуальные действия, положенные в таких случаях водителю, — но инстинкт, тот самый древний голос в основании мозга, который помогал ему выживать в городских джунглях, теперь вопил, требуя оставаться внутри этой железной скорлупы, ставшей его последним убежищем. Снаружи, за тонким стеклом, начиналась территория, где законы физики и логики, возможно, имели лишь рекомендательный характер, и где он был не хищником, а добычей.

Наконец, собрав волю в кулак и проклиная собственное безрассудство, Вэйн толкнул дверцу, которая поддалась с тяжелым, ржавым стоном, словно крышка давно закрытого склепа. Он ступил в грязь, и холод мгновенно просочился сквозь подошвы его дорогих ботинок, поднимаясь вверх по ногам ледяным ядом. Воздух здесь был спертым, неподвижным и неестественно тихим: ни стрекота сверчков, ни шума ветра в кронах уродливых деревьев, лишь давящее безмолвие, которое, казалось, наблюдало за ним тысячами невидимых глаз.

Он достал из кармана зажигалку, чиркнул колесиком, и крошечный, дрожащий язычок пламени осветил пространство перед ним, вырывая из тьмы детали кошмарного натюрморта. То, что он увидел, заставило волосы на его затылке зашевелиться от первобытного ужаса. Машина не просто сломалась; она стояла посреди дороги, которая обрывалась в пяти метрах перед бампером, уходя в черную, зловонную трясину, поверхность которой слегка пузырилась, испуская ядовитые газы. А прямо перед ним, на покосившемся, изъеденном грибком деревянном указателе, виднелась полустертая надпись, стрелка которой указывала не вперед и не назад, а куда-то вглубь непроходимой чащи, в сторону, где во тьме, словно болезненный глаз циклопа, мерцал слабый, пульсирующий фиолетовый огонек, единственный ориентир в этом мире, лишенном звезд и надежды.


Глава 3

Огонек в глубине чащи, пульсирующий с аритмичной настойчивостью, присущей скорее больному, воспаленному органу, нежели искусственному источнику света, не обещал спасения; он зиял в ткани ночи как открытая рана, гематома фиолетового спектра, которая гипнотизировала взгляд и подавляла волю, подобно биолюминесцентной приманке глубоководного чудовища, заманивающего добычу в чернильную тьму океанической впадины. Артур Вэйн, оставив позади остывающую груду металла, некогда бывшую его автомобилем, и тем самым разорвав последнюю пуповину, связывавшую его с миром рациональной логики, асфальтированных дорог и понятных законов физики, шагнул с остатков насыпи в вязкую, чавкающую субстанцию подлеска. Этот шаг стал пересечением незримого Рубикона, после которого привычная топография утратила свою силу, уступив место извращенной геометрии ночного кошмара.

Почва под его ногами не была землей в геологическом понимании этого слова; это была жирная, зловонная биомасса, напоминающая перегнившую плоть, смешанную с древним илом и разложившейся листвой, которая жадно обхватывала его ботинки, стараясь удержать, замедлить, превратить каждое движение в изнурительную борьбу с гравитацией. Вэйн чувствовал, как холодная, маслянистая влага просачивается сквозь швы обуви, неся с собой онемение, которое поднималось по голеням словно трупный паралич, а воздух здесь был настолько густым и насыщенным миазмами разложения, что его приходилось не вдыхать, а глотать, ощущая на языке тошнотворный, металлический привкус окислившейся меди и старых, ядовитых грибов.

Лес вокруг жил своей, глубоко враждебной человеку жизнью, полной скрытой угрозы и затаенной, древней злобы. Вэйн, чей опыт ограничивался каменными джунглями мегаполиса, с нарастающим ужасом осознавал, что окружающая его флора нарушает все известные принципы ботаники: стволы деревьев изгибались под углами, невозможными для органики, их кора напоминала струпья, покрывающие незажившие язвы, из которых сочилась черная смола, а листва, мясистая и тяжелая, свисала неподвижными лоскутами, источая слизь, пахнущую аммиаком. Тени, отбрасываемые этими монструозными растениями в дрожащем, неверном свете зажигалки, вели себя вопреки законам оптики: они не следовали за источником света, а перетекали с места на место, сгущаясь и распадаясь, словно стая безмолвных хищников, изучающих жертву перед тем, как разорвать её на части.

Ему казалось, что он слышит шепот — не звук ветра в кронах, а тихий, неразборчивый гул, идущий из-под самой земли, словно корни деревьев, сплетенные в гигантскую нейронную сеть, переговаривались между собой, обсуждая его вторжение и взвешивая тяжесть его грехов. Он шел, ведомый лишь этим далеким, болезненным маяком, теряя ощущение времени, которое здесь растягивалось в бесконечность, превращая минуты в часы, а часы в эоны. В голове, затуманенной усталостью и первобытным страхом, начали всплывать образы, которые он старательно топил в алкоголе годами: не лица конкретных людей, а абстрактные ощущения совершенного зла — липкость чужих слез, тяжесть конвертов с грязными деньгами, холодное безразличие собственного сердца, когда он разрушал чью-то жизнь ради выгоды.

Постепенно, словно повинуясь чьей-то безмолвной команде, деревья начали расступаться, но не уступая место открытому пространству, а образуя подобие гротескной аллеи, ведущей к источнику света. Вэйн заметил, что почва под ногами изменилась: бесформенная, хлюпающая грязь сменилась черным, ноздреватым камнем, уложенным в странный, спиралевидный узор, напоминающий окаменевшую чешую гигантской рептилии. Вдоль этой дороги, словно почетный караул проклятых, стояли статуи — или то, что от них осталось: бесформенные глыбы, изъеденные эрозией, в очертаниях которых угадывалось нечто антропоморфное, застывшее в позах, выражающих либо крайнюю степень физического страдания, либо религиозный экстаз, недоступный человеческому пониманию.

И вот, наконец, лес оборвался, словно отрезанный хирургическим скальпелем, и Вэйн вышел на обширную, мертвую поляну, посреди которой, возвышаясь над болотом как злокачественная опухоль на теле земли, стояло строение. Это был Дом Уробороса, о котором говорилось в письме, но назвать это архитектурное безумие «домом» мог бы только человек, чей рассудок окончательно капитулировал перед хаосом.

Здание представляло собой хаотичное нагромождение стилей и эпох, сплавленных воедино чудовищной волей неизвестного зодчего, презиравшего симметрию: готические шпили, увенчанные гаргульями с лицами мучеников, пронзали низкое, давящее небо, словно иглы; стены, сложенные из циклопических блоков черного гранита, блестели от влаги, словно потели от напряжения; они соседствовали с панелями из ржавого железа, покрытого коррозией, похожей на засохшую кровь, и мутного, непрозрачного стекла, которое, казалось, поглощало любой свет, попадающий на его поверхность. Окна располагались в случайном, безумном порядке — некоторые были перевернуты, другие замурованы кирпичом, третьи смотрели в никуда пустыми, черными глазницами. Весь этот колосс слегка вибрировал, издавая низкий инфразвук, от которого у Вэйна заныли зубы и к горлу подкатил ком тошноты, создавая жуткое впечатление, что здание дышит, являясь не постройкой, а живым организмом, впавшим в спячку.

Входная дверь была огромной, двустворчатой, высотой в три человеческих роста, и при ближайшем рассмотрении в тусклом, умирающем свете зажигалки Вэйн с ужасом осознал материал ее отделки. Это была не древесина и не металл, а выдубленная кожа, сшитая грубыми, толстыми нитками, текстура которой была пугающе идентична бумаге письма, лежащего у него в кармане, — кожа гиганта или, возможно, сотен людей, содранная и сшитая в единое полотно. Вместо ручки на двери красовалось тяжелое бронзовое кольцо, зажатое в пасти змеи, пожирающей собственный хвост — вечный символ Уробороса, олицетворение бесконечного цикла разрушения и перерождения, не имеющего ни начала, ни конца.

Артур Вэйн замер перед порогом, чувствуя, как его охватывает благоговейный ужас, смешанный с фатальным любопытством Пандоры. Путь назад был отрезан — лес за его спиной, казалось, сомкнулся стеной непроницаемого мрака, и деревья шагнули ближе, отрезая отступление к дороге, словно захлопнулась крышка ловушки. Единственным источником света теперь было слабое, мертвенное сияние, просачивающееся из щелей под этой чудовищной дверью, так как фиолетовый маяк, выполнив свою функцию проводника, погас, растворившись в ночи. Вэйн понимал, что стоит на пороге Бездны, и что, прикоснувшись к этому кольцу, он совершит действие, которое невозможно будет отменить, но сила, приведшая его сюда — смесь алчности, отчаяния и желания увидеть конец собственной истории — была сильнее страха. Он спрятал зажигалку, протянул дрожащую руку, и его пальцы сомкнулись на ледяном, влажном металле кольца, готовясь постучать в двери, за которыми его ждала неизвестность.


Глава 4

Тяжелое бронзовое кольцо, холодное и скользкое от влаги, с глухим, тяжелым стуком опустилось на металлическую пластину, вмонтированную в кожаную обивку двери, и этот звук, вместо того чтобы затихнуть в мягкой древесине, срезонировал с самой структурой здания, подобно тому как удар молота о колокол заставляет вибрировать воздух в радиусе мили. Казалось, этот импульс не просто возвестил о прибытии гостя, а прошел дрожью сквозь толщу стен, уходя глубоко вниз, в затопленные подвалы и каверны, где фундамент Дома сплетался с костями самой земли, пробуждая дремлющие там силы. Спустя мгновение, которое растянулось в субъективном восприятии Вэйна до вечности, массивные створки, не издав ни единого скрипа петель, начали медленно расходиться внутрь, открывая проход в зевающую пасть коридора, словно чудовище размыкало челюсти, приглашая жертву в свой желудок.

Вэйн переступил порог, движимый инерцией своего мрачного фатализма, и двери за его спиной захлопнулись с влажным, чавкающим звуком, мгновенно отсекая шум ветра, шелест проклятого леса и все звуки внешнего мира, оставляя его в вакууме абсолютной, звенящей тишины. Воздух здесь был сухим и неподвижным; он имел странный, стерильный вкус, лишенный привычных запахов пыли или старости, словно в этом пространстве отсутствовала бактериальная жизнь, или же само время остановилось, законсервировав атмосферу в состоянии вечного, неизменного стазиса, подобно насекомому в янтаре.

Он оказался в огромном холле, архитектура которого вызывала приступ морской болезни и дезориентацию вестибулярного аппарата, ибо пропорции помещения нарушали законы перспективы. Пол был выложен черно-белым мрамором, но плиты не образовывали привычную шахматную клетку; они закручивались в сложную, гипнотическую спираль, центр которой, казалось, уходил в бесконечную глубину, создавая оптическую иллюзию воронки, готовой засосать неосторожный взгляд наблюдателя. Стены, обшитые панелями из темного, почти черного дерева, уходили ввысь, теряясь в густом сумраке под потолком, где, возможно, гнездились тени или существа, предпочитающие не спускаться в круг света.

Единственным источником освещения служила громоздкая люстра, свисающая на ржавой цепи, звенья которой были толщиной с человеческую руку; ее рожки, выполненные в виде скрюченных, бронзовых конечностей, держали не свечи, а стеклянные колбы, внутри которых пульсировало слабое, болезненно-желтое свечение — возможно, пойманный в ловушку биолюминесцентный газ болот или души светлячков, обреченных на вечное горение без тепла.

В центре этого зала, стоя прямо на оси мраморной спирали, находился предмет, который заставил Вэйна замереть, чувствуя, как холодная игла страха колет под ребрами, пробивая броню его цинизма. Это был портновский манекен — старый, с торсом, обтянутым грубой, пожелтевшей мешковиной, и деревянными шарнирными конечностями, напоминающими суставы марионетки. Но ужас вызывал не сам манекен, а то, во что он был одет.

На деревянной кукле был надет твидовый пиджак. Поношенный, серого цвета, с характерным жирным пятном от дешевого соуса на левом лацкане и надорванной петлицей, которую Вэйн собирался зашить уже месяц, но так и не нашел времени. Это был пиджак Артура Вэйна. Тот самый, который он, как ему казалось, оставил на спинке стула в своей квартире три дня назад. Под пиджаком была его рубашка, с той же самой небрежно пришитой пуговицей на манжете, отличающейся по цвету от остальных. Это была не копия и не искусная имитация. Это были его вещи, украденные из его реальности и выставленные здесь как трофей или как извращенная насмешка над его личностью, доказывающая, что его приватность, его дом и его жизнь никогда не были закрыты для обитателей этого места.

У манекена не было головы; шея заканчивалась гладким, отполированным деревянным срезом, но его поза — слегка сутулая, с руками, бессильно опущенными вдоль тела, — безошибочно копировала осанку самого Вэйна в моменты его глубочайшего отчаяния и похмелья. В правой руке, пальцы которой были неестественно длинными, тонкими и состояли из множества фаланг, манекен держал серебряный поднос, тускло блестевший в желтом свете люстры. На подносе лежал небольшой прямоугольник плотной бумаги.

Преодолевая желание развернуться и попытаться выбить запертые двери, Вэйн, ведомый логикой сна, подошел ближе. Его шаги по мрамору были абсолютно беззвучны, словно пол поглощал звук каблуков, не позволяя эху родиться и нарушить священную тишину склепа. Он протянул руку и взял карточку, ощущая, как дрожат его пальцы.

На ощупь бумага была шершавой и теплой, как живая кожа, содранная совсем недавно. На ней, выведенное тем же кровавым почерком, что и письмо в его кармане, стояло одно слово, написанное заглавными буквами:

«ИСПОВЕДЬ»

Едва взгляд Вэйна скользнул по буквам, карточка в его пальцах рассыпалась в серую, жирную пыль. Это был не пепел от огня, а прах мгновенного распада, словно бумага состарилась на тысячу лет за одну секунду. Пыль въелась в подушечки его пальцев, оставив грязные, несмываемые следы, похожие на трупные пятна, которые невозможно оттереть. В тот же миг, без какого-либо механического звука шестеренок или пружин, манекен изменил позу. Его деревянная рука, державшая поднос, резко, судорожно дернулась и поднялась, указывая длинным, суставчатым пальцем в дальний конец холла — туда, где из полумрака выступало начало широкой, монументальной лестницы, ведущей на верхние этажи, во тьму, которая казалась более плотной, чем сам воздух.

Вэйн посмотрел в ту сторону, куда указывал его деревянный двойник. Перила лестницы были украшены богатой, барочной резьбой, но, присмотревшись, он понял, что узор состоит не из цветов или виноградных лоз, как могло показаться издалека. Это были сплетенные тела — сотни крошечных, вырезанных из темного дерева фигурок людей, карабкающихся друг по другу, давящих и топящих соседей в бесконечной, бессмысленной попытке подняться выше, к вершине, которой не существовало. Их лица были искажены гримасами боли и ярости, и Вэйну на мгновение показалось, что он узнает в этих микроскопических ликах черты тех, кого он когда-то знал и предал.

Артур Вэйн, сжимая в кармане рукоять своего бесполезного револьвера, сделал глубокий вдох, наполняя легкие стерильным воздухом этого анатомического театра души, и направился к лестнице. Это был лишь первый зал, прихожая его персонального ада, и лабиринт только открыл перед ним свои ворота. Он понимал, что каждый следующий шаг будет уводить его все дальше от того человека, которым он себя считал, сдирая с него слои лжи, пока не останется лишь голая, кровоточащая правда. Он поставил ногу на первую ступень, которая скрипнула под его весом голосом старого мертвеца, и начал восхождение.


Глава 5

Восхождение по лестнице превратилось в сюрреалистический опыт искажения гравитации и времени; каждый шаг Артура Вэйна давался с трудом, словно он поднимался сквозь толщу невидимой воды, а ступени под его ногами казались бесконечными, уходящими в спираль, которая закручивалась сама в себя, игнорируя этажность здания. Перила, вырезанные в форме агонизирующих тел, были холодными и скользкими на ощупь, словно покрытыми тонкой пленкой пота, и когда ладонь детектива касалась деревянных фигурок, ему чудилось, что он чувствует под пальцами слабую, затухающую вибрацию чужой боли.

Стены лестничного пролета были увешаны портретами в тяжелых, позолоченных рамах, потускневших от времени, но изображения на них были скрыты под плотными вуалями из черного бархата, которые колыхались без ветра, создавая иллюзию дыхания. Вэйн старался не смотреть на них, но периферийным зрением он улавливал движение под тканью — словно нарисованные фигуры поворачивали головы, следя за его подъемом, провожая его взглядами, полными немого укора.

Наконец, лестница вывела его в длинный, узкий коридор второго этажа, освещенный газовыми рожками, пламя в которых горело болезненным, зеленоватым светом, отбрасывая на стены тени, которые жили собственной, независимой от предметов жизнью. Воздух здесь изменился радикально; стерильность первого этажа уступила место удушливому, тошнотворному смраду, представляющему собой сложную ольфакторную галлюцинацию. Это была смесь резкого запаха йода, хлорки, застарелой крови и сладковатого аромата гниющей плоти — запах больничного морга, в котором сломалась система вентиляции.

Двери по обе стороны коридора были закрыты, но материал, из которого они были изготовлены, приводил в ужас. Это было не дерево и не металл, а субстанция, напоминающая человеческую кожу, натянутую на каркас, теплую и мягкую на ощупь, с видимой сетью капилляров и родинок. Вэйн шел медленно, стараясь держаться центра коридора, чтобы не касаться этих пульсирующих стен, но пространство, казалось, сужалось, подталкивая его к дверям.

Из-за первой двери, мимо которой он проходил, доносился монотонный, сводящий с ума звук падающей воды — кап... кап... кап... Ритм был рваным, неправильным, напоминающим аритмичное сердцебиение. Вэйн безошибочно узнал этот звук, и его желудок сжался в болезненном спазме узнавания. Этот звук возвращал его на десять лет назад, в сырой подвал на Восточной улице, где он, будучи еще молодым и полным амбиций частным сыщиком, "допрашивал" мелкого сбытчика наркотиков, методично погружая его голову в ведро с ледяной водой. Он помнил, как вода капала с лица парня на бетонный пол в перерывах между криками, и этот звук стал саундтреком его первого серьезного падения. Здесь, в этом коридоре, этот момент был зациклен, превращен в вечную пытку звуком.

Он ускорил шаг, пытаясь убежать от акустического призрака, но следующий отрезок коридора приготовил новую пытку. Из-под второй двери сочился едкий, густой дым, стелющийся по полу подобно серой змее. Дым пах жженой резиной, бензином и горелым мясом. Этот запах воскресил в памяти Вэйна аварию на мосту трехлетней давности. Виновника той трагедии, сына влиятельного политика, Вэйн "отмазал" за солидную взятку, уничтожив улики и позволив делу развалиться, в то время как жертва — молодая женщина — сгорела заживо в своей машине. Детектив никогда не посещал место происшествия, но этот запах преследовал его в ночных кошмарах, и теперь он материализовался здесь, обвиняя его, проникая в ноздри и легкие, заставляя кашлять от вины.

Коридор был не просто архитектурным элементом здания; это была анатомическая галерея его памяти, вывернутая наизнанку и выставленная напоказ. Каждая дверь вела в комнату, где вечно длился момент его морального разложения, застывший во времени, как насекомое в янтаре. Вэйн понимал, что если он откроет любую из этих дверей, он окажется внутри своего греха, вынужденный переживать его снова и снова, но уже не как наблюдатель, а как жертва или как безвольный палач.

В конце этой бесконечной анфилады ужаса одна дверь отличалась от остальных. Она была приоткрыта, и из щели лился мягкий, теплый, янтарный свет, столь контрастирующий с мертвенной зеленью коридора и мраком остальных помещений. Вэйн приблизился к ней, чувствуя странную, иррациональную смесь надежды и паники. Этот свет напоминал ему о чем-то далеком, почти забытом — о времени до того, как его душа покрылась коростой цинизма.

Он толкнул створку, и дверь подалась беззвучно.
Вэйн переступил порог и замер. Он оказался в детской комнате. Это была его собственная комната, какой она была сорок лет назад, в доме его родителей, до того, как отец начал пить, до приюта, до улиц. Старые обои с выцветшим рисунком парусных корабликов, деревянная лошадка-качалка с отбитым ухом, полка с оловянными солдатиками, пыльный луч солнечного света, в котором медленно танцевали золотые пылинки — все было воссоздано с пугающей, болезненной точностью, вплоть до запаха мандариновых корок и старых книг.

В углу комнаты, в старом кресле-качалке, сидела фигура, повернутая к нему спиной. Ритмичный перестук спиц говорил о том, что женщина занята вязанием, и этот звук был самым уютным и одновременно самым страшным звуком в мире.

— Мама? — слово вырвалось из горла Вэйна само собой, хриплое, лишенное привычной брони взрослого мужчины, обнажая его детскую уязвимость перед лицом невозможного. Он сделал шаг вперед, протягивая руку, желая коснуться этого видения, убедиться в его реальности.

Движение рук прекратилось. Спицы замерли. Фигура медленно начала поворачиваться вместе с креслом, издавая скрип, который в этой тишине прозвучал громче пушечного выстрела. Вэйн увидел профиль, потом пол-лица... и отшатнулся, едва удержавшись на ногах.

Лицо, которое посмотрело на него, не принадлежало его матери. Это было чудовищное лоскутное одеяло, сшитое грубыми стежками из кусков лиц всех тех, кого он когда-либо обидел, предал или уничтожил. Левый глаз, мутный и выпуклый, принадлежал тому утопленному дилеру; правый, обожженный и лишенный век, — женщине из сгоревшей машины; губы, синие и распухшие, были губами Марты, проститутки, которую он избил до полусмерти, выбивая информацию. Швы, соединяющие эти разнородные куски плоти, сочились черной сукровицей, которая капала на вязание в руках существа.

— Ты опоздал к ужину, Артур, — произнесло Существо голосом, который звучал как диссонансный хор сотен мертвецов, наложенный на одну магнитную ленту, проигрываемую задом наперед. — Мы ждали, пока ты созреешь. Пока твой гной не превратится в изысканное вино, достойное нашего стола.

Вэйн попятился, пытаясь нащупать дверной косяк, чтобы выбежать обратно в коридор, но его пальцы встретили лишь гладкую, склизкую поверхность стены. Дверь исчезла. Комната начала пульсировать, сжимаясь, как стенки гигантского желудка, готовящегося переварить пищу. Обои с корабликами начали сворачиваться и опадать лоскутами, обнажая под собой не штукатурку, а сырое, пульсирующее мясо живого организма.

Существо в кресле встало. Оно было неестественно высоким, его конечности удлинялись с тошнотворным хрустом ломающихся и срастающихся заново костей. Оно сделало шаг к нему, и из его рта, полного стальных игл вместо зубов, вылетел рой жирных, черных мух, наполнив воздух гудением.

Вэйн выхватил револьвер — жест отчаяния, рефлекс загнанного зверя — и нажал на спуск. Выстрел грохнул, но пуля, ударив существу в грудь, была мгновенно выплюнута затянувшейся раной обратно на пол, где она зазвенела, как насмешка. Существо рассмеялось, и от вибрации этого смеха пол под ногами Вэйна стал мягким и податливым, словно размокшая глина, превращаясь в зыбкую трясину из плоти. Он попытался отступить, но его ноги увязли по щиколотку, и в следующий миг поверхность пола разорвалась под его весом, увлекая его вниз, в темные, влажные недра дома, сквозь слои гниющей архитектуры, навстречу следующему кругу его персонального ада.


Глава 6

Падение Артура Вэйна сквозь разверзшуюся плоть пола не было стремительным полетом в пустоту, свойственным обычной гравитации; это было вязкое, мучительное скольжение по органическому туннелю, напоминающему пищевод исполинского существа. Стены этой шахты, покрытые слоем теплой, пульсирующей слизи, сжимались вокруг его тела перистальтическими волнами, проталкивая его все глубже в недра здания, словно он был инородным объектом, который организм пытался исторгнуть или переварить. Воздух здесь был тяжелым, насыщенным запахом железа и ферментов, от которого кружилась голова, а темнота была абсолютной, осязаемой, липнущей к коже как паутина. Вэйн не кричал — ужас сковал его гортань спазмом, превратив голос в жалкий сип, а разум, перегруженный сенсорным шоком, отключил способность к анализу, оставив лишь животный инстинкт сжаться в комок и ждать конца.

Движение прекратилось внезапно: туннель выплюнул его с влажным, непристойным звуком, и Вэйн рухнул в субстанцию, которая спружинила под его весом, поглотив удар, но не давая твердой опоры. Он лежал несколько минут в темноте, хватая ртом спертый воздух, пытаясь осознать целостность своего тела. Его конечности ныли, кожа горела от соприкосновения с неизвестной слизью, но кости, к его удивлению, казались целыми.

Когда дыхание немного выровнялось, Вэйн с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как поверхность под ним чавкает, прогибается и смещается, словно куча прелых листьев. Он пошарил в кармане в поисках зажигалки, молясь всем известным и неизвестным богам, чтобы механизм не отсырел. Кремний высек искру с третьей попытки, и крошечный, дрожащий язычок пламени осветил пространство, в котором оказался детектив.

Это было колоссальное помещение, своды которого терялись в непроглядной вышине, поддерживаемые колоннами, сложенными не из камня, а из спрессованного мусора, костей и ржавого металла, перевитого жилами и проводами. Вэйн находился в своего рода коллекторе, в отстойнике, куда стекались нечистоты Дома Уробороса, но это были не физические отходы канализации. Воздух здесь был насыщен запахом застарелого адреналина, прогорклого страха и металлического аромата несбывшихся надежд — миазмы, исходившие от самой души города, сгустились здесь в физическую форму, обретя плотность и вес.

Пол, на котором он стоял, представлял собой зыбкую массу, "архипелаг" из островов мусора, дрейфующих в море черной, вязкой жижи. Присмотревшись, Вэйн с ужасом осознал природу этого мусора. Это были полусгнившие бумаги — письма, отчеты, доносы; обрывки одежды, сохранившие следы крови и пота; сломанные игрушки; фотографии с выжженными лицами. Он сделал шаг, и его ботинок хрустнул, наступив на что-то хрупкое; опустив зажигалку, он увидел под ногами разбитую фарфоровую маску, которая улыбалась ему половиной рта, в то время как из пустой глазницы выползал жирный, белый червь.

Вэйн двинулся вперед, выбирая путь наугад, перепрыгивая с одной кучи мусора на другую, так как в этом хаосе не было видимых ориентиров, а компас в его голове давно перестал работать. Тишина здесь была иной, нежели наверху; это была не стерильная пустота, а наполненное шорохами безмолвие, в котором слышалось капанье густых жидкостей, скрип оседающих куч мусора и далекое, ритмичное гудение, напоминающее работу гигантских мехов или насосов, перекачивающих кровь этого места. Ему казалось, что он уменьшился до размеров насекомого, ползущего по дну выгребной ямы вселенной, и это ощущение собственной ничтожности давило на психику сильнее, чем окружающие визуальные ужасы.

По мере того как он углублялся в этот лабиринт отбросов, архитектура подземелья менялась, становясь более упорядоченной, но от того не менее пугающей. Горы хаотичного мусора уступали место рядам бесконечных, кривых стеллажей, уходящих в темноту, словно в бесконечной библиотеке безумца. Эти полки, сбитые из гнилых досок и человеческих костей, были заставлены стеклянными банками разного размера, в которых в мутной, желтоватой жидкости плавали бесформенные сгустки органики.

Вэйн, ведомый болезненным, мазохистским любопытством, поднес огонек к одной из банок, стоящей на уровне его глаз. То, что плавало внутри, напоминало человеческий язык, вырванный с корнем, но покрытый не вкусовыми рецепторами, а крошечными, моргающими глазами, которые следили за пламенем зажигалки. На стекле была небрежно наклеена этикетка, написанная выцветшими чернилами на полоске кожи: "Ложь во спасение. Объект № 4421. Дата поступления: неизвестна".

Он отшатнулся, едва не выронив зажигалку и не поскользнувшись на луже слизи. Весь этот зал был не просто свалкой; это был Архив. Архив грехов, пороков, мелких предательств и постыдных тайн, которые люди совершали ежедневно, полагая, что они исчезают бесследно, растворяясь во времени. Но здесь, в чреве Дома Уробороса, ничто не исчезало. Все каталогизировалось, сохранялось, мариновалось в формалине вечности и выставлялось на полки. Вэйн с ужасом подумал, что где-то здесь, среди миллионов банок, стоят и его собственные "экземпляры" — его ложь, его жестокость, его равнодушие.

Внезапно впереди, в темном проходе между стеллажами, раздался звук — скрежет металла о камень, сопровождаемый тяжелым, влажным дыханием и звоном цепей. Вэйн мгновенно погасил зажигалку, погрузившись в спасительную тьму, и замер, вжавшись спиной в холодную, липкую поверхность стеллажа, стараясь даже не дышать. Звук приближался, становясь громче. Кто-то или что-то двигалось по проходу, волоча за собой тяжелый груз и бормоча себе под нос на языке, состоящем из щелчков и бульканья.

Вэйн осторожно выглянул из-за угла, стараясь слиться с тенью. В тусклом фосфоресцирующем свете, который исходил от самих банок с "образцами", он увидел фигуру. Это было существо гуманоидного типа, но гротескно искаженное, словно слепленное неумелым скульптором из остатков плоти и металлолома. Его тело было неестественно раздуто и покрыто кожаным фартуком, грубо сшитым из кусков, напоминающих человеческие лица. У существа не было ног; вместо них оно передвигалось на сложной, ржавой конструкции из колес и поршней, которые были вживлены прямо в плоть таза, заменяя нижнюю половину тела. Одна рука существа заканчивалась огромной, гидравлической клешней, способной дробить кости, а другая — пучком тонких, механических манипуляторов, в которых были зажаты писчие перья и инструменты для препарирования.

Существо — Архивариус этого ада — медленно двигалось вдоль полок, останавливаясь, чтобы проверить содержимое банок, что-то записать в огромный гроссбух, который висел у него на шее на ржавых цепях, или поправить покосившуюся склянку с заботливостью маньяка-коллекционера. Оно бормотало, и в тишине подземелья его голос звучал пугающе отчетливо:

— ...четыре грамма зависти... добавить раствора... измена, категория Б... недостаточно концентрации боли... нужно больше выдержки...

Вэйн понял, что должен пройти мимо этого чудовища, так как проход за его спиной был тупиком, заваленным обломками обрушившегося свода. Он сжал рукоять револьвера, хотя интуиция кричала ему, что пули здесь бессильны против существа, состоящего из кошмаров, и начал медленно, стараясь не издавать ни звука, пробираться к следующему ряду стеллажей, надеясь, что шум механизмов, встроенных в тело Архивариуса, и его собственное бормотание заглушат бешеный стук сердца детектива. Каждый шаг давался с трудом; пол был скользким, и Вэйн балансировал на грани падения, понимая, что один неверный звук может стоить ему не просто жизни, а чего-то гораздо более ценного — его рассудка или души, которая займет место в одной из этих банок.


Глава 7

Бегство сквозь лабиринт стеллажей, заставленных заспиртованными грехами, превратилось в сюрреалистическую, замедленную гонку со смертью, где декорации менялись с каждым поворотом, становясь все более абсурдными, угрожающими и личными. Артур Вэйн, чье сердце билось в грудной клетке подобно птице, бьющейся о прутья тесной клетки, продвигался вперед дюйм за дюймом, стараясь слиться с густыми тенями, отбрасываемыми банками. Звук движения Архивариуса — скрежет ржавых колес по камню и тяжелое, влажное дыхание — преследовал его, то затихая, то нарастая, создавая иллюзию, что чудовище находится везде одновременно, окружая его своим механическим присутствием.

Вэйн скользил взглядом по этикеткам, мимо которых он пробирался, и ужас узнавания ледяными когтями сжимал его внутренности. Это были не абстрактные понятия; некоторые банки, казалось, вибрировали, реагируя на его приближение. В одной из них, мутной от времени, плавала рука, судорожно сжимающая горсть золотых монет, которые почернели от окисления; этикетка гласила: "Продажность. Категория А". В другой банке, наполненной розоватой жидкостью, пульсировало нечто, напоминающее человеческое сердце, пронзенное десятками ржавых гвоздей; надпись была стерта, но Вэйн почувствовал фантомную боль в груди, словно гвозди вонзались в его собственную плоть. Он понимал, что этот Архив — не просто хранилище, а коллективная память города, выгребная яма, куда стекались все нечистоты человеческих душ, и он сам был частью этой экосистемы, ее поставщиком и, возможно, будущим экспонатом.

Его нога, обутая в дорогой, но теперь безнадежно испорченный ботинок, наступила на участок пола, покрытый слоем густой, маслянистой слизи, натекшей с одной из верхних полок. Подошва предательски скользнула, и Вэйн, потеряв равновесие, инстинктивно выбросил руку в сторону, чтобы не упасть. Его пальцы, ищущие опору, с глухим стуком ударили по стеклу одной из банок. Сосуд покачнулся, описал дугу и рухнул на каменный пол.

Звук разбитого стекла в тишине подземелья прозвучал подобно взрыву гранаты. Осколки разлетелись веером, сверкая в тусклом свете, а содержимое банки — черный, вязкий сгусток, напоминающий нефть, но обладающий признаками жизни — выплеснулось наружу, источая зловоние, от которого у Вэйна перехватило дыхание. Жижа зашипела, соприкоснувшись с полом, и начала разъедать камень, словно концентрированная кислота.

Механический скрежет колес и бормотание Архивариуса мгновенно прекратились. Наступила тишина — плотная, тяжелая, предвещающая бурю. Вэйн замер, прижавшись спиной к стеллажу, чувствуя, как холодный пот заливает глаза, и сжимая рукоять револьвера до белизны в костяшках, хотя понимал всю тщетность этого жеста.

Спустя секунду, показавшуюся вечностью, раздался звук, от которого кровь застыла в жилах — звук вращения сервомоторов и скрип металла, испытывающего предельную нагрузку. Вэйн медленно повернул голову и увидел, как в проходе, в десяти метрах от него, массивная туша Архивариуса разворачивается с неестественной для своих габаритов скоростью.

Существо смотрело прямо на него. У монстра не было глаз в привычном человеческом понимании; верхняя часть его головы, представляющая собой месиво из шрамов и вживленных металлических пластин, была обмотана грязными бинтами, пропитанными маслом и сукровицей. Но в центре лба, в углублении черепа, была вмонтирована сложная оптическая линза, напоминающая объектив старинной фотокамеры или прицел. С тихим, жужжащим звуком линза выдвинулась вперед, фокусируясь на детективе, и диафрагма внутри нее сузилась до крошечной, красной точки, горящей ненавистью.

— Посетитель... — проскрежетал Архивариус, и его голос, усиленный встроенным в гортань динамиком, эхом разнесся по залу, заставляя банки на полках дрожать. — Незарегистрированная биологическая единица. Нарушение протокола тишины. Порча инвентаря. Статус: подлежит утилизации.

Механические манипуляторы на левой руке существа защелкали, выдвигая лезвия скальпелей и иглы шприцев, с кончиков которых капала зеленоватая жидкость. Правая рука, оканчивающаяся гидравлической клешней, сжалась и разжалась с лязгом, способным перекусить стальную балку.

— Ты станешь частью коллекции, — проревел монстр, и его колесная платформа рванулась с места, набирая скорость.

Вэйн, понимая, что скрытность больше не имеет смысла, бросился бежать. Он мчался по узким проходам между стеллажами, не разбирая дороги, слыша за спиной грохот преследователя. Архивариус не утруждал себя маневрированием; он просто сносил стеллажи, стоящие на его пути, своей огромной массой. Дерево трещало, стекло билось, и тысячи банок падали на пол, разбиваясь и высвобождая свое кошмарное содержимое. Пол превратился в болото из слизи, органов и химикатов, в котором смешались чьи-то измены, убийства и кражи. Вэйн бежал по колено в чужих грехах, чувствуя, как ядовитые испарения обжигают легкие.

Он свернул за угол и оказался перед тупиком — стена, сложенная из спрессованных мусорных блоков, преграждала путь. Вэйн развернулся, вскидывая револьвер. Архивариус вылетел из-за поворота, окруженный облаком осколков и пыли, подобно демону разрушения.

Вэйн нажал на спуск. Выстрел грохнул, вспышка озарила полумрак. Пуля ударила монстру в плечо, в то место, где плоть соединялась с металлом, но лишь высекла сноп искр и застряла в толстом слое жира и кожи. Существо даже не замедлилось.

— Неэффективно, — констатировал Архивариус, надвигаясь на него. — Боль — это лишь информация. А я — хранилище всей боли этого мира.

Вэйн выстрелил еще раз, целясь в линзу, но промахнулся, попав в бинты на голове. Монстр замахнулся клешней, намереваясь расплющить детектива о стену. Вэйн, действуя на чистом рефлексе, бросился на пол, перекатываясь в сторону. Клешня врезалась в мусорную стену там, где секунду назад была его голова, и с оглушительным грохотом пробила ее насквозь, застряв в обломках.

Архивариус заревел от ярости, пытаясь высвободить конечность, и стена, не выдержав напора, начала рушиться. Блоки мусора посыпались вниз, открывая за собой пролом — дыру в нечто иное, в пространство, наполненное гулом и жаром.

Вэйн, не теряя ни секунды, вскочил на ноги и нырнул в этот пролом, спасаясь от падающих обломков и ярости хранителя. Он покатился по наклонной поверхности, покрытой металлической стружкой, обдирая руки и лицо, и вылетел на узкий технический мостик, висящий над бездной.

Он оказался в огромном, куполообразном зале, напоминающем внутренности гигантских часов или заводской цех преисподней. Стены здесь были покрыты сложной системой шестеренок, цепей и поршней, которые находились в постоянном, ритмичном движении. Масштаб механизма подавлял; некоторые зубчатые колеса были размером с многоэтажный дом, медленно вращаясь с гулким, инфернальным рокотом, перемалывая, казалось, само время и пространство. Снизу, из бездонной шахты, поднимались волны жара и запах машинного масла, смешанный с запахом серы.

Вэйн поднялся, держась за ржавые перила, и посмотрел назад. Пролом, через который он попал сюда, находился высоко над ним, и в нем виднелась фигура Архивариуса. Монстр стоял на краю, его линза вращалась, сканируя пространство, но он не мог последовать за своей жертвой — проход был слишком узким для его громоздкого тела.

— Ты не уйдешь от учета! — донесся сверху искаженный динамиком голос. — Все возвращается в Архив! Все подлежит описи!

Вэйн отвернулся и посмотрел вперед. Мостик, на котором он стоял, вел к центральной части механизма — к огромной оси, вокруг которой вращалась вся эта чудовищная конструкция. Там, в центре, виднелась площадка с пультом управления и дверью, ведущей куда-то вглубь системы. Это был единственный путь.

Он двинулся по мосткам, чувствуя, как вибрация механизма передается через подошвы ботинок в самые кости, заставляя зубы стучать. Вокруг него вращались маховики, ходили вверх-вниз гигантские поршни, шипел пар, вырываясь из негерметичных клапанов. Это было сердце Дома Уробороса, его двигатель, работающий на энергии страдания и вины. И Вэйн, маленький, грязный человек с револьвером, в котором остался один патрон, шел прямо в это сердце, не зная, найдет ли он там ответ или окончательное уничтожение.


Глава 8

Мостки, по которым двигался Артур Вэйн, вибрировали в унисон с пульсом гигантской машины, и эта вибрация проникала в тело, вызывая тошноту и дезориентацию, словно он шел по спине бьющегося в агонии левиафана. Снизу, из бездны, куда уходили корни вращающихся валов и цепей, поднимался жар, от которого пересыхало во рту, и густой, маслянистый туман, оседающий на одежде жирной пленкой. Шум здесь стоял невообразимый — какофония из лязга металла, шипения пара и низкочастотного гула, давящего на барабанные перепонки, но сквозь этот индустриальный ад Вэйн продолжал слышать, или ему казалось, что слышит, далекие, искаженные крики, вплетенные в звук работы механизмов.

Центральная площадка, к которой вел мостик, представляла собой круглую платформу из клепаного железа, подвешенную над хаосом шестеренок на толстых тросах. В центре этой платформы возвышался пульт управления, усеянный циферблатами, стрелки которых метались в красных зонах, и рычагами, покрытыми патиной времени. А за пультом, в стене, которая казалась неподвижной осью всего этого вращающегося мира, виднелась дверь. Это была не грубая кожаная заслонка и не гнилая доска; это была стерильно-белая, медицинская дверь с хромированной ручкой и небольшим окошком из армированного стекла.

Вэйн ступил на платформу, чувствуя, как она слегка покачивается под его весом. Он подошел к двери, инстинктивно вытирая грязные, покрытые слизью и маслом руки о плащ, словно боясь запачкать эту неестественную чистоту. Заглянув в окошко, он увидел лишь яркий, белый свет, от которого заболели глаза, привыкшие к полумраку подземелий.

Он нажал на ручку. Дверь открылась бесшумно и легко, впуская его в пространство, где звук грохочущих механизмов мгновенно исчез, отрезанный звукоизоляцией абсолютного качества.

Вэйн оказался в просторном кабинете. Стены здесь были выложены белым кафелем, швы между плитками были идеально ровными и чистыми. Пол блестел, отражая свет бестеневых ламп, встроенных в потолок. Вдоль стен стояли шкафы со стеклянными дверцами, за которыми поблескивали хирургические инструменты: скальпели, зажимы, пилы для костей, уложенные с педантичной аккуратностью. В воздухе висел запах эфира и озона.

В центре комнаты стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами и анатомическими атласами, раскрытыми на страницах с изображением вскрытых грудных клеток и мозга. А за столом, в кожаном кресле, сидел человек.

Он был одет в безупречно белый медицинский халат, надетый поверх строгого, дорогого костюма-тройки. Его лицо было скрыто в тени настольной лампы с зеленым абажуром, но руки, лежащие на столешнице, были освещены ярко. Это были руки пианиста или хирурга — длинные, бледные, с ухоженными ногтями, лишенные и следа той грязи, в которой был с ног до головы покрыт Вэйн. Человек что-то писал перьевой ручкой в толстом журнале, и скрип пера был единственным звуком в этой комнате.

— Вы опаздываете на процедуру, пациент, — произнес человек, не поднимая головы. Его голос был спокойным, бархатным, лишенным эмоций, но в нем Вэйн услышал нотки, от которых у него похолодело внутри. Это был его собственный голос. Не тот хриплый, прокуренный голос, которым он говорил последние годы, а тот, который звучал у него в голове, когда он строил планы или оправдывал свои поступки. Голос его внутреннего адвоката.

Человек отложил ручку и медленно поднял голову. Свет лампы упал на его лицо.

Артур Вэйн смотрел на самого себя. Но это было не зеркальное отражение. Напротив него сидел Артур Вэйн, каким он мог бы быть, если бы не пил, не опускался, не позволял совести разъедать себя. Это был Вэйн — успешный, холодный, расчетливый, лишенный человеческих слабостей. Вэйн-Хирург. Его глаза были чистыми и ясными, но в них не было жизни — только интеллект и ледяное любопытство вивисектора.

— Кто ты? — прошептал настоящий Вэйн, непроизвольно сжимая рукоять револьвера в кармане, хотя понимал, что оружие здесь неуместно.

— Я — Рацио, — ответил двойник, и на его губах появилась легкая, снисходительная улыбка. — Я — та часть тебя, которая всегда знала, что нужно делать. Та часть, которую ты глушил виски и дешевым сентиментализмом. Я — твой скальпель, Артур, который ты побоялся использовать.

Хирург встал и обошел стол. Он двигался с грацией хищника, уверенного в своей территории.

— Ты пришел за Принципом, верно? За тем, что освободит тебя. Но ты ищешь его в грязи, в подвалах, в прошлом. А он всегда был здесь.

Он жестом указал на операционный стол, стоящий в дальнем углу кабинета, который Вэйн раньше не заметил. Стол был накрыт белой простыней, под которой угадывались очертания небольшого тела.

— Что это? — спросил Вэйн, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Это корень твоей болезни, — ответил Хирург, подходя к столу. — Опухоль, которая мешает тебе стать совершенным. Мы называем это Совестью. Или Душой. Или Невинностью. Названий много, суть одна — это слабость.

Хирург резким движением сдернул простыню.

Вэйн судорожно вздохнул. На столе лежало тело ребенка. Мальчика лет семи, одетого в матросский костюмчик, который Вэйн носил на фотографии в семейном альбоме. Мальчик был бледен, его глаза были закрыты, но грудь слабо вздымалась. Он спал. Или был под наркозом.

Но самым страшным было не это. Грудная клетка мальчика была вскрыта. Ребра разведены металлическими расширителями, кожа отвернута лоскутами. А внутри, в пустой полости, где должно было быть сердце, пульсировал тот самый фиолетовый огонек, который привел Вэйна сюда из леса. Он бился ровно и тихо, отбрасывая на белые стены причудливые тени.

— Видишь? — прошептал Хирург, склоняясь над телом. В его руке откуда ни возьмись появился скальпель, сверкающий в свете ламп. — Он все еще жив. Этот паразит питается твоей энергией. Он заставляет тебя чувствовать вину, заставляет пить, заставляет ненавидеть себя. Пока он жив, ты будешь страдать. Ты будешь грязным, жалким частным сыщиком, копающимся в помоях.

Хирург протянул скальпель Вэйну рукоятью вперед.

— Закончи это, Артур. Вырежи его. Убей ребенка, и ты убьешь боль. Ты станешь чистым. Ты станешь мной. Мы выйдем отсюда и возьмем этот город. Весь город, Артур. Без страха, без сожалений. Только власть и разум.

Вэйн смотрел на скальпель. Металл манил своей холодной чистотой. Предложение было чудовищным, но логичным. Он действительно устал. Устал от боли, от снов, от самого себя. Убить это слабое, ноющее существо внутри — и стать свободным. Стать сильным.

Он медленно вытащил руку из кармана. Револьвер остался лежать в глубине плаща. Его пальцы коснулись рукояти скальпеля. Он был тяжелым и идеально сбалансированным.

Вэйн подошел к столу. Мальчик не шевелился. Фиолетовый огонек пульсировал, гипнотизируя.

— Режь, — прошептал Хирург ему на ухо, и от него пахло не потом и табаком, а дорогим одеколоном и холодом. — Режь связки. Освободи нас.

Вэйн поднял скальпель. Лезвие зависло над открытой раной, над источником света. Он видел свое отражение в полированном металле — грязное, изможденное лицо старика. И он видел лицо мальчика — свое лицо, каким оно было до того, как мир сломал его.

Воспоминание, яркое и болезненное, пронзило его мозг. Ему семь лет. Он нашел птенца, выпавшего из гнезда. Отец сказал ему: "Раздави его, он все равно сдохнет". Артур плакал, но не смог. Он кормил птенца червяками два дня, пока тот не умер у него на ладонях. Он похоронил его в саду. Это была глупая, бесполезная сентиментальность. Слабость.

"Слабость?" — подумал Вэйн. — "Или единственное, что делает меня человеком?"

Если он убьет мальчика, он убьет того Артура, который пытался спасти птенца. Он останется наедине с этим холодным ублюдком в белом халате. Навсегда.

Рука Вэйна дрогнула.

— Нет, — прохрипел он. Голос был слабым, но своим.

— Что? — переспросил Хирург, и его идеальное лицо исказила гримаса неподдельного удивления, смешанного с презрением. — Ты отказываешься? Ты выбираешь грязь?

— Я выбираю себя, — ответил Вэйн. — Я мразь, Доктор. Я продажный сыщик. Я трус. Но это моя грязь. И моя боль. Я не отдам ее тебе. И я не убью того, кто еще способен плакать над мертвой птицей.

Он резко развернулся и, не давая себе времени на раздумья, вонзил скальпель не в грудь ребенка, а в грудь своего двойника, прямо туда, где у нормального человека находится сердце.

Удар был сильным, отчаянным. Лезвие вошло в белый халат с отвратительным хрустом, словно пробило не плоть, а сухой гипс или папье-маше. Хирург не закричал. Он даже не пошатнулся. Он просто посмотрел на рукоять, торчащую из своей груди, с выражением брезгливого разочарования.

— Предсказуемо, — вздохнул он, и его голос начал меняться, становясь сухим и шелестящим. — Эмоциональный срыв. Иррациональный бунт. Ты пытаешься убить Логику насилием. Но насилие — это тоже инструмент, Артур. Ты просто доказал, что ты — животное.

Из раны Хирурга не потекла кровь. Вместо нее по белоснежной ткани начали расползаться черные, чернильные пятна. Его лицо начало трескаться, как старая фарфоровая маска, из-под которой пробивался не свет, а тьма.

— Ты провалил операцию, — проскрежетал двойник. — Пациент неоперабелен. Протокол "Изоляция".

Тело Хирурга внезапно начало распадаться. Оно превратилось в рой тысяч черных, бумажных ос, которые с яростным, сухим гудением взвились под потолок. Стены операционной задрожали и начали таять, стекая вниз белой пеной. Лампы лопались одна за другой, погружая комнату в стробоскопический хаос.

Кушетка с телом ребенка исчезла, растворившись в тумане. Вэйн остался один посреди распадающейся реальности, окруженный роем бумажных насекомых, чьи крылья были острыми, как бритвы. Пол под его ногами стал прозрачным, как стекло, а затем исчез, и Артур Вэйн снова провалился в пустоту, но на этот раз падение сопровождалось не тишиной, а оглушительным звоном разбивающегося зеркала, осколки которого летели вместе с ним в бесконечную бездну.


Глава 9

Переход из стерильной, ослепляющей белизны операционной в следующую локацию не был мгновенным; это было мучительное выдавливание сознания сквозь узкое горлышко реальности, сопровождаемое ощущением декомпрессии, от которого лопались капилляры в глазах и носом шла кровь. Артур Вэйн, чье тело все еще хранило фантомную память о мягкости ковра в кабинете Хирурга, рухнул на твердую, неровную поверхность с силой, выбившей воздух из его легких. Удар был глухим и «мертвым», словно земля, принявшая его, была лишена упругости.

Вэйн лежал ничком, хватая ртом холодный, неподвижный воздух, который имел привкус мокрого пепла и застоялой воды. Звон разбитого зеркала, сопровождавший его падение, стих, сменившись абсолютной, ватной тишиной, в которой даже звук его собственного сердцебиения казался чужеродным шумом, нарушающим вековой покой этого места. Он медленно, преодолевая головокружение и тошноту, поднялся на четвереньки, а затем выпрямился, отирая с лица серую пыль.

Место, в котором он оказался, не поддавалось описанию в терминах земной географии. Это была бескрайняя, сумеречная равнина, устланная не песком и не травой, а мелкой, серой крошкой, напоминающей перемолотые в муку кости или окаменевший прах миллионов сожженных книг. Над головой висело низкое, давящее небо цвета гематомы — фиолетовое, воспаленное, лишенное звезд и солнца, освещаемое лишь болезненным фосфоресцирующим свечением самих облаков, которые не плыли, а медленно вращались на месте, образуя гигантские, вялые воронки.

Впереди, вырастая из этого пепельного моря подобно миражу, возвышался Город. Это не был Дом Уробороса, который оказался лишь крошечным преддверием, шлюзом в эту внутреннюю вселенную. Это был мегаполис, построенный не для живых. Циклопические стены, сложенные из черных монолитов, уходили ввысь, теряясь в фиолетовом мареве; башни, изогнутые под невозможными углами, напоминали скрюченные пальцы, тянущиеся к небу в немом проклятии; мосты, перекинутые между шпилями, выглядели тонкими и хрупкими, как паутина, сплетенная безумным насекомым. Архитектура Города вызывала чувство глубокого, иррационального отторжения: в ней отсутствовала симметрия, отсутствовала логика, отсутствовало предназначение. Это было нагромождение камня, созданное единственно для того, чтобы подавлять и угнетать.

Вэйн сделал шаг, и пепел под его ногами издал звук, похожий на вздох. Он проверил карманы. Письмо было на месте, промокшее, но целое. Револьвер, его бесполезный кусок металла, тоже был при нем, оттягивая карман привычной тяжестью. Вэйн двинулся к Городу, так как другого пути не было — позади него равнина растворялась в непроглядной тьме, из которой тянуло холодом абсолютного нуля.

По мере приближения к внешним стенам, масштабы строений становились все более подавляющими. Вэйн чувствовал себя микробом, ползущим по подножию надгробной плиты. Ворот не было; дорога просто втекала в гигантскую арку, напоминающую разверзнутую пасть, чьи края были усеяны острыми, каменными выступами, похожими на зубы.

Внутри Города царил полумрак. Улицы были узкими, извилистыми ущельями, прорезанными в камне. Здесь не было окон, лишь слепые ниши, в которых стояли статуи. Вэйн, стараясь ступать бесшумно, подошел к одной из них. Статуя изображала человека, обмотанного цепями, который раздирал себе лицо ногтями. Детализация была настолько пугающей, что Вэйну показалось, будто это не камень, а окаменевшая плоть. И таких статуй были тысячи. Они стояли вдоль стен, заполняли площади, свисали с карнизов. Это был город застывшего страдания, музей боли, где каждый экспонат был когда-то живым существом.

Но Город не был полностью мертв. Вэйн почувствовал это спиной — ощущение чужого взгляда, липкого и холодного. Он резко обернулся, выхватывая револьвер. Улица была пуста, но в глубоких тенях, скапливающихся в дверных проемах и под арками, шевелилось нечто плотное.

Тени здесь обладали массой. Они не просто лежали на земле; они стелились, перетекали, сгущались. И из этих сгустков начали формироваться фигуры. Это были обитатели Города — высокие, истощенные существа, закутанные в серые лохмотья, которые сливались с цветом стен. У них не было лиц — лишь гладкая, бледная кожа, натянутая на череп, без глаз, носа и рта. Но они "видели" его.

Фигуры начали медленно отделяться от стен, выходя на середину улицы, перекрывая путь. Их движения были дергаными, лишенными грации, словно ими управляли неумелые кукловоды. Они не издавали звуков, но в голове Вэйна начал нарастать гул — шелест тысяч голосов, сливающихся в белый шум.

«Тепло... Память... Дай нам... Мы пусты...»

Вэйн попятился, но путь назад уже был перекрыт другими тенями, выползшими из переулков. Он был окружен.

— Не подходите! — рявкнул он, и его голос, привыкший отдавать команды, прозвучал здесь жалко и тонко, поглощенный камнем.

Одна из фигур, стоящая ближе всех, протянула к нему руку — длинную, с узловатыми пальцами, заканчивающимися не ногтями, а чем-то вроде присосок.

— Ты полон, — прошелестел голос прямо в мозгу Вэйна. — Твоя боль — это нектар. Твоя вина — это амброзия. Поделись.

Вэйн выстрелил. Вспышка озарила улицу на долю секунды. Пуля прошла сквозь грудь существа, не встретив сопротивления, и выбила крошку из стены за его спиной. Тень даже не пошатнулась. Дырка в ее лохмотьях затянулась тьмой.

— Глупый сосуд, — прошелестело существо. — Ты пытаешься убить пустоту металлом.

Тени двинулись на него, сужая круг. Вэйн чувствовал, как от них исходит холод, который проникает сквозь одежду, кожу, мышцы, замораживая саму кровь. Они хотели не убить его. Они хотели выпить его. Выпить его имя, его прошлое, ту самую тяжесть, которую он отказался отдать Хирургу. Они хотели сделать его таким же пустым, как они сами.

Вэйн понял, что физическая сила здесь бесполезна. Он опустил револьвер. Единственное, что у него было — это его "я". Его исковерканная, грязная, но цельная личность.

— Это моё! — прорычал он, глядя в безликую маску перед собой. — Моя боль! Мои грехи! Я не отдам их вам! Я заслужил их каждой секундой своей поганой жизни!

Он шагнул навстречу тени, вкладывая в этот шаг всю свою ярость, все свое упрямство, всю свою ненависть к самому себе. Он представил свою вину не как слабость, а как щит, как раскаленную броню, к которой невозможно прикоснуться.

Тень протянула руку к его лицу, но в тот момент, когда ее пальцы коснулись кожи Вэйна, раздалось шипение, как от соприкосновения воды с раскаленным железом. Существо дернулось и отшатнулось, издав беззвучный вопль. Оно не смогло вынести концентрации страдания, заключенной в человеке. Его пустота не могла поглотить такую плотность бытия.

Вэйн увидел, как тень дрогнула и поплыла, теряя форму. Он сделал еще шаг, толкая плечом другую фигуру. Та рассыпалась серым пеплом.
Он шел сквозь толпу призраков, как ледокол сквозь шугу. Они тянулись к нему, но отдергивали руки, обжигаясь о его ауру безнадежности. Вэйн шел, и его лицо было искажено гримасой боли, потому что удержание этой брони требовало чудовищных усилий воли, но он не останавливался.

Улица вела вверх, к центру Города, где над крышами черных домов возвышалась Башня — гигантский, монолитный обелиск без окон и дверей, вершина которого терялась в фиолетовых облаках. Там, наверху, пульсировал тот самый свет. Принцип.

Вэйн знал, что должен дойти. Не ради денег, не ради спасения. А просто чтобы плюнуть в лицо тому, кто построил этот аттракцион. Он ускорил шаг, оставляя за спиной шепчущие тени, углубляясь в сердце Некрополя, где улицы становились все уже, а тишина — все громче.


Глава 10

Вэйн продолжал свой путь к Башне, продираясь сквозь лабиринт улиц, которые с каждым шагом становились все более узкими и клаустрофобичными. Стены домов, сложенные из черных, маслянистых блоков, нависали над головой, почти смыкаясь и оставляя лишь узкую полоску фиолетового неба, похожую на рваную рану. Архитектура города здесь окончательно утратила всякую связь с логикой: лестницы обрывались в пустоту, двери открывались в глухие стены, а окна смотрели друг в друга с расстояния вытянутой руки, создавая бесконечный коридор пустых взглядов.

Воздух в этом квартале был густым и вязким, насыщенным запахом, который Вэйн не сразу смог идентифицировать. Это был запах старой, проявившейся фотопленки, смешанный с ароматом пыльной бархатной кулисы. Тени, отступившие перед его волей на главной площади, здесь снова сгустились, но теперь они не пытались атаковать. Они стали частью пейзажа, вплавились в стены, наблюдая за ним тысячами безглазых лиц, проступающих сквозь камень барельефами агонии.

Подошвы его ботинок стучали по мостовой, выложенной не камнем, а металлическими плитами, на которых были выгравированы имена и даты — бесконечное кладбище под ногами. Вэйн старался не смотреть под ноги, но гулкое эхо его шагов звучало как удары молота по крышке гроба. Внезапно улица оборвалась, упершись в глухую стену. Но это была не стена здания. Это было начало коридора, прорубленного прямо сквозь массив жилой застройки.

Вход в коридор обрамляла арка из почерневшей бронзы, украшенная изображениями глаз, которые, казалось, следили за приближающимся путником. За аркой начиналась Улица Зеркал. Это было узкое ущелье, стены которого были облицованы не камнем, а гигантскими, от пола до невидимого потолка, листами темного стекла. Поверхность зеркал была мутной, покрытой патиной и трещинами, но в их глубине двигались смутные силуэты.

Вэйн ступил в этот коридор. Сразу же изменилась акустика: звуки внешнего мира исчезли, сменившись назойливым, высокочастотным звоном в ушах. Он сделал шаг, и зеркало слева от него на мгновение просветлело. В глубине стекла, словно в толще воды, всплыла сцена.

Это была не галлюцинация, а фрагмент реальности, вырезанный из времени. Спальня его квартиры, десять лет назад. Полумрак, запах дешевого алкоголя и женских духов. На кровати сидела женщина — его жена, Элизабет. Она не плакала, но ее лицо было маской абсолютного, ледяного отчаяния. Вэйн увидел себя — молодого, пьяного, стоящего в дверях. Он не слышал слов, но помнил их. Помнил, как хлопнул дверью. Помнил, как ушел. Но зеркало показало то, чего он не видел тогда: Элизабет, оставшись одна, не легла спать. Она подошла к окну, долго смотрела на улицу, а затем медленно, с пугающим спокойствием, открыла ящик тумбочки и достала горсть таблеток.

Вэйн отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. Он ускорил шаг, но зеркала реагировали на его движение. Справа вспыхнуло другое стекло. Допросная комната. Лампа, бьющая в глаза. Человек, прикованный к стулу, с разбитым лицом. Это был невиновный парень, которого Вэйн заставил подписать признание. Вэйн помнил свой триумф. Но зеркало показало другое: глаза парня, полные не боли, а понимания того, что мир сломан и справедливости нет. Вэйн увидел, как ломается душа человека под его кулаком.

Зеркала вспыхивали одно за другим, создавая стробоскопический эффект кошмара. Каждое стекло вырывало из его памяти момент, который он оправдал, переписал или забыл, и показывало его в истинном свете. Предательства друзей, мелкие кражи, равнодушие к чужому горю. Он видел не свои действия, а их последствия — круги на воде, расходящиеся от брошенного камня его эгоизма. Он видел сломанные судьбы, самоубийства, одиночество тех, кого он использовал.

Вэйн побежал. Он бежал, спотыкаясь о неровные стыки плит, закрывая лицо руками, но образы проникали сквозь веки, выжигались на сетчатке. Коридор казался бесконечным. Стены сужались, зеркала придвигались ближе, и отражения в них становились все более гротескными, искаженными. Теперь он видел не людей, а монстров — себя в виде жирной пиявки, сосущей кровь города; себя в виде паука, плетущего сеть из лжи.

Его дыхание сбилось, сердце колотилось о ребра, готовое разорваться. Он упал на колени, раздирая брюки о металл, но инерция заставила его ползти вперед. Он не мог остановиться. Остановка означала бы признание того, что он заслужил быть запертым в этом коридоре навечно.

Внезапно зеркала закончились. Коридор оборвался так же резко, как и начался. Вэйн вывалился на открытое пространство, покрытое слоем серого пепла, напоминающего снег. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как холод земли вытягивает жар из его тела.

Подняв голову, он увидел, что находится у самого подножия Башни.
Черный монолит уходил вертикально вверх, пронзая фиолетовые облака. Его поверхность была идеально гладкой, лишенной швов и стыков, словно он был вырезан из единого куска обсидиана. У основания Башни не было ни ворот, ни дверей, ни окон. Только сплошная стена, отражающая слабый свет умирающего неба.

Вэйн с трудом поднялся на ноги. Он чувствовал себя пустым, выпотрошенным. Зеркала забрали у него последние остатки самообмана. Теперь он знал, кто он. И это знание было тяжелее любого физического груза.

Он подошел к стене Башни и коснулся ее ладонью. Камень был холодным, но под пальцами ощущалась слабая вибрация, похожая на пульс.

— Я здесь, — прохрипел он, и его голос был лишен эмоций. — Я видел. Я помню. Открывай.

Стена не шелохнулась. Тишина оставалась ненарушенной. Вэйн ударил кулаком по камню, сдирая кожу до крови.

— Открывай! — закричал он, вкладывая в крик всю оставшуюся ярость. — Я принес тебе то, что ты хотела! Я принес себя!

В ответ на его крик, высоко над головой, на гладкой поверхности монолита появилась тонкая трещина. Она побежала вниз, зигзагом, как черная молния, сопровождаемая звуком ломающегося камня. Трещина достигла земли прямо перед Вэйном и начала расширяться. Камень раздался в стороны с гулким скрежетом, открывая узкий, темный проход, из которого пахнуло не сыростью, а стерильной чистотой озона и электричества.

Вэйн вытер кровь с костяшек о плащ. Он не оглянулся назад, на Улицу Зеркал, на Некрополь, на свою прошлую жизнь. Там не осталось ничего, к чему стоило бы возвращаться. Он шагнул в трещину, позволяя тьме Башни поглотить его, готовый встретить то, что скрывалось в сердце этого лабиринта — Принцип, который обещал либо истину, либо окончательное уничтожение.


Глава 11

Когда каменные челюсти Башни сомкнулись за спиной Артура Вэйна, отрезая его от Некрополя и фиолетового неба, он ожидал погружения во мрак, но вместо этого оказался ослеплен стерильной, хирургической белизной. Пространство, в которое он попал, представляло собой гигантскую вертикальную шахту, уходящую в бесконечность как вверх, так и вниз; стены этого колодца были облицованы гладким, бесшовным материалом, напоминающим полированную слоновую кость или белый фарфор, который излучал ровное, холодное сияние, не отбрасывающее теней. Воздух здесь был разряженным и сухим, насыщенным статическим электричеством, от которого волосы на руках вставали дыбом, а во рту появлялся металлический привкус, словно он лизнул клемму аккумулятора.

Здесь не было лестниц, лифтов или пандусов. Единственным путём было преодоление гравитации, которая в этом месте подчинялась иным законам. В центре шахты, паря в невесомости, висели мириады черных геометрических фигур — кубов, пирамид и октаэдров, образующих хаотичную, но в то же время математически выверенную спираль, ведущую к вершине. Эти платформы медленно вращались вокруг своей оси, издавая низкий, вибрирующий гул, который резонировал с костями черепа.

Вэйн, чувствуя себя песчинкой в механизме циклопических часов, подошел к краю первой платформы, висящей в метре от "пола". Он осторожно поставил на нее ногу, ожидая, что конструкция опрокинется, но черный камень под его подошвой был непоколебим, словно обладал массой планеты. Едва он перенес вес тела на платформу, как вектор притяжения сместился: теперь "низом" стала поверхность камня, а стены шахты превратились в бесконечный горизонт. Его вестибулярный аппарат взбунтовался, вызывая приступ тошноты, но Вэйн, сжав зубы, заставил себя сделать следующий шаг, перепрыгивая на соседний куб.

Восхождение началось. Это был путь не мускульных усилий, а ментальной концентрации, ибо каждый прыжок требовал перестройки восприятия пространства. Он двигался по спирали вверх, прыгая с фигуры на фигуру, и с каждым метром подъема стены шахты меняли свою структуру. Гладкий фарфор становился прозрачным, превращаясь в стекло, за которым открывались виды на иные измерения или, возможно, на внутренние органы самой Башни.

Вэйн видел за стеклом бесконечные ряды ячеек, напоминающих соты в улье. В каждой ячейке, погруженное в полупрозрачный питательный гель, плавало человеческое тело. Они были обнажены, опутаны проводами и трубками, которые входили в их черепа и позвоночники. Их глаза были закрыты, но лица искажали гримасы, сменяющие друг друга с пугающей скоростью: страх, экстаз, горе, ярость.

Детектив остановился на краю одной из платформ, глядя в стеклянную стену. Он понял, что видит не пленников. Он видит "батарейки". Источники энергии для этого мира. Эти люди спали, но их сны, их эмоции, их страдания выкачивались из них, перерабатывались в тот самый фиолетовый свет, в энергию, которая питала Некрополь, вращала шестерни в подвале и зажигала звезды в ложном небе. Вэйн с ужасом узнал в одном из спящих своего старого школьного учителя, пропавшего без вести двадцать лет назад. Он не умер. Он был здесь, перевариваемый заживо в вечном сне, отдавая свои кошмары Башне.

Внезапно гул в шахте изменился, став выше и пронзительнее. Из ниши в стене, расположенной выше по спирали, выплыло Существо. Это был Страж Вертикали — создание, лишенное антропоморфных черт. Оно напоминало гигантскую медузу, сотканную из оптоволоконных нитей и света. Его щупальца, длинные и тонкие, постоянно двигались, касаясь стеклянных стен, проверяя ячейки, регулируя подачу питательной смеси, словно заботливый садовник в оранжерее ужаса.

Существо заметило Вэйна. Его центральное ядро вспыхнуло красным, и оно плавно, игнорируя гравитацию, поплыло вниз, преграждая путь. В голове детектива раздался голос — не слова, а поток чистых данных, математический код, который мозг с трудом переводил в понятия.

«Аномалия. Объект вне ячейки. Нарушение цикла сна. Твоя капсула пуста, единица. Вернись в стазис. Твои кошмары нужны Системе».

Щупальца Стража потянулись к Вэйну. Они были тонкими, как бритвы, и светились жаром. Вэйн выхватил револьвер, но тут же понял абсурдность этого действия. Пули не могли повредить свету. Он огляделся в поисках выхода. Ближайшая платформа была в трех метрах выше — черный октаэдр, вращающийся с бешеной скоростью.

— Я не батарейка! — крикнул он, и его голос, усиленный акустикой шахты, прозвучал как выстрел. — Я вирус!

Он разбежался и прыгнул. Это был прыжок веры, безумный и отчаянный. Он пролетел сквозь сплетение щупалец, чувствуя, как они обжигают его лицо и руки, оставляя тонкие, кровоточащие порезы, похожие на бумажные. Страж издал звук, похожий на скрежет модема, и попытался схватить его, но Вэйн уже приземлился на вращающийся октаэдр.

Удар был жестким. Центробежная сила попыталась сбросить его в бездну, но он вцепился пальцами в острые грани камня, распластавшись на поверхности. Мир вокруг него превратился в смазанное пятно. Вэйн, борясь с головокружением, пополз к центру фигуры, где вращение ощущалось меньше.

Страж не последовал за ним. Он завис внизу, его щупальца беспомощно хлестали воздух. Существо было привязано к своему уровню, к своим ячейкам. Оно не могло покинуть зону обслуживания.
«Ты идешь к Вершине», — прозвучал в голове Вэйна затихающий сигнал. — «Там нет сна. Там только Пробуждение. Ты сгоришь в истине».

Вэйн не ответил. Он лежал на черном камне, тяжело дыша, и смотрел вверх. Шахта уходила дальше, но теперь структура менялась. Стеклянные стены с ячейками заканчивались, уступая место сплошному металлу, покрытому сложной гравировкой, напоминающей схемы микросхем. А в самом верху, в бесконечной вышине, виднелось отверстие, из которого лился тот самый фиолетовый свет — не отраженный, не переработанный, а истинный. Источник.

Он поднялся на дрожащие ноги. Его тело ныло, одежда превратилась в лохмотья, руки были в крови. Но внутри него, в том месте, где раньше была пустота и страх, теперь горело холодное, злое пламя. Он прошел через грязь, через память, через зеркала. Он увидел изнанку мира, где людей используют как топливо. И теперь он хотел только одного: добраться до того, кто нажимает на кнопки, и сломать этот чертов механизм.

Вэйн рассчитал траекторию следующего прыжка. Впереди висела платформа в форме перевернутой пирамиды. Он напряг мышцы и оттолкнулся, взмывая в наэлектризованный воздух, продолжая свое восхождение по вертикали абсолюта, навстречу финалу, который, он знал, не принесет ему покоя, но, возможно, принесет ответы.


Глава 12

Финальный рывок сквозь отверстие в потолке шахты выбросил Артура Вэйна в пространство, где само понятие пространства теряло привычный смысл. Гравитация, до этого момента издевательски менявшая векторы, здесь вернулась к своей земной норме, но с такой сокрушительной резкостью, что Вэйн, рухнув на пол, услышал хруст собственных суставов и ощутил вкус крови на языке. Он лежал ничком на идеально гладкой поверхности, пытаясь заставить свои легкие работать в атмосфере, которая казалась слишком разреженной, стерильной и холодной, словно он оказался на вершине Эвереста или в открытом космосе.

Когда пелена перед глазами немного рассеялась, он с трудом поднялся, опираясь на дрожащие руки. Зал, в котором он находился, был колоссальным куполом, стены которого были сложены из материала, напоминающего черный обсидиан, отполированный до состояния зеркала. В этих черных зеркалах отражалась не комната, а мириады искаженных копий самого Вэйна, бесконечно множащихся в перспективе, создавая эффект присутствия целой армии двойников, каждый из которых выглядел более изможденным и сломленным, чем оригинал. Потолок купола был прозрачным, открывая вид на фиолетовое небо, но здесь оно было так близко, что казалось, будто можно коснуться рукой застывших энергетических вихрей, заменяющих облака.

В геометрическом центре зала, на возвышении из белого, костяного мрамора, стоял Трон. Это была сложная, пугающая конструкция, сплетенная из корней, толстых кабелей и человеческих позвоночников, которые пульсировали слабым, ритмичным светом, словно по ним перекачивали люминесцентную жидкость. На Троне восседала Фигура.

Вэйн, чье сознание уже было закалено чередой кошмаров, не ожидал увидеть монстра с рогами или многоглазое чудовище. Но то, что сидело перед ним, было страшнее любой химеры. Это было существо, сросшееся с креслом, ставшее его органическим продолжением. Его плоть плавно перетекала в механизмы Трона, а провода врастали обратно в кожу, образуя замкнутый цикл симбиоза. Кожа существа была полупрозрачной, похожей на пергамент, сквозь которую просвечивала сложная сеть вен, по которым текла густая, фиолетовая субстанция — эссенция боли, собранная со всего Некрополя и дистиллированная в чистую энергию.

Лицо существа было скрыто маской. Это была не ткань и не металл, а мозаика из сотен крошечных осколков зеркала, в каждом из которых отражался зал под разными углами. Из головы, рук и груди Фигуры выходили десятки тонких трубок, уходящих в спинку Трона и далее, в недра Башни.

Вэйн сделал неуверенный шаг вперед, и звук его шага, усиленный акустикой купола, прозвучал как выстрел. Фигура на Троне не шевельнулась, но зеркальная маска медленно, с едва слышным скрипом шейных позвонков, повернулась в его сторону. Вэйн почувствовал внезапное давление в висках — не голос, а тяжелый, ментальный взгляд, сканирующий его сознание, взвешивающий каждый его грех, каждую каплю выпитого алкоголя, каждую преданную душу, каждое воспоминание, которое он тащил с собой через Озеро Скорби.

Принцип не говорил словами; он транслировал чистое понимание. И в этот момент Вэйн осознал истину, от которой у него перехватило дыхание. Существо перед ним не было хозяином этого места. Не было оно и богом. Это был Узник. Сердце механизма. Живой аккумулятор, чья единственная функция заключалась в переработке страдания в стазис, в удержании этой бредовой реальности от распада.

Трубки за спиной Трона начали шевелиться, извиваясь как пробудившиеся змеи. Одна из них с влажным, чмокающим звуком отсоединилась от тела существа, оставив на коже открытую, но бескровную рану, и потянулась в воздухе в сторону Вэйна. На ее конце блеснула длинная, полая игла. Затем вторая трубка. Третья. Десятки игл, капающих фиолетовой жижей, нацелились на детектива.

Вэйн понял послание без слов. Цикл заканчивался. Старый носитель был истощен, выжат досуха веками служения. Система требовала замены. Свежей "батарейки". Все это — письмо, приглашение, испытания в лесу, в архиве, в операционной — было не поиском истины, а жестоким кастингом. Башне нужна была душа, достаточно черная, чтобы выдержать поток концентрированного зла, и достаточно сильная, чтобы не сойти с ума в первые же секунды. Душа Артура Вэйна, закаленная годами саморазрушения и вины, подходила идеально.

Существо на Троне начало медленно, с видимым усилием поднимать руку, приглашая его подойти и занять место. Невидимая сила, подобная магнитному полю, подхватила Вэйна, потащив его к возвышению. Его ноги скользили по полированному полу, он пытался упереться, цепляться за гладкий камень, но воля Принципа была сильнее гравитации. Он неумолимо приближался к пучку окровавленных трубок, жаждущих нового подключения.

Вэйн не закричал. В его разуме, очищенном страхом до состояния абсолютного нуля, наступила ледяная ясность. Он не собирался становиться богом боли. Он не собирался становиться вечным узником. Он был паразитом, да, но паразитом свободным. Его рука скользнула в карман изодранного плаща, нащупывая холодную, ребристую рукоять револьвера. В барабане оставался один патрон. Тот самый, последний, который он всегда оставлял для себя на случай, если его загонят в угол.

Сила притяжения швырнула его на ступени трона, ударив коленями о мрамор. Иглы нависли над его лицом, готовые вонзиться в глаза, в основание черепа, в сердце. Вэйн выхватил оружие. Он не стал целиться в существо — оно было лишь проводником, жертвой, такой же, как и он. Он направил ствол вверх, туда, где над Троном, в точке схождения всех силовых линий зала, висел пульсирующий узел — сердцевина механизма, стеклянная сфера, наполненная концентрированным фиолетовым кошмаром.

Вэйн нажал на спуск.

Выстрел в абсолютной тишине зала прозвучал не громко — он был похож на треск разрываемой ткани мироздания. Пуля ударила точно в центр сферы. Стекло, не выдержав напряжения, разлетелось в пыль. Фиолетовая жидкость, сжатая под чудовищным давлением, брызнула во все стороны, заливая трон, существо и самого Вэйна обжигающим, ледяным дождем.

Свет в зале мигнул и погас, погрузив все во тьму. Трубки, тянувшиеся к детективу, безжизненно упали на пол, извиваясь в предсмертных судорогах. Существо на троне издало беззвучный вопль облегчения, и его тело начало стремительно рассыпаться в прах, освобождаясь от векового рабства, превращаясь в кучу серой пыли на сиденье.

Пол под ногами Вэйна дрогнул, словно земная кора раскололась. Стены обсидиана пошли глубокими, светящимися трещинами. Купол над головой начал осыпаться осколками неба, открывая за собой не звезды, а первозданную, холодную пустоту, из которой дул ветер небытия. Иллюзия Некрополя, лишенная источника питания, схлопывалась, сворачивалась сама в себя.

Вэйн стоял на коленях среди обломков рушащегося мира, чувствуя, как вибрация разрушения проходит сквозь его тело, резонируя с каждой клеткой. Он не пытался бежать. Бежать было некуда. Башня падала. Город падал. Реальность падала.

Он закрыл глаза, подставляя лицо ледяному ветру из Ниоткуда. Впервые за всю свою жизнь, впервые с того момента, как он стал Артуром Вэйном, он ощутил абсолютную, звенящую тишину внутри себя. Никаких голосов. Никакой вины. Никакой боли. Только покой конца.

Когда свод зала окончательно обрушился, погребая под собой Трон и его несостоявшегося наследника, Артур Вэйн улыбался.


Глава 13

Ожидаемое небытие, то самое благословенное растворение в пустоте, которого Артур Вэйн жаждал как последней милости, так и не наступило. Вместо мягких объятий вечной тьмы его сознание было грубо вырвано обратно в реальность ощущением чудовищного давления и боли, словно его тело пропустили через жернова камнедробилки, а затем спрессовали в брикет из плоти и ломаных костей. Он очнулся не в раю и не в аду, а погребенным под завалом, в тесной камере, образованной рухнувшими плитами черного обсидиана, которые чудом не раздавили его окончательно, но зажали в каменном капкане.

Первым чувством был вкус — сухой, минеральный вкус древней пыли, забившей нос и рот, смешанный с металлическим привкусом собственной крови. В ушах стоял тонкий, невыносимый звон — акустическое эхо катастрофы, пережившей сам звук. Вэйн попытался пошевелиться, и каждое движение отозвалось вспышкой агонии в ребрах и плече, давая понять, что физическая оболочка, этот изношенный костюм, который он носил сорок лет, все еще при нем, хоть и изрядно потрепанный.

Он начал выбираться, работая локтями и коленями, продираясь сквозь осыпь мелких осколков, которые резали одежду и кожу как битое стекло. Этот процесс напоминал рождение заново, но не из материнской утробы, а из могилы, в которую его положили преждевременно. Воздух снаружи, в который он наконец высунул голову, был холодным и неподвижным, лишенным того электрического напряжения, что пропитывало Башню раньше.

Когда Вэйн, кашляя и сплевывая серую слизь, выбрался на поверхность завала, перед ним открылась панорама, способная сломить рассудок более слабого человека. Тронный Зал, этот величественный храм боли, перестал существовать. Над головой больше не было купола; там висело небо, но не фиолетовое и грозовое, как раньше, а мертвое, цвета старого телевизионного экрана, настроенного на пустой канал — сплошная, серая пелена статики, лишенная глубины и движения.

Сама Башня рухнула, но не исчезла. Она превратилась в гигантскую, хаотичную гору обломков, черный шрам на теле Некрополя. Гравитация, освобожденная от воли Принципа, вернулась в норму, и миллионы тонн камня, металла и органики обрушились вниз, создав ландшафт тотального разрушения. Осколки обсидиановых стен торчали из куч мусора подобно зубам дракона, а между ними, как выпотрошенные внутренности, змеились разорванные кабели и трубки, из которых все еще сочилась, пузырясь и испаряясь, фиолетовая эссенция.

Вэйн, пошатываясь, встал на относительно ровную плиту. Он был жив. Эта мысль не принесла облегчения; она принесла лишь тяжелое, тупое разочарование. Он сломал механизм, он выстрелил в сердце бога, но вселенная не схлопнулась. Она просто сломалась, превратившись в свалку. Его грандиозный жест суицидального бунта закончился тем, что он остался один посреди руин, грязный, раненый и все еще обремененный своим именем и памятью.

Он огляделся. С вершины кучи мусора, где он находился, было видно, что разрушение затронуло не только Тронный Зал. Весь Некрополь внизу изменился. Здания, лишенные подпитки, начали оседать и рассыпаться. Мосты рушились в черную воду Озера. Но самое страшное было не в камне.

Повсюду среди обломков Вэйн видел их — капсулы. Те самые стеклянные ячейки-соты, которые он видел во время подъема. При обрушении Башни они выпали из своих гнезд и разбились. Тысячи тел — обнаженных, бледных, истощенных людей, служивших батарейками — теперь лежали среди острых камней. Большинство из них погибли при падении, их тела были изломаны, превращены в кровавое месиво. Но некоторые... некоторые шевелились.

Вэйн с ужасом наблюдал, как внизу, в ущелье между плитами, человек, опутанный проводами, пытается встать. Он двигался как сломанная кукла, дергаясь в конвульсиях пробуждения. Его сознание, столетиями пребывавшее в кошмаре, было вышвырнуто в реальность, которая была ничем не лучше сна. Человек открыл рот в беззвучном крике, хватаясь руками за голову, и Вэйн понял, что сделал.

Он не освободил их. Он уничтожил систему жизнеобеспечения. Он убил тех, кто мог бы спать вечно, и обрек выживших на пробуждение в аду, где нет ни еды, ни воды, ни надежды. Его "героический" выстрел был актом массового убийства.

Тяжесть этого осознания придавила его к земле сильнее, чем обсидиановая плита. Он хотел быть спасителем? Нет, он хотел конца. И он принес конец, но не для себя, а для других.

Вэйн побрел вниз по склону горы мусора, стараясь не смотреть на тела. Ему нужно было выбраться из этого эпицентра катастрофы. Под ногами хрустело стекло и что-то мягкое, чего он старался не идентифицировать. Пыль забивала глаза, превращая мир в монохромную гравюру.

Внезапно его внимание привлекло движение впереди. Среди нагромождения искореженного металла что-то светилось. Это был не фиолетовый свет Принципа. Это было слабое, зеленоватое сияние, исходящее из-под огромной, изогнутой плиты.

Вэйн, ведомый инстинктом ищейки, который не смог выбить из него даже конец света, приблизился. Плита образовала подобие пещеры. Внутри, зажатый между камнями, лежал предмет. Это был не человек и не механизм. Это была книга. Огромный фолиант в переплете из той же кожи, что и дверь Дома, и конверт письма. Книга была раскрыта, и страницы ее светились собственным фосфоресцирующим светом.

Вэйн протиснулся в щель и присел на корточки перед фолиантом. Текст на страницах не был напечатан; он менялся, буквы перетекали одна в другую, словно живые муравьи. Это был Гроссбух. Реестр. Тот самый, который носил на шее Архивариус, но в своей истинной, изначальной форме.

Детектив протянул руку, но не коснулся бумаги. Он читал. Строки бежали перед глазами, и он узнавал имена. Имена жителей города. Имена жертв. Имена преступников. И на одной из страниц, которая замерла, стоило ему сфокусировать взгляд, он увидел свое имя: Артур Вэйн.

Но под именем не было даты смерти. Там было написано другое. Текст пульсировал, меняя смысл, но суть оставалась прежней:
«Статус: Оператор уничтожен. Система перезагружается. Протокол преемственности активирован. Кандидат находится в непосредственной близости».

Вэйн отшатнулся, словно от ядовитой змеи. Книга знала, что он здесь. Книга ждала его. Разрушение Принципа не было концом системы; это был, как и сказал Хирург, лишь этап смены караула. Система не могла существовать без Наблюдателя. И теперь, когда старый Наблюдатель рассыпался прахом, вакансия была открыта.

Земля под ногами Вэйна дрогнула — не от оседания мусора, а от глубокой, ритмичной вибрации, идущей из самого ядра руин. Книга захлопнулась с громким хлопком, и зеленоватый свет погас, погрузив пещеру во тьму. Но в этой тьме Вэйн почувствовал, как невидимые нити, те самые, что он видел в Тронном Зале, начинают тянуться к нему сквозь камни, ища нового хозяина, нового мученика, нового бога для этого мертвого мира.

Он выскочил из-под плиты, скатываясь по осыпи, раздирая ладони. Он должен был бежать. Не к выходу — выхода, возможно, не существовало, — а просто прочь от этого места, где сама реальность пыталась надеть на него корону из колючей проволоки.


Глава 14

Выстрел, уничтоживший стеклянную сферу над Троном, не принес ожидаемой тишины или очищающего взрыва; вместо этого он нарушил хрупкий баланс сил, удерживавших эту реальность от распада, и высвободил энергию, которая не была предназначена для свободного существования в трехмерном пространстве. Фиолетовая субстанция, брызнувшая из разбитого сосуда, не стекла на пол, как обычная жидкость; она зависла в воздухе, образуя дрожащие, амебообразные сгустки, которые начали вращаться вокруг собственной оси, издавая звук, похожий на пение тысяч цикад.

Тело существа на Троне, лишенное подпитки, действительно рассыпалось в прах, но сам Трон — эта чудовищная конструкция из костей и механизмов — не умер. Напротив, лишившись оператора, он перешел в аварийный режим. Трубки и кабели, свисавшие с его спинки, взметнулись в воздух, как щупальца рассерженного кракена, и начали хаотично искать новый источник подключения, новую плоть, чтобы замкнуть цепь.

Вэйн, стоявший на коленях, едва успел отшатнуться, когда одно из щупалец, оканчивающееся зазубренной иглой, ударило в мраморную плиту там, где секунду назад была его голова, высекая сноп искр. Пол под его ногами задрожал, но не от разрушения здания, а от трансформации: гладкий обсидиан начал менять структуру, становясь вязким и пористым, словно камень превращался в губку. Стены зала поплыли, теряя геометрию, углы сглаживались, превращая помещение в органическую полость.

— Ошибка протокола, — разнесся по залу голос, который исходил не из динамиков, а из самой материи стен. Это был не голос Старика, а безличный, механический рев Системы. — Контейнмент нарушен. Инициирована процедура ассимиляции. Весь биологический материал подлежит слиянию.

Вэйн понял, что совершил ошибку. Он не убил чудовище; он убил дрессировщика, и теперь зверь остался без поводка. Фиолетовые сгустки в воздухе начали объединяться, формируя облако, которое пульсировало и расширялось, заполняя купол. Из этого облака потянулись тонкие нити молний, ударяя в стены, в пол, в Трон, прожигая реальность и сплавляя материю воедино.

Детектив вскочил на ноги, поскальзываясь на меняющем форму полу. Выход — тот самый пролом, через который он попал сюда — начал затягиваться. Камень нарастал сам на себя, словно рубцующаяся ткань, стремясь запечатать зал и превратить его в герметичный желудок. Вэйн бросился к отверстию, чувствуя, как воздух вокруг него густеет, становясь тяжелым и трудным для дыхания. Гравитация снова сошла с ума: его тянуло то влево, то вверх, к потолку, где собирался шторм чистой энтропии.

Он успел. В последний момент, когда щель сузилась до размеров лаза, он протиснулся сквозь нее, ободрав плечи и бока, и вывалился обратно в шахту Вертикали. Но и здесь все изменилось. Стерильная белизна исчезла. Стены шахты потемнели, покрывшись сетью черных вен, которые пульсировали в такт биению сердца Тронного Зала. Платформы, по которым он поднимался, больше не вращались в математическом порядке; они сталкивались, крошились, разлетались на осколки, образуя пояс астероидов внутри колодца.

Стеклянные ячейки с людьми, встроенные в стены, начали открываться. Но это было не освобождение. Питательный гель вытекал, и люди, лишенные поддержки, выпадали в бездну шахты, кувыркаясь в воздухе, как сломанные куклы. Их крики, полные ужаса пробуждения, смешивались с гулом разрушающейся системы. Некоторые из них, те, кому "повезло" зацепиться за остатки платформ или кабелей, висели над пропастью, слепые, голые, ничего не понимающие, обреченные на медленную смерть.

Вэйн замер на узком карнизе, глядя на этот хаос. Его "победа" обернулась катастрофой. Он хотел остановить страдания, но вместо этого превратил упорядоченный ад в хаотичную бойню. Чувство вины, которое он нес в себе всю дорогу, вспыхнуло с новой силой, но теперь к нему примешивалась холодная ярость выживания.

Сверху, из отверстия Тронного Зала, начала вытекать та самая фиолетовая масса. Она медленно, как лава, сползала по стенам шахты, поглощая все на своем пути. То, чего она касалась — камень, металл, плоть — исчезало, становясь частью единой, бесформенной субстанции.

Вэйн понял, что путь вниз отрезан. Спуститься по разрушенным платформам было невозможно — они были слишком далеко друг от друга, а многие просто исчезли. И тогда он увидел это.

В стене шахты, на уровне его глаз, но на противоположной стороне, открылся сервисный люк. Из него выглядывало существо — один из Стражей, медузообразный робот из света. Но он был поврежден: половина его щупалец была оторвана, свет мигал. Страж не атаковал. Он, казалось, что-то искал или пытался спастись сам.

Вэйн оценил расстояние. Пять метров пустоты. Внизу — километры падения. Сверху — надвигающаяся стена энтропии.

— Плевать, — выдохнул он.

Он разбежался по узкому карнизу и прыгнул. В полете время растянулось. Он видел приближающуюся стену, видел блестящий металл люка, видел равнодушный электронный глаз Стража. Его пальцы ударились о край люка, соскользнули, но в последний момент он сумел ухватиться за пучок кабелей, торчащих из стены рядом. Рывок едва не вывихнул ему плечо.

Он повис на одной руке, болтаясь над бездной. Страж внутри люка зажужжал, его щупальца дернулись в сторону человека, но затем замерли. Система, управляющая им, была повреждена. Робот потерял директиву "уничтожить" и застрял в цикле ошибки.

Вэйн подтянулся, кряхтя от боли, и ввалился в люк, оттолкнув зависшего робота ногой. Он оказался в тесном, круглом туннеле, похожем на вентиляционную шахту. Здесь было темно и пахло горелым пластиком. Вибрация от агонии Трона чувствовалась и здесь, стены дрожали, но туннель, похоже, вел не вниз и не вверх, а вглубь структуры Башни, в ее технические внутренности, которые, возможно, еще не были затронуты распадом.

Он пополз вперед, на ощупь, в темноту, слыша за спиной, как лавина фиолетовой материи заливает шахту, пожирая тех, кто не успел скрыться. Артур Вэйн снова выжил, но теперь он был не просто гостем — он был вирусом, запертым внутри умирающего, но все еще смертельно опасного организма.


Глава 15

Ползти по сервисному туннелю оказалось сродни путешествию внутри гигантской, воспаленной кишки. Стены трубы, изначально казавшиеся металлическими, по мере углубления меняли свою текстуру: холодная сталь становилась мягкой и теплой, покрывалась слоем маслянистого конденсата, а стыки между секциями напоминали сфинктеры, которые судорожно сжимались при приближении человека, словно пытаясь вытолкнуть инородное тело обратно в бездну. Воздух здесь был спертым, горячим и влажным, насыщенным запахом, который Вэйн, к своему ужасу, опознал как запах перевариваемой пищи, только в роли пищи здесь выступали не белки и углеводы, а нечто куда более абстрактное и тошнотворное — переработанная психика.

Вибрация, идущая от агонизирующего центра Башни, здесь ощущалась не как дрожь земли, а как ритмичные спазмы окружающего пространства. Вэйн полз, сдирая колени и локти, задыхаясь от клаустрофобии, которая давила на грудь сильнее физических стен. Темнота впереди не была абсолютной; она разбавлялась тусклыми вспышками, пробивающимися сквозь щели в обшивке туннеля — рыжими, багровыми и грязно-желтыми отсветами, напоминающими зарево далекого пожара в промышленной зоне.

Спустя вечность, когда мышцы Вэйна начали сводить судороги от перенапряжения, туннель резко оборвался. Перед ним была решетка, выбитая из пазов и висящая на одном ржавом болте. Вэйн осторожно выглянул наружу, и открывшаяся картина заставила его замереть, вцепившись пальцами в край трубы.

Он находился под потолком колоссального зала, который по своим масштабам превосходил даже разрушенный Тронный Зал. Это было "машинное отделение" Дома Уробороса, его котельная и одновременно бойня. Пространство было заполнено гигантскими механизмами, чье предназначение не поддавалось человеческой логике: огромные поршни, покрытые копотью и сажей, с грохотом опускались в чаны с кипящей субстанцией; конвейерные ленты, сделанные из грубой, чешуйчатой кожи, несли кучи бесформенного мусора; трубы толщиной с железнодорожные вагоны пересекали зал во всех направлениях, и внутри них с шумом проносилось что-то тяжелое и жидкое.

Но самым страшным были не машины, а те, кто их обслуживал. По шатким мосткам, перекинутым между чанами, и по дну зала, залитому черной жижей, сновали существа. Это были Фабрикаторы — гротескные гибриды человека и инструмента. Их тела были непропорционально раздуты, мускулатура гипертрофирована до уродства, а головы вросли в плечи, лишенные шей. У них не было лиц — вместо них были вмонтированы сварочные маски, респираторы или оптические приборы. Их руки заканчивались не кистями, а молотами, крюками, горелками и огромными ножницами.

Вэйн с ужасом наблюдал за их работой. Фабрикаторы не просто чинили механизмы. Они латали реальность. После катастрофы наверху, вызванной выстрелом Вэйна, сюда, в подвал, начали падать обломки — куски камня, металла и... тела. Тела тех несчастных "батареек", что выпали из ячеек.

Конвейеры доставляли эти изломанные, мертвые или еще агонизирующие тела к чанам. Фабрикаторы подхватывали их своими крюками, деловито, без злобы или жалости, как мясники туши, и швыряли в жернова дробилок или прямо в кипящую жижу.

— Материал... — гудел низкий, вибрирующий голос, который, казалось, исходил от самого главного котла в центре зала. — Требуется связующее вещество. Уплотнить структуру. Залатать пробой.

Вэйн увидел, как один из Фабрикаторов, огромный, с циркулярной пилой вместо правой руки, подошел к куче обломков, среди которых лежал человек — мужчина, еще живой, пытающийся ползти. Фабрикатор наступил ему на спину, прижав к полу, и деловито отпилил ему ногу, а затем швырнул кусок плоти в трещину в стене котла, замазывая ее, как замазкой. Камень мгновенно сросся с мясом, поглотив его.

Детектива едва не вырвало. Он понял механику этого места. Здесь ничто не пропадало даром. Люди были не только топливом для души Башни, но и кирпичами для ее тела. Его попытка разрушить систему лишь создала потребность в "ремонте", и теперь система пожирала своих пленников с удвоенной скоростью, чтобы восстановить целостность.

Вэйн отпрянул от решетки, чувствуя, как вина снова наваливается на него гранитной плитой. Он не спаситель. Он — причина этой бойни. Но оставаться в трубе было нельзя. Сзади, из глубины туннеля, начал доноситься нарастающий шум — скрежет и чавканье. Метастазы фиолетовой энтропии добрались и сюда, в вентиляцию. Система зачищала свои каналы.

Ему нужно было спуститься. Там, внизу, среди грохота и пара, был шанс затеряться, найти другой путь, возможно, канализационный сток, ведущий прочь из этого завода смерти.

Вэйн вылез из трубы на узкий технический карниз, идущий вдоль стены под самым потолком. Жар здесь был невыносимым, воздух обжигал легкие. Он пополз по карнизу, стараясь не смотреть вниз, где в чанах варился бульон из человеческих судеб.

Внезапно карниз под ним дрогнул. Один из креплений, изъеденное ржавчиной и кислотными испарениями, лопнуло с громким щелчком. Секция карниза накренилась, и Вэйн соскользнул. Он успел ухватиться за цепь, свисающую с балки, и повис на руках, болтаясь в тридцати метрах над полом.

Его движение не осталось незамеченным. Один из Фабрикаторов, стоящий на мостике ниже, поднял свою безликую голову. Линзы его маски сверкнули, отражая огонь печей. Он издал звук, похожий на паровозный гудок, и указал на висящего человека своим манипулятором-клешней.

— Посторонний объект! — проревел динамик. — Сырье! Необработанное сырье!

Другие Фабрикаторы прекратили работу и повернулись к Вэйну. Десятки уродливых фигур начали карабкаться по лестницам и трубам, направляясь к нему с целеустремленностью муравьев.

Вэйн посмотрел вниз. Прямо под ним проходила широкая лента конвейера, несущая кучи черного шлака. Это был единственный шанс. Он разжал пальцы.

Падение длилось секунду, но Вэйну показалось, что он успел рассмотреть каждую заклепку на проносящихся мимо котлах. Он рухнул на конвейер, ударившись спиной о кучу шлака, который оказался твердым и острым, как битое стекло. Удар выбил из него дух, но лента двигалась быстро, унося его прочь от карабкающихся монстров, вглубь цеха, туда, где механизмы становились еще громаднее, а тени — гуще. Он лежал на спине, глядя на удаляющийся потолок, и понимал, что его путешествие только перешло на новый виток кошмара: теперь он был не гостем, не вирусом, а просто куском руды на ленте обогатительной фабрики ада.


Глава 16. Шлаковый Тракт

Конвейерная лента, несущая Артура Вэйна вглубь индустриального чрева Дома Уробороса, была не просто резиновым полотном; это была живая, чешуйчатая шкура, которая сокращалась под ним, проталкивая груз вперед. Шлак, на котором он лежал, оказался не камнем и не углем, а спрессованными, обугленными останками того, что когда-то было мыслями, мечтами и воспоминаниями. Вэйн чувствовал, как острые края этих фрагментов впиваются в его спину сквозь изодранный плащ, и каждый укол отзывался не физической болью, а вспышкой чужого отчаяния — мимолетный образ плачущего ребенка, вкус горького лекарства, ощущение холодной земли на щеке.

Лента двигалась с пугающей скоростью, унося его прочь от цеха с Фабрикаторами, чей механический рев постепенно затихал, сменяясь новым звуком — низким, утробным гулом, похожим на дыхание спящего гиганта. Освещение здесь стало скудным; промышленные прожекторы исчезли, уступив место тусклому багровому свечению, исходящему от стен туннеля. Стены эти были сложены из черного, пористого кирпича, покрытого сетью пульсирующих вен, по которым текла густая, светящаяся жидкость.

Вэйн попытался приподняться, но лента резко дернулась, меняя направление, и он едва не скатился в желоб, идущий параллельно конвейеру. В желобе бурлил поток серой, дымящейся кислоты — система отвода бракованного материала. Вонь стояла невыносимая, разъедающая слизистую носа и глаз.

Впереди показался просвет — выход из туннеля в огромное, пещерное пространство. Лента начала замедляться, а затем и вовсе остановилась с протяжным скрипом перед сбросом в бездну. Вэйн, воспользовавшись моментом, перекатился с конвейера на узкую металлическую платформу, нависающую над котлованом.

Он находился на краю гигантской Сортировочной. Дно котлована терялось в дымке испарений, но сквозь туман проступали очертания колоссальной конструкции. Посреди бездны, подвешенное на толстых цепях, висело механическое сердце — исполинский агрегат, собранный из листов ржавого железа, труб и клапанов. Оно билось — медленно, тяжело, с глухим стуком, от которого вибрировала платформа под ногами Вэйна.

К этому сердцу со всех сторон подходили десятки конвейерных лент, подобных той, на которой он приехал, и сбрасывали свой груз в широкие воронки приемников. Внутри механизма происходил процесс трансмутации. Через смотровые щели Вэйн видел вспышки фиолетового огня, переплавляющего шлак в новую форму. Из нижней части агрегата выходили готовые изделия — черные, идеально ровные кубы, такие же, как те, из которых были сложены стены Некрополя.

Вэйн замер, вцепившись в холодные перила. Он понял цикличность этого ада. Башня не просто питалась страданиями; она строила себя из них. Каждая сломанная душа становилась кирпичом. И сейчас, после катастрофы наверху, механизм работал на пределе, пытаясь восстановить разрушенное, требуя все больше материала.

Его взгляд упал на соседнюю платформу, расположенную чуть ниже. Там, среди нагромождения труб, что-то блеснуло. Это был не металл. Это был свет — тот самый, фиолетовый, но чистый, не загрязненный переработкой. Вэйн прищурился. Свет исходил от предмета, застрявшего в решетке водостока.

Он начал спускаться по ржавой лестнице, стараясь не производить шума. Вибрация механического сердца здесь была сильнее, она проникала в кости, пытаясь синхронизировать его пульс с ритмом машины. Добравшись до нижней платформы, он увидел источник света. Это был осколок той самой стеклянной сферы из Тронного Зала, которую он разбил выстрелом. Острый, изогнутый кусок стекла размером с ладонь, внутри которого все еще пульсировала капля концентрированной эссенции.

Вэйн поднял осколок. Он был теплым и вибрировал в руке, словно живое существо. Прикосновение к нему вызвало волну тошноты, смешанной с эйфорией. Этот осколок был не просто мусором; это была частица первородной силы, которая управляла этим миром.

Внезапно сверху, с потолка пещеры, раздался пронзительный визг сирены. Лучи прожекторов начали метаться по платформам, выхватывая из темноты кучи шлака и механизмы. Вдоль стен котлована, по специальным рельсам, начали спускаться капсулы с Санитарами — паукообразными роботами, предназначенными для зачистки засоров.

Вэйн спрятал осколок в карман плаща. Он посмотрел вниз, под механическое сердце. Там, в самой гуще пара и тьмы, угадывалось движение воды. Подземная река. Корневая система, питающая Башню. Если этот механизм переплавлял души в кирпичи, то река уносила отходы. И если осколок попадет в самый центр, в ядро реактора...

Он не стал додумывать. Санитары были уже близко, их металлические лапы цокали по железу платформ. Вэйн перемахнул через перила и прыгнул на одну из цепей, удерживающих сердце. Цепь была скользкой от масла, но он удержался, соскальзывая вниз, в жар и грохот, навстречу пульсирующему ядру машины, готовый стать той самой песчинкой, которая сломает жернова.


Глава 17

Спуск по промасленной, покрытой многовековым слоем копоти цепи превратился в неконтролируемое падение сквозь слои индустриального ада, где каждый метр глубины приближал Артура Вэйна к эпицентру невыносимого жара. Гравитация здесь действовала рывками, повинуясь ритмичным сокращениям механического сердца, которое висело в центре бездны подобно распухшему от крови клещу; оно притягивало к себе материю в момент систолы и отталкивало в момент диастолы, заставляя тяжелую цепь извиваться в воздухе как живую змею. Вэйн, чьи ладони горели от трения, несмотря на скользкую смазку, сжимал холодный металл звеньев с отчаянием, граничащим с кататонией, чувствуя, как мышцы плеч рвутся под весом собственного тела, ставшего в этом месте непомерно тяжелым грузом.

Мимо проносились уровни исполинского механизма: платформы, заваленные кучами дымящегося шлака; переплетения труб, которые дрожали и стонали под давлением циркулирующих внутри жидкостей; ряды вращающихся лезвий, предназначенных для измельчения того, что не поддавалось первичной переработке. Воздух становился все плотнее, превращаясь в горячий, влажный суп из нефтяных испарений и запаха горелой органики, который забивал поры и оседал в легких маслянистой пленкой, вызывая приступы удушливого кашля.

Сверху, сквозь грохот и шипение пара, пробивался другой звук — сухой, стрекочущий ритм, напоминающий звук десятков пишущих машинок или клацанье жвал гигантских насекомых. Санитары, эти многоногие стражи чистоты системы, спускались следом за ним. Вэйн рискнул бросить быстрый взгляд вверх и увидел их силуэты в свете прожекторов: паукообразные конструкции из хромированной стали и стекла, чьи конечности, оканчивающиеся магнитными захватами, позволяли им бежать по вертикальным поверхностям и висящим цепям с пугающей ловкостью. Они не знали усталости, не чувствовали страха и имели лишь одну директиву — устранить засор, которым являлся человек.

Вэйн понял, что они настигнут его раньше, чем он достигнет дна котлована. Один из Санитаров уже перепрыгнул на его цепь метрах в двадцати выше и теперь стремительно спускался, высекая искры из металла своими когтями. Детектив, собрав остатки сил, начал раскачивать цепь, используя инерцию своего тела как маятник. Гигантская металлическая плеть, повинуясь его движениям, начала описывать в воздухе широкие дуги, ударяясь о соседние конструкции и высекая снопы искр.

Санитар, не ожидавший такой амплитуды, замедлился, его магнитные захваты с визгом проскальзывали по маслу. В момент очередного сближения с одной из боковых платформ — технического балкона, опоясывающего механическое сердце на уровне его "предсердий", — Вэйн разжал пальцы.

Прыжок был слепым и безрассудным. Он пролетел несколько метров сквозь густой пар и с глухим ударом приземлился на решетчатый настил балкона, перекатившись через плечо, чтобы погасить инерцию. Удар выбил из него дух, но он тут же вскочил на ноги, понимая, что остановка равна смерти. Санитар, оставшийся на цепи, издал электронный визг разочарования и начал готовиться к прыжку следом за ним.

Вэйн оказался в непосредственной близости от Корпуса — внешней оболочки механического сердца. Вблизи оно выглядело еще более отвратительно: листы ржавого железа были склепаны не болтами, а костяными наростами; швы сочились черной сукровицей, которая капала вниз, в кипящую бездну; а сама поверхность металла была теплой и пульсировала, словно под ней билась живая плоть. Гул здесь был оглушительным — ритмичный, низкочастотный удар ТУМ-ДУМ, от которого вибрировала каждая клетка тела, заставляя кровь Вэйна течь в такт с машиной.

Он побежал по узкому балкону, огибая выступы клапанов и толстые пучки кабелей, которые извивались под ногами. В кармане его плаща осколок Сферы нагрелся до такой степени, что начал жечь бедро сквозь ткань, вибрируя в унисон с Сердцем, словно стремясь воссоединиться с источником силы. Вэйн искал уязвимое место — вход, трещину, инжекторный порт, любое отверстие, через которое можно было бы ввести этот вирус света в организм тьмы.

Впереди показался сервисный люк — круглое отверстие, закрытое диафрагмой, напоминающей зрачок. К нему вела толстая труба, по которой в Сердце поступал поток переработанного шлака — серая, зернистая масса из человеческих страданий. Диафрагма ритмично открывалась и закрывалась, пропуская порции "топлива" внутрь.

Это был вход.

Вэйн бросился к люку, но путь ему преградил второй Санитар, спрыгнувший с верхних уровней прямо на балкон. Робот приземлился на все восемь конечностей, преграждая дорогу своим металлическим телом. Его центральный глаз-линза вспыхнул красным, сканируя угрозу, а из брюшного отсека выдвинулась циркулярная пила, вращающаяся с такой скоростью, что казалась прозрачным диском.

— Инородный объект, — проскрежетал динамик робота. — Дезинфекция обязательна.

Вэйн попятился, его спина уперлась в горячую, вибрирующую стенку Сердца. Бежать было некуда: сзади — пульсирующая стена, спереди — циркулярная пила, внизу — бездна. Санитар сделал шаг вперед, занося оружие для удара.

В этот момент Вэйн вспомнил про осколок. Он сунул руку в карман и выхватил кусок стекла. Фиолетовый свет, исходящий от него, был настолько ярким, что прорезал полумрак цеха, отбрасывая длинные, резкие тени.

Санитар замер. Его оптические сенсоры не могли классифицировать этот объект. Это была часть Высшей Системы, часть Принципа, но в руках врага. Логические цепи робота вошли в конфликт: он не мог атаковать носителя "священного" материала, но директива требовала уничтожения нарушителя.

Вэйн, не давая машине времени на перекалибровку, сжал осколок в кулаке, не обращая внимания на то, что острые края режут ладонь, смешивая его кровь с эссенцией боли. Он шагнул навстречу роботу и с силой вонзил светящийся кусок стекла прямо в центральную линзу Санитара.

Раздался хруст и электрический треск. Фиолетовая энергия, высвободившаяся при ударе, хлынула внутрь робота, выжигая его схемы. Санитар забился в конвульсиях, его конечности хаотично задергались, царапая металл настила, а затем он замертво рухнул, превратившись в груду дымящегося металлолома.

Вэйн выдернул осколок из "головы" поверженного врага. Стекло теперь светилось еще ярче, напитавшись энергией разрушения. Путь к диафрагме был свободен.

Он подбежал к люку в тот момент, когда "зрачок" начал расширяться, готовясь принять очередную порцию шлака. Из отверстия пахнуло таким жаром и концентрированным ужасом, что у Вэйна опалило ресницы. Внутри он увидел не механизмы, а бурлящее озеро огня — фиолетовой плазмы, в которой плавились души, теряя последние остатки индивидуальности, превращаясь в безликую энергию для строительства Башни.

Вэйн замахнулся. Он знал, что этот бросок может стать его последним действием. Взрыв ядра в таком замкнутом пространстве уничтожит все — и Сердце, и цех, и его самого. Но это было единственным способом остановить конвейер.

Он разжал пальцы, и осколок полетел в зевающую пасть диафрагмы, вращаясь в воздухе, как маленькая, смертоносная звезда, падающая в черную дыру. Зрачок начал сужаться, но было поздно — вирус уже проник в систему.


Глава 18. Детонация Реальности

Осколок фиолетовой сферы исчез в бурлящем жерле механического сердца, поглощенный морем плазмы, и на долю секунды мир замер в параличе ожидания. Диафрагма люка захлопнулась с влажным чмоканьем, запечатывая вход, и ритмичный грохот ТУМ-ДУМ продолжился, словно вселенная проигнорировала этот ничтожный акт бунта. Артур Вэйн стоял на узком балконе, оглушенный и опустошенный, глядя на закрытый люк, и чувствовал, как холодное отчаяние начинает заполнять пустоту, оставленную выброшенным осколком. Жест был красивым, но бесполезным.

Но затем ритм сбился.

Это началось с тошнотворной аритмии — механизм пропустил удар, запнулся, и по всему корпусу Сердца прошла судорожная волна. Металлические листы обшивки заскрежетали, натягиваясь на каркасе до предела прочности, швы начали расходиться, и из них брызнули струи перегретого пара, смешанного с черной сукровицей. Гул механизмов изменил тональность, перейдя от низкого рокота к высокочастотному визгу, от которого заныли зубы и пошла кровь из носа.

Внутри Сердца происходила реакция отторжения. Осколок, несущий в себе заряд чистой, нефильтрованной энтропии Тронного Зала, вступил в конфликт с процессом трансмутации. Вместо того чтобы расплавиться, он начал поглощать окружающую энергию, работая как раковая опухоль, пожирающая организм изнутри. Плазма в камере сгорания закипела, меняя цвет с фиолетового на грязно-белый, цвет гнилой кости.

Вэйн попятился, прикрывая лицо рукой от жара, от которого кожа на щеках начала пузыриться. Он видел, как трубы, подающие шлак, раздуваются, словно вены при тромбозе, и лопаются, выбрасывая содержимое наружу. Конвейеры остановились, их ленты порвались под напряжением, и тонны мусора, смешанного с кусками человеческих тел, посыпались в бездну котлована. Санитары, карабкающиеся по стенам, замерли в неестественных позах, их сенсоры погасли, выжженные электромагнитным импульсом агонии.

А потом Сердце взорвалось.

Это был не огненный шар. Это был выброс тишины и пустоты. Стенки Сердца просто перестали существовать, растворились во вспышке мертвенно-бледного света, который заполнил весь объем Сортировочной. Свет прошел сквозь Вэйна, не опалив одежду, но он почувствовал, как что-то внутри него — какая-то важная, невидимая струна — лопнула с сухим треском. Его тело стало легче, прозрачнее, словно часть его массы была украдена взрывом.

Когда свет погас, на месте Сердца висела сфера абсолютной, черной пустоты — дыра в реальности, в которую с воем устремился воздух, обломки и пыль. Цепи, на которых держался механизм, бессильно болтались, звеня друг об друга.

Ударная волна распада пошла дальше, распространяясь по трубам-венам как гангрена. Стены котлована пошли глубокими трещинами, из которых сочилась зеленая жижа. Потолок начал осыпаться огромными пластами породы. Платформа, на которой стоял Вэйн, накренилась, ее опоры подогнулись, словно ноги подстреленной лошади.

Вэйн понял, что если он останется здесь, то станет частью этой воронки. Он бросился к краю, ища путь вниз, но лестницы были разрушены. Единственным выходом была сама бездна.

Внизу, под черной дырой, открылся провал в скальной породе, обнаживший русло подземной реки. Вода в ней кипела, превращаясь в грязный пар. Но там, в глубине, виднелся слабый, серый просвет — сток в канализацию.

Платформа скрипнула и поползла в пустоту. Вэйн, не дожидаясь падения, перемахнул через перила и прыгнул. Он летел сквозь облака ядовитого пара, уворачиваясь от падающих балок, и сгруппировался перед ударом.

Он упал в воду — горячую, вязкую, полную мусора и чьих-то конечностей. Течение подхватило его, швыряя о камни, протаскивая сквозь узкие шлюзы, покрытые слизью. Вэйн захлебывался, глотал эту отвратительную жидкость, чувствуя, как она обжигает пищевод. Его протащило через длинный, затопленный туннель, где свод давил на макушку, заставляя нырять в темноту.

И вдруг давление исчезло. Вода выплюнула его, как кость, и он оказался на поверхности.

Вэйн выполз на берег, цепляясь руками за корни мертвых деревьев и жирную глину. Он лежал на спине, глядя в небо. Оно было серым, низким, затянутым тучами, с которых падал мелкий, холодный дождь.

Он находился на краю того самого болота. Позади него земля просела, образовав огромную воронку, заполненную черной, пузырящейся жижей. Дом Уробороса исчез, провалившись под землю.

Вэйн с трудом сел. Его тело было сплошным синяком, одежда превратилась в грязные лохмотья. Он был жив, но это не ощущалось как победа. Он чувствовал себя выпотрошенным.

Он полез в карман, ища сигареты, просто по привычке. Пачка превратилась в мокрый комок бумаги. Он отшвырнул ее в грязь.
Во рту стоял вкус пепла и крови. Вэйн сплюнул. Слюна была черной.

Он посмотрел на свои руки. Кожа была серой, покрытой сетью темных вен, которые пульсировали в такт боли в висках. Он не вышел сухим из воды. Вода впиталась в него.
Он огляделся. Лес вокруг был тихим, но это была не мирная тишина. Это была тишина кладбища после осквернения могил. Деревья стояли черные, скрюченные. Воздух пах озоном и гнилью.

Вэйн понял, что ничего не закончилось. Он разрушил механизм, но яд, который в нем варился, выплеснулся наружу. И он сам был носителем этого яда.
Он поднялся, опираясь на ствол дерева. Ноги дрожали. Ему нужно было идти. Не домой — у него больше не было дома. Просто прочь от воронки, которая смотрела на него как глаз мертвеца.

Он сделал шаг, и грязь чавкнула, неохотно отпуская его ботинок. Артур Вэйн побрел через болото, одинокая, грязная фигура под серым небом, неся в себе пустоту, которая была тяжелее любого груза.


Глава 19

Путь прочь от воронки, поглотившей Дом Уробороса, стал не возвращением к цивилизации, а паломничеством сквозь земли, отравленные распадом. Болото, через которое брел Артур Вэйн, изменилось. Если раньше это была просто враждебная топь, то теперь она напоминала поле битвы, на котором гниющие останки природы смешивались с обломками реальности. Вода в лужах была покрыта маслянистой пленкой, переливающейся всеми цветами бензиновой радуги, но в этом спектре преобладал тот самый болезненный фиолетовый оттенок, который Вэйн надеялся навсегда оставить в разрушенной Башне.

Каждый шаг давался с трудом, словно гравитация в этом месте действовала избирательно, цепляясь именно за него. Вэйн чувствовал, как грязь проникает сквозь подошвы, разъедая кожу, и холод поднимается по ногам, норовя достичь сердца. Он шел, ориентируясь лишь на смутное ощущение направления, где, по его расчетам, должна была находиться трасса. Его тело ныло, каждая кость казалась сломанной и неправильно сросшейся заново, а в голове стоял непрерывный, тонкий звон — остаточное эхо взрыва Сердца.

Лес вокруг молчал. Птицы не пели, насекомые не жужжали. Единственным звуком было тяжелое дыхание Вэйна и чавканье грязи. Деревья стояли черными скелетами, их ветви были покрыты серым налетом, похожим на плесень или пепел. Кое-где на стволах проступали странные наросты, напоминающие лица, искаженные криком, но Вэйн старался не смотреть на них прямо, опасаясь, что они могут моргнуть.

Спустя несколько часов бесцельного блуждания он вышел к тому месту, где оставил свой автомобиль. Или к тому, что от него осталось.
Машина стояла на обочине, наполовину поглощенная землей. Но это был не тот автомобиль, который он оставил здесь прошлой ночью. Это был ржавый остов, простоявший под дождем и ветром полвека. Металл рассыпался в труху от одного прикосновения, стекла стали молочно-белыми и потрескались, а сквозь дыру в капоте проросло кривое, уродливое деревце с черными листьями.

Вэйн остановился, глядя на этот памятник времени. Он помнил, как парковал машину. Он помнил запах бензина и старой кожи в салоне. Это было вчера. Но мир вокруг говорил, что прошли десятилетия.

— Время... — прохрипел он, и его голос звучал чужим, скрежещущим. — Время здесь тоже сломалось.

Он заглянул в салон. Обивка сидений превратилась в плесневелую кашу. На приборной панели, покрытой мхом, лежали его солнечные очки. Он взял их, и оправа рассыпалась в пальцах.
Вэйн отшатнулся. Если время здесь текло так быстро, то сколько лет прошло в городе? Жив ли кто-то из тех, кого он знал? Или он вернулся в будущее, где его имя давно стерто с могильного камня?

Он пошел по дороге. Асфальт был взломан корнями и травой, которая была жесткой и острой, как проволока. Дорожные знаки проржавели до неузнаваемости. Он шел, хромая, прижимая руку к боку, где под грязной рубашкой пульсировала тупая боль.

Дождь усилился. Капли стали тяжелыми и холодными, они били по лицу как мелкая дробь. Вэйн не пытался укрыться. Ему было все равно. Он просто переставлял ноги, превратившись в автомат, выполняющий единственную программу: идти.

Впереди, сквозь пелену дождя, показались очертания строения. Это была старая заправочная станция, которую он проехал по пути сюда. Тогда она была просто закрытой. Теперь она выглядела как руины древнего храма. Крыша обвалилась, бензоколонки лежали на боку, опутанные плющом. Окна магазинчика были разбиты, внутри царил мрак.

Вэйн подошел к зданию, надеясь найти хоть какое-то укрытие от дождя. Он вошел внутрь. Пол был усеян битым стеклом и мусором. Полки были пусты, лишь кое-где валялись ржавые банки консервов.

Он прошел вглубь помещения, туда, где раньше была касса. И замер.

За прилавком, сидя на стуле, находился человек. Или то, что от него осталось. Это был иссохший, мумифицированный труп, одетый в лохмотья униформы заправщика. Кожа натянулась на черепе, превратившись в коричневый пергамент. Рот был открыт в беззвучном крике, а пустые глазницы смотрели на вход.

Но самым жутким было не это. На столе перед мертвецом лежал журнал. Раскрытый журнал учета. Вэйн подошел ближе и посмотрел на страницу. Бумага была желтой и хрупкой, но чернила сохранились.

Последняя запись была сделана дрожащей рукой. Даты не было. Только время: 03:15. И одна фраза:
«Они пришли из леса. Свет был фиолетовым. Господи, помоги нам».

Вэйн почувствовал, как холод проникает в самую душу. 03:15. Это было время, когда он вошел в Дом Уробороса.

Это случилось не десятилетия назад. Это случилось той ночью.

Всплеск энтропии, вызванный его появлением, состарил этот мир мгновенно. Он убил заправщика не пулей, а временем. Он украл у этого человека жизнь, просто пройдя мимо.

Вэйн отступил от прилавка. Он не мог здесь оставаться. Это место было склепом, который он сам построил.

Он вышел наружу, под дождь. Дорога вела дальше, в серую мглу. До города было еще далеко. Может быть, сорок миль. Может быть, вечность.

Он побрел по асфальту, оставляя за спиной мертвеца и ржавую машину. Он шел домой, но с каждым шагом понимал все отчетливее: дома больше нет. Есть только место, где он когда-то жил, и которое теперь, возможно, тоже превратилось в руины под тяжестью его возвращения.


Глава 20

Дорога, некогда служившая главной транспортной артерией, связывающей мегаполис с внешним миром, теперь напоминала гигантский, омертвевший шрам на теле ландшафта, заросший сорной травой и покрытый язвами эрозии. Асфальт под ногами Артура Вэйна крошился с сухим, безжизненным хрустом, обнажая слой острого щебня, похожего на раздробленные зубы, а разделительная полоса выцвела до призрачной, едва различимой белизны, теряющейся в бесконечных сумерках. Он шел уже несколько часов, или, возможно, дней — в этом месте, где солнце было скрыто за плотной пеленой свинцовых туч, напоминающих грязную вату, пропитанную промышленной копотью, само понятие времени утратило свою линейность, превратившись в вязкую, цикличную субстанцию, из которой невозможно выбраться.

Окружающий пейзаж был однообразен в своей гнетущей уродливости: бескрайние поля, заросшие бурой, жесткой травой высотой по пояс, которая шелестела под ветром с металлическим звуком, скрывали в своих недрах остовы фермерских домов с провалившимися крышами и покосившиеся амбары, чьи черные проемы напоминали пустые глазницы черепов. Все это выглядело так, словно жизнь покинула эти места не вчера и не год назад, а была выжжена столетие назад невидимой чумой, оставившей после себя лишь оболочку цивилизации, лишенную содержания. Вэйн чувствовал себя единственным живым существом на планете, последним свидетелем безмолвной катастрофы, природу которой он ощущал кожей, но не мог осознать разумом, перегруженным ужасом пережитого.

Его физическое состояние стремительно ухудшалось: могильный холод пробрался глубоко внутрь, превратив кровь в ледяную кашу, циркулирующую по венам с болезненной медлительностью, а каждый вдох влажного воздуха отзывался в легких хрипом, похожим на скрежет ржавых мехов. Но гораздо страшнее было ментальное истощение, вызванное абсолютной, неестественной тишиной, которая давила на уши с силой атмосферного столба, порождая слуховые галлюцинации — тихий, неразборчивый шепот за спиной, шаги, идеально совпадающие с его собственным ритмом, но с задержкой в долю секунды, далекий, едва различимый плач ребенка, зовущего на помощь из высокой травы, который затихал, стоило Вэйну остановиться и прислушаться.

Наконец, впереди, сквозь серую пелену моросящего дождя, начали проступать очертания чего-то монументального, нависающего над горизонтом подобно скелету доисторического животного, выброшенного на берег вечности. Это был мост — огромный бетонный виадук, перекинутый через широкую реку, которая, судя по карте в его угасающей памяти, служила естественной границей городской зоны. Однако, приблизившись, Вэйн понял, что конструкция не просто заброшена; она была превращена в гигантский, застывший во времени монумент человеческой панике, запечатлевший последний миг существования старого мира.

Весь мост, от начала и до того места, где он исчезал в тумане, был забит машинами. Сотни, тысячи автомобилей стояли в несколько рядов, бампер к бамперу, образуя бесконечную пробку, словно в один миг все водители одновременно нажали на тормоза, заглушили двигатели и исчезли. Это было кладбище техники: металл проржавел насквозь, покрылся толстым слоем зеленого мха и лишайника, шины спустили и вросли в асфальт, а стекла были выбиты или затянуты паутиной трещин, делая салоны недоступными для взгляда, превращая их в темные аквариумы.

Вэйн вступил на мост, лавируя между автомобилями, стараясь не касаться их гниющих бортов, словно они могли быть заразны, неся на себе споры той самой болезни, что погубила мир. Он заглядывал внутрь через пустые оконные проемы и видел картину поспешного, безумного бегства: двери были распахнуты настежь, вещи разбросаны в хаосе — чемоданы с вывалившимся содержимым, детские игрушки, потерявшие цвет под солнцем и дождем, дорожные карты, истлевшие от сырости и превратившиеся в папье-маше. Людей не было. Ни тел, ни костей — лишь гулкая пустота, заполненная запахом плесени, старой кожи и чего-то еще, неуловимо сладковатого, свидетельствующая о том, что водители и пассажиры покинули свои капсулы не по своей воле, а гонимые чем-то более страшным, чем простая авария или затор.

Пройдя почти половину пути, Вэйн заметил, что характер повреждений машин изменился: если в начале моста они просто стояли, то здесь, ближе к центру, автомобили были смяты, перевернуты, вдавлены в бетонные отбойники, словно невидимая сила, подобная ударной волне или гигантской руке, прошла сквозь поток, разбрасывая многотонные куски металла как картонные коробки. Некоторые машины висели на краю ограждения, балансируя над бездной, готовые сорваться вниз от малейшего дуновения ветра, удерживаемые лишь ржавой арматурой и чудом.

Вэйн, чьи ноги дрожали от усталости, был вынужден перелезать через капоты и крыши, так как проходы между машинами были заблокированы грудами мусора и обломков. Внезапно под его ногой металл крыши старого фургона прогнулся с громким стоном, и он провалился внутрь салона, оказавшись в ловушке из ржавчины и гнилой обивки. Пытаясь выбраться, он наткнулся рукой на что-то твердое и холодное, лежащее на заднем сиденье под грудой тряпья. Отшвырнув ветошь, он увидел, что это был не предмет, а человек — высохшая мумия, скорчившаяся в позе эмбриона, прижимающая к груди радиоприемник. Пальцы мертвеца вросли в пластик корпуса, а на лице застыла маска абсолютного, религиозного экстаза, смешанного с ужасом, словно последним, что он услышал, был голос бога, приказывающий умереть.

Выбравшись из фургона, Вэйн, задыхаясь от отвращения и страха, подошел к перилам моста, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но вместо этого его взгляд упал вниз, на реку. Вода в ней была черной, густой и неподвижной, напоминающей нефть или остывшую лаву, и по ее поверхности медленно дрейфовали объекты, которые Вэйн сначала принял за бревна или мусор. Присмотревшись, он с ужасом, от которого онемели кончики пальцев, осознал, что это были тела — сотни, тысячи раздутых, обесцвеченных водой тел, сбившихся в плотные плоты у массивных бетонных опор моста, застрявших в водоворотах. Они не разлагались в привычном смысле; они словно окаменели, превратившись в часть реки, в ее ужасающий фундамент, став единой массой плоти, которая медленно текла к морю.

Вэйн отшатнулся от перил, чувствуя, как к горлу подкатывает ком тошноты, смешанный с ледяным ужасом понимания. Это не была эвакуация. Это было массовое, добровольное жертвоприношение. Волна безумия, вырвавшаяся из Башни в момент ее разрушения, достигла этого места, накрыв людей в их машинах, заставив их выйти, перелезть через ограждение и шагнуть в пустоту, повинуясь зову, который он сам слышал в Тронном Зале, зову, обещавшему покой и единство в смерти.

Он продолжил путь, ускоряя шаг, почти переходя на бег, спотыкаясь и падая, раздирая руки о металл, гонимый иррациональным желанием покинуть этот коридор смерти, пока голоса из радиоприемников, которые, казалось, начинали шептать в его голове, не заставили его присоединиться к тем, кто плавал внизу. Виадук казался бесконечным, уходящим в никуда, но впереди, сквозь разрывы в тумане, начали проступать очертания города — высокие, угловатые силуэты небоскребов, лишенные огней, черные иглы, пронзающие низкое, больное небо. Город молчал. Не было слышно гула транспорта, воя сирен, шума жизни. Это был некрополь, зеркальное отражение того, что он оставил в Изнанке, только построенный из бетона, стали и стекла, и теперь населенный призраками не мистическими, а вполне реальными — воспоминаниями о цивилизации, которая покончила с собой в одночасье, не выдержав веса собственной пустоты. Артур Вэйн, хромая, кровоточа и задыхаясь, вступал в свои владения — в царство тишины, королем которого он стал по праву убийцы, несущего корону из вины и пепла.


Глава 21

Спуск с моста смерти привел Артура Вэйна не на привычные городские улицы, забитые мусором цивилизации, а в место, которое казалось оазисом безумной, неестественной жизни посреди пустыни распада. Вдоль набережной, где раньше, в его памяти, громоздились ржавые пакгаузы и угольные отвалы, теперь раскинулся сад. Но это был не городской парк, заросший сорняками; это была оранжерея мутантов, флора которой питалась ядовитыми испарениями реки. Деревья здесь были сплетены из бледных, гладких стволов, напоминающих выбеленные временем кости, а их листья имели цвет окислившейся меди и форму человеческих ладоней. Между ними вились лианы, усеянные крупными, мясистыми цветами, чьи бутоны едва заметно пульсировали, источая аромат, который был одновременно сладким, как перезрелый фрукт, и резким, как формалин.

Вэйн шел по аллее, вымощенной плитами, которые вздыбились под напором корней, и чувствовал, как гнетущая атмосфера моста сменяется странной, гипнотической сонливостью. Звуки здесь были приглушены, словно воздух был слишком густым для распространения акустических волн. Дождь, пробиваясь сквозь плотные кроны, превращался в мелкую водяную пыль, висящую в воздухе серебристым туманом, который скрывал перспективу и превращал каждый поворот тропинки в шаг в неизвестность.

Он остановился у старого чугунного фонтана, заросшего мхом, чтобы перевести дух и смыть с лица грязь водой, которая, к счастью, казалась относительно чистой, хотя и ледяной. Подняв голову и отряхнув воду с волос, он увидел её.

Она стояла в нескольких метрах от него, под сенью дерева, чьи ветви образовывали подобие готического свода. Девушка. В этом мире, населенном трупами и призраками, её присутствие казалось невозможным, галлюцинацией угасающего рассудка, порожденной отчаянным желанием увидеть хоть что-то живое и прекрасное. Она была одета в платье, которое выглядело странно неуместным для этого места и времени — сложная конструкция из лоскутов шелка и бархата разных оттенков, от глубокого индиго до бледного жемчуга. Ткань была старой, местами выцветшей, но на ней не было ни пятен грязи, ни следов гниения, которые покрывали всё вокруг, словно само разложение не смело коснуться её наряда.

Но поразила его не одежда. Поразило лицо. Оно было совершенным в своей бледной, фарфоровой красоте, с чертами столь тонкими и правильными, что они казались вырезанными из слоновой кости искуснейшим мастером, вложившим в работу всю свою душу. Её волосы, черные как вороново крыло, падали на плечи тяжелыми волнами, в которых, казалось, запутались капли дождя, сверкающие как крошечные драгоценные камни.

Вэйн замер, боясь пошевелиться, боясь, что одно неловкое движение развеет этот мираж. Он смотрел на нее, и внутри него, под толстыми наслоениями цинизма, усталости и грязи, что-то шевельнулось. Это было чувство, которое он считал давно мертвым и похороненным — чистое, незамутненное восхищение. Влюбленность. Острая, мгновенная вспышка влечения к существу, которого он не знал, но которое в этот момент казалось ему единственным источником света во всей умирающей вселенной. Он забыл о боли в ребрах, о холоде, о кошмарах, через которые прошел. Весь мир сузился до этой фигуры в сумерках сада.

Она не испугалась его появления. Она стояла неподвижно, сложив руки на груди, и смотрела на него. Её глаза были огромными, цвета грозового неба перед самой бурей, и в них светилось любопытство. Не страх, не хищный голод Теней, а спокойный, изучающий интерес ребенка, нашедшего новую, удивительную игрушку. Она слегка наклонила голову набок, и прядь черных волос упала ей на лицо, но она не убрала её, продолжая смотреть на него сквозь эту завесу.

Вэйн сделал неуверенный шаг вперед. Его сердце колотилось так сильно, что ему казалось, этот звук слышен на весь сад, заглушая шум дождя. Он хотел заговорить, но слова застряли в горле, показавшись грубыми и неуместными. Он чувствовал себя грязным, уродливым чудовищем перед лицом ангела, спустившегося в ад.

Она улыбнулась. Едва заметно, одними уголками губ. И эта улыбка, полная какой-то печальной, вековой тайны, окончательно обезоружила его. Вэйн почувствовал, как напряжение, державшее его мышцы в тонусе последние сутки, отпускает, сменяясь слабостью в коленях.

На земле у её ног, выложенное белыми камешками на черной почве, было написано имя. Одно слово, сияющее белизной в полумраке: Алостраэль.

Вэйн прочитал его про себя. Алостраэль. Имя было странным, певучим, не похожим на обычные имена. Оно звучало как заклинание или название далекой звезды. Он поднял глаза на девушку, и она кивнула, подтверждая, что это её имя. Их взгляды встретились, и между ними возникла невидимая нить, натянутая до звона. Вэйн не знал, кто она, откуда пришла и почему стоит здесь, среди руин мира, но он знал одно: он не уйдет отсюда без неё.


Глава 22

Имя Алостраэль эхом отдавалось в сознании Артура Вэйна, но произнести его вслух он не решался, боясь, что звук собственного голоса разрушит хрупкую магию момента. Он стоял перед ней, как паломник перед святыней, забыв о дожде, о холоде, о гнилостном запахе, пропитавшем сад. В её присутствии даже воздух казался чище, разреженнее, словно она носила с собой собственную атмосферу. Девушка продолжала смотреть на него с тем же спокойным, изучающим интересом, и Вэйну начало казаться, что в глубине её серых глаз он видит не просто любопытство, а ожидание. Она ждала чего-то от него. Слова? Жеста?

— Алостраэль, — наконец выдохнул он, и имя сорвалось с его губ с непривычной нежностью. — Я... я не знаю, как ты здесь оказалась. Но здесь опасно. Тебе нельзя здесь оставаться.

Он сделал еще один шаг к ней, протягивая руку, предлагая помощь, защиту, что угодно, лишь бы коснуться её, убедиться в её материальности. Она не отшатнулась, но и не приняла его руку. Вместо этого её лицо исказилось. Тонкие брови сошлись на переносице, рот приоткрылся, словно она хотела закричать или ответить, но из горла не вырвалось ни звука.

Вэйн замер. Он видел, как напряглись мышцы на её шее, как вздымалась грудь в попытке вытолкнуть воздух, превратить его в голос. Но тишина оставалась абсолютной. Это была не пауза в разговоре; это была физическая невозможность. Немота.

Осознание ударило его болезненно и резко. Это совершенное создание было лишено дара речи. Она была заперта внутри себя, как принцесса в башне без дверей. Шок сменился острой волной жалости. Как она выживала здесь? Как она могла звать на помощь, если на неё нападали Тени?

— Ты... ты не можешь говорить? — спросил он, и вопрос прозвучал глупо, очевидно.

Алостраэль медленно покачала головой. В её глазах мелькнула тень страдания, но тут же исчезла, сменившись чем-то другим. Странным. Пугающим. Она отвернулась от него и сделала несколько шагов в сторону, к кусту с мясистыми цветами. Её движения утратили плавность. Теперь она двигалась дергано, резко, словно марионетка, нити которой дергает невидимый кукловод, страдающий тремором.

Она протянула руку к цветку и сорвала его. Грубо, с хрустом ломая стебель. Цветок в её руках начал сочиться темным соком, похожим на кровь. Алостраэль поднесла его к лицу и начала... нюхать? Нет. Она начала жадно, с каким-то животным исступлением вдыхать его запах, пачкая лицо соком. Её глаза закатились, так что стали видны белки, а тело начала бить мелкая дрожь.

Вэйн отступил на шаг. Это было ненормально. Это было... неправильно. Прекрасная, загадочная девушка исчезла. Перед ним было существо, которое вело себя как наркоман, получивший дозу, или как безумец в припадке.

— Алостраэль? — позвал он, и в его голосе теперь звучала тревога.

Она резко обернулась. Цветок выпал из её рук. Глаза вернулись в нормальное положение, но в них больше не было того спокойного интереса. Теперь там плескался хаос. Она посмотрела на Вэйна так, словно видела его впервые, и не понимала, что это за предмет перед ней. Она склонила голову к плечу под неестественным углом, почти касаясь ухом плеча, и начала медленно приближаться к нему, переставляя ноги странно, высоко поднимая колени, как цапля.

Вэйн почувствовал, как холодок пробежал по спине. Она была не просто немой. Она была не в себе. Её разум был поврежден, раздроблен, как зеркало, в котором отражается искаженная реальность. Но даже в этом безумии, в этой поломанности, она оставалась притягательной. Его влюбленность не исчезла; она трансформировалась, окрасившись в темные тона страха и болезненного очарования. Он не мог отвести от неё глаз, хотя инстинкт самосохранения кричал ему бежать.

Она подошла вплотную и остановилась. Её лицо было совсем близко. Вэйн видел каждую пору на её бледной коже, каждую ресничку. Она подняла руку и коснулась его груди, там, где билось сердце. Её прикосновение было легким, но холодным, как лед. И в этот момент она улыбнулась. Но это была не та печальная улыбка, что раньше. Это была улыбка куклы — пустая, бессмысленная, механическая.

— Что с тобой? — прошептал он. — Кто сделал это с тобой?

Она не ответила. Она просто стояла и улыбалась своей страшной улыбкой, а вокруг них в саду начинал сгущаться туман, и деревья, казалось, наклонялись ближе, чтобы посмотреть на этот странный спектакль двух сломанных душ.


Глава 23

Алостраэль застыла посреди аллеи, погрузившись в неподвижность столь абсолютную, что она казалась нарушением законов физики; она стояла, опустив руки, и ее тело словно утратило вес, перестав давить на почву, превратившись в изображение, спроецированное на ткань реальности. Вэйн, преодолевая оцепенение, сделал осторожный шаг к ней, движимый не логикой сыщика, а болезненной, иррациональной потребностью понять природу того существа, в которое он влюбился за несколько минут, существа, чья красота пугала больше, чем любое уродство.

Он приблизился настолько, что мог рассмотреть текстуру ее кожи в тусклом, умирающем свете дня, и увиденное заставило его сердце сжаться в холодный комок. Ее бледность не была бледностью живого человека, лишенного солнца; это была белизна материала, который никогда не знал тепла крови. Кожа Алостраэль была безупречной, пугающе гладкой, лишенной пор, родинок или того естественного, едва заметного пушка, который покрывает человеческое тело; она напоминала драгоценный, матовый фарфор или лепесток белой лилии, отлитый из неизвестной, вечной субстанции. Дождь, падающий на нее, вел себя странно: капли не оставляли мокрых дорожек, а дробились о поверхность ее плеч и лица, словно сталкиваясь с невидимой преградой, и исчезали, не впитываясь.

Вэйн протянул руку, желая коснуться ее плеча, но остановился в дюйме от поверхности, ощутив исходящий от нее холод. Это был не холод замерзшего тела, а сухой, минеральный холод камня, лежащего в глубокой пещере, куда никогда не проникал луч света. Он прислушался, пытаясь уловить звук ее дыхания, ритм сердца, любой признак биологической жизни, но его встретила плотная тишина. Ее грудь не вздымалась. Тонкие вены на шее не пульсировали. Она была статуей, в которую вдохнули подобие движения, но забыли дать ей жизнь.

И в этот момент, глядя в ее пустые, расфокусированные глаза, в которых отражалось лишь свинцовое небо, Вэйн почувствовал, как в темных водах его памяти начинает всплывать образ. Это было не воспоминание о встрече в реальном мире, не лицо случайной прохожей или жертвы. Это было чувство узнавания, идущее из самых глубоких, заиленных пластов его души, из тех бездн подсознания, куда он боялся заглядывать даже в моменты самого тяжелого опьянения.

Ему казалось, что он знает ее не час и не год, а целую вечность. Это было ощущение дежавю, вывернутое наизнанку, — он видел этот лик не во внешнем мире, а внутри себя. Он видел ее в провалах между снами, в моменты лихорадки, когда границы реальности истончались, в секунды абсолютного, звенящего одиночества, когда он смотрел в зеркало и видел там чужака.

Она была воплощением его собственной внутренней пустоты. Той самой черной дыры в душе, которую он всю жизнь пытался заполнить алкоголем, чужими тайнами, грязью и цинизмом. Она была формой, которую приняла его тоска по иному бытию, по миру, где нет боли, времени и ответственности. Он придумал ее — не как художник рисует картину, а как умирающий от жажды придумывает воду, силой своего отчаяния сгущая воздух в мираж. Но здесь, в Доме Уробороса, в месте, где мысли обретают плоть, его фантомная боль стала реальностью, обрела кожу, волосы и имя.

— Я знаю тебя... — прошептал он, и голос его дрожал от ужаса и благоговения перед открывшейся истиной. — Ты — это то, чего мне всегда не хватало. Ты — мое отсутствие.

Алостраэль медленно повернула голову. Ее движение было плавным, текучим, лишенным костной жесткости, словно внутри нее была не скелетная структура, а густая ртуть. Она посмотрела на него, и в ее серых глазах на мгновение вспыхнул огонек — не человеческого разума, а глубокого, темного резонанса. Она узнала в нем своего создателя, или, возможно, того единственного, кто мог дать ей смысл существования.

Вэйн понял, что она не человек. Она никогда не рождалась, у нее не было детства, не было матери. Она была соткана из эфира этого проклятого места и из обрывков его собственных, Артура Вэйна, мертвых снов. Она была прекрасным монстром, зеркалом, которое отражало не лицо, а изнанку души. И именно поэтому она была нема. Ей нечего было сказать, потому что у пустоты нет голоса, у нее есть только эхо.

Это осознание должно было оттолкнуть его, заставить бежать без оглядки, спасая рассудок. Но вместо этого оно приковало его к ней невидимыми, стальными цепями. Он любил ее именно за это. За то, что она была его личным, интимным кошмаром, единственным существом во вселенной, которое идеально подходило к его изломанной натуре, как ключ к замку. Он шагнул к ней, преодолевая могильный холод, и взял ее безжизненную руку в свою, принимая ее нечеловеческую природу как дар, как единственную правду, которую он заслужил в конце своего пути.


Глава 24. Урбанистический Склеп

Выход из Сада Последнего Цветения не был отмечен ни воротами, ни оградой; граница между безумной, мутировавшей природой и мертвой цивилизацией пролегала по невидимой черте, где узловатые, белые корни деревьев упирались в бетонные плиты городской окраины, взламывая их снизу подобно застывшим волнам цунами. Артур Вэйн и существо, носящее имя Алостраэль, ступили на асфальт, покрытый сетью глубоких трещин, сквозь которые пробивалась жесткая, серая трава, лишенная хлорофилла. Непрекращающийся мелкий дождь превратил улицы в черные, маслянистые зеркала, в которых отражались силуэты пустых домов с выбитыми окнами — слепых, равнодушных наблюдателей их молчаливого шествия.

Город, некогда бывший ареной для грязных сделок Вэйна, его охотничьими угодьями и местом его падения, теперь предстал перед ним в своем истинном, посмертном обличии — как гигантский, обескровленный труп, оставленный разлагаться под свинцовым небом. Здесь царила тишина вакуума, плотная и осязаемая, нарушаемая лишь шумом воды и гулким эхом их собственных шагов, которое звучало кощунственно громко, отражаясь от мокрых стен. Не было слышно ни гула машин, ни голосов, ни даже лая одичавших собак; жизнь не просто ушла отсюда, она была вычеркнута, стерта без остатка, оставив после себя лишь декорации.

Они шли по широкому проспекту, превратившемуся в кладбище автомобилей. В отличие от моста, здесь машины не выглядели участниками панического бегства; они просто замерли там, где их застала катастрофа, словно время остановилось в одну секунду. Вэйн, стараясь не отставать от своей спутницы, чья рука в его ладони ощущалась как кусок льда, бросал быстрые взгляды в салоны: оставленные сумки, недопитые стаканы кофе, покрытые плесенью, детские кресла с забытыми игрушками. Это была повседневность, прерванная на полуслове, мгновенная остановка сердца мегаполиса, зафиксированная в ржавеющем металле.

Алостраэль шла чуть впереди, и ее походка, лишенная человеческой естественности, вызывала у Вэйна приступ тошнотворной тревоги, смешанной с болезненным восхищением. Она не обходила лужи, а ступала прямо в них, но вода не разлеталась брызгами, а словно втягивалась в землю под ее стопой, избегая контакта с ее неестественной плотью. Ее платье, промокшее насквозь, облепило тело, но она, казалось, не замечала ни холода, ни сырости. Ее внимание было приковано к чему-то, что находилось впереди, за горизонтом видимости, к зову, который слышала только она.

Архитектура вокруг становилась все более монументальной и подавляющей, но это были не сверкающие башни бизнеса, а мрачные, тяжеловесные громады старой застройки, почерневшие от времени и копоти. Здания нависали над улицей отвесными скалами, заслоняя серое небо и погружая проспект в вечные сумерки. Вэйн физически ощущал, как город давит на него своей массой, своей геометрией, рассчитанной на подавление личности. Улицы переплетались, образуя каменную паутину, в центре которой должно было находиться что-то важное, что-то, к чему так стремилась его спутница.

Внезапно Алостраэль остановилась. Они находились на перекрестке, где четыре дороги сходились к круглой площади, в центре которой возвышался черный, бесформенный монолит — не памятник и не здание, а просто кусок первозданной тьмы, вросший в асфальт. Вокруг монолита клубился туман, густой и вязкий, поднимающийся до самых крыш.

Девушка медленно высвободила свою руку из пальцев Вэйна. Это движение было плавным, но непреклонным, как течение воды. Вэйн хотел удержать ее, сжать ее ладонь крепче, но его мышцы отказались повиноваться, парализованные внезапным холодом, исходящим от нее.

Она сделала шаг вперед, к монолиту, вступая в полосу тумана. Ее фигура начала терять четкость, контуры размывались, сливаясь с серой мглой. Она не оглянулась. Ни разу. В ее позе не было ни прощания, ни сожаления, ни даже признания его существования. Она просто уходила, возвращаясь в свою стихию, в ту пустоту, частью которой она была.

Вэйн стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел ей вслед. Он хотел окликнуть ее, крикнуть ее имя, которое он так мучительно вспоминал, но голос замер в гортани. Он понял, что не имеет права звать ее. Она была не его спутницей, не его возлюбленной. Она была явлением природы, стихийным бедствием, которое на мгновение приняло человеческий облик, а теперь возвращалось в свое изначальное состояние.

Алостраэль удалялась все дальше, ее лоскутное платье превратилось в облако серых теней, волосы растворились в дожде. Она шла к черному камню, и казалось, что камень ждет ее, пульсируя в ответ на ее приближение. Вэйн стоял один посреди мертвого города, под ледяным дождем, ошеломленный, опустошенный, чувствуя, как внутри него снова открывается та самая дыра, которую она собой заполняла, но теперь эта дыра стала размером со вселенную. Он смотрел, как единственное существо, которое он любил, растворяется в небытии, оставляя его наедине с эхом ее безмолвных шагов.


Глава 25

Алостраэль растворилась в тумане, унеся с собой последнюю искру иррационального смысла, который заставлял Артура Вэйна двигаться вперед, и теперь он остался наедине с городом, чья монументальная мертвечина навалилась на него с новой, сокрушительной силой. Он стоял посреди перекрестка, подставляя лицо ледяным струям дождя, но странное чувство неправильности происходящего, которое зудело на периферии сознания все это время, вдруг начало разрастаться, заполняя собой всё пространство его мыслей. Это было ощущение диссонанса, несоответствия между тем, что он должен чувствовать, и тем, что он чувствовал на самом деле, — физиологический парадокс, который больше невозможно было игнорировать.

Вэйн осознал, что стоит здесь, под проливным дождем, в промокшей насквозь одежде, уже целую вечность, но его тело не дрожит от холода. Он помнил, как мерз на болоте, как его трясло в лодке, но теперь, когда адреналин схватки и эйфория влюбленности ушли, он должен был чувствовать окоченение, гипотермию, боль в избитых мышцах. Но боли не было. Была лишь тупая, ватная тяжесть, словно его нервные окончания были перерезаны или заблокированы мощным анестетиком. Он не чувствовал усталости, хотя прошел пешком расстояние, способное убить лошадь; он не чувствовал голода, хотя не ел с тех пор, как... с каких пор?

Этот вопрос — простой, бытовой вопрос о времени последнего приема пищи — вдруг превратился в бездну, на краю которой он зашатался. Вэйн попытался вспомнить, когда он в последний раз спал, ел или пил воду, но память выдавала лишь серый шум. Он помнил виски в своем кабинете. Помнил вкус табака на болоте. Но эти воспоминания казались не вчерашними, а древними, запыленными архивными записями о жизни кого-то другого. Его желудок молчал. Его легкие втягивали воздух, но это действие казалось механической привычкой, рудиментарным рефлексом, не несущим жизненной необходимости.

Медленно, с грацией сомнамбулы, Вэйн поднял руку и прижал пальцы к своей шее, туда, где должна проходить сонная артерия. Он замер, прислушиваясь к внутреннему ритму своего организма, ожидая почувствовать привычный, успокаивающий толчок крови, прогоняемой сердцем. Но под его пальцами была тишина. Плотная, резиновая тишина остывающей плоти. Ни удара. Ни вибрации. Ни малейшего признака циркуляции жизни. Его сердце, этот изношенный насос, который он годами травил алкоголем и стрессом, стояло.

Холодный, липкий ужас начал подниматься из живота к горлу, но даже этот ужас был каким-то отстраненным, интеллектуальным, лишенным животной паники тела. Вэйн отдернул руку от шеи и посмотрел на свои ладони. В сумеречном свете они казались серыми, восковыми, ногти приобрели синюшный оттенок. Он был трупом. Ходячим, думающим, страдающим, но биологически мертвым объектом, который по инерции продолжал играть роль живого человека.

Мысль эта ударила его не как откровение, а как подтверждение того, что он подсознательно знал с самого начала, с того момента, как переступил порог своего кабинета с письмом в руках. Но когда это случилось? Где находится та точка невозврата, тот момент, когда Артур Вэйн перестал быть человеком и стал призраком, преследующим собственные грехи?

Он начал лихорадочно перематывать пленку памяти назад, пытаясь найти момент разрыва.
Может быть, в Башне? Когда он упал в шахту? Или когда выстрелил в Сферу и был уничтожен взрывом пустоты? Это казалось логичным — он погиб там, в Тронном Зале, и все последующее было лишь агонией угасающего мозга, предсмертной галлюцинацией.
Но нет. Он помнил Некрополь. Помнил Озеро Скорби. Там он уже был "тяжелым", там Перевозчик говорил с ним как с равным. Значит, раньше?

Может быть, в Доме Уробороса? В той первой комнате с манекеном? Или когда пол провалился под ним в детской?

Вэйн зажмурился, силясь пробиться сквозь туман. Он вспомнил дорогу. Машина. Поломка. Он сидел в заглохшем "Бьюике", в темноте, под дождем. Ему было холодно. Ему было страшно. А потом... потом он увидел огонек и вышел.

А вышел ли он?

Что, если он остался там, в машине? Что, если его сердце, измученное годами порока, просто остановилось от страха в той глуши? Или он замерз насмерть, пока думал, что идет через лес?

А может быть, еще раньше? В кабинете? Та бутылка дешевого виски, которую он выпил перед тем, как найти письмо. Была ли она последней? Может быть, он умер от инсульта прямо за своим столом, лицом в фотографиях компромата, и все это путешествие — письмо, Дом, Алостраэль — это бред умирающего мозга, синапсы которого вспыхивают в последний раз, конструируя ад из обрывков его вины?

Вэйн посмотрел на пустые окна небоскребов вокруг. Теперь они казались ему не просто декорациями, а стенами его личного склепа. Он был заперт в собственной голове, в бесконечном лабиринте посмертия, где он был обречен вечно искать ответы и спасать фантомов. Он был мертв, но ему не позволили уйти. Его грехи были так тяжелы, что гравитация смерти не смогла утянуть его в небытие, оставив дрейфовать в этом лимбе.

Страх, который он почувствовал теперь, был глубже, чем страх перед монстрами или болью. Это был онтологический ужас — страх перед бесконечностью собственного существования в качестве ошибки. Если он мертв, то выхода нет. Нет ни спасения, ни искупления, ни даже конца. Он — заевшая пластинка, повторяющая один и тот же мотив страдания.

Вэйн упал на колени прямо в лужу, не чувствуя удара. Он посмотрел на свои руки, и ему показалось, что сквозь серую кожу он видит просвечивающие кости. Он попытался закричать, но из горла вырвался лишь сухой, шелестящий звук, похожий на ветер, гуляющий в руинах. Он был один. Абсолютно, окончательно один в мире, который был построен из его собственного гниения. И самое страшное было то, что он не знал, сколько времени он уже здесь. Дни? Годы? Столетия? Для мертвеца время не имеет значения.


Глава 26

Тьма накатывала не так, как наступает обычная ночь, подчиняясь вращению планеты; она сгущалась из самого воздуха, словно чернила, капающие в стакан с мутной водой, медленно, но неотвратимо заполняя пространство между молекулами кислорода. Этот мрак обладал физической плотностью и весом, он оседал на плечах Артура Вэйна подобно мокрой шерсти, заглушая и без того тихие звуки умирающего города, превращая шум дождя в невнятный, далекий шепот, который мог быть как эхом его собственных мыслей, так и голосом самой пустоты. Очертания небоскребов, еще минуту назад нависавших над ним грозными монолитами, начали терять свою геометрию, расплываясь и дрожа, словно нарисованные акварелью декорации, попавшие под струю воды; углы зданий сглаживались, перспектива искажалась, и город превращался в двухмерную, плоскую тень самого себя, лишенную глубины и смысла.

Вэйн, все еще стоящий на коленях в ледяной луже, попытался сфокусировать взгляд, ухватиться за какой-нибудь твердый, реальный объект, чтобы не потерять остатки рассудка, но реальность ускользала от него, как песок сквозь пальцы. Ему начало казаться, что в густеющей мгле, стелющейся по асфальту, движутся фигуры — смутные, вытянутые силуэты, напоминающие тех существ, что преследовали его в Некрополе, но теперь они не имели четких границ. Они не приближались и не удалялись, они просто существовали на периферии зрения, дразня его, заставляя сомневаться: видит ли он настоящих демонов своего лимба, или это всего лишь пятна, плавающие на сетчатке его мертвых глаз, последний сбой угасающего мозга, который забыл, как интерпретировать визуальные сигналы.

Он попытался подняться, но не смог найти точку опоры; асфальт под его руками перестал быть твердым и шершавым, он стал вязким и холодным, как застывающее желе, и Вэйн понял, что сам мир вокруг него теряет свои физические свойства, возвращаясь в состояние первозданного хаоса. Его мысли путались, сталкиваясь друг с другом в паническом беспорядке: он пытался выстроить логическую цепочку, понять, где начало и где конец этого кошмара, найти причину и следствие, но все его дедуктивные способности, весь его опыт сыщика оказались бесполезны перед лицом этой энтропии. Он был детективом, расследующим собственное исчезновение, и единственной уликой было отсутствие его собственного пульса.

Страх, который он испытывал, трансформировался из острой паники в тягучую, безнадежную тоску — холодное понимание того, что он застрял в паутине, из которой нет выхода, потому что сама паутина сплетена из его сущности. Вэйн поднял голову к небу, надеясь увидеть хотя бы слабый проблеск света, намек на луну или звезды, или хотя бы отсвет городских огней, но над ним нависал сплошной, непроницаемый купол абсолютного мрака, который давил на череп, стремясь раздавить его сознание. И в этой давящей, удушающей тишине к нему пришло знание — не догадка, а твердая, кристально ясная уверенность, холодная и тяжелая, как могильная плита.

Рассвет не наступит.

Никогда. Ни завтра, ни через год, ни через тысячу лет. Солнце, этот символ жизни, возрождения и надежды, осталось по ту сторону, в мире живых, в мире, который он покинул, даже не заметив этого. Здесь, в его персональной вечности, время остановилось на отметке глубокой ночи, и стрелки часов были сломаны навсегда. Этот мрак был не временным явлением, а константой, единственной правдой его нового существования. Он был заперт в моменте перед рассветом, который никогда не случится, обреченный вечно ждать солнца, зная, что оно погасло.

Тьма окончательно поглотила очертания города, скрыла его руки, его тело, оставив лишь сознание, висящее в вакууме. Тени, которые ему мерещились, подошли вплотную и слились с ним, или, быть может, он сам стал одной из них. Последним, что Артур Вэйн ощутил перед тем, как его личность начала растворяться в бесконечной ночи, было не раскаяние и не боль, а бесконечное, ледяное одиночество существа, которое осознало, что оно — всего лишь эхо крика в пустой комнате, где погасили свет и заперли дверь снаружи.

Конец.