Менгир

Глава 1. Треваннион

Поезд прибыл в Ньюквей, когда сырые сумерки уже окончательно стерли границу между небом и землей. Кестер сошел на перрон последним. Вокзал был пуст, лишь где-то в конце платформы сгорбленный служитель сметал в кучу мокрые листья, не обращая на приезжего никакого внимания. Это устраивало Кестера. Он двигался сквозь пространство осторожно, словно боясь задеть невидимые нити, натянутые в воздухе.

Его пальто, слишком длинное и темное для курортного городка, впитало в себя запах угольной гари и дорожной пыли. Лицо Кестера, бледное, с резкими чертами и глубокими тенями под глазами, выражало ту степень усталости, когда человек перестает различать дни недели, существуя в одном бесконечном, тягучем «сейчас».

Он не стал брать экипаж. Сверил адрес по мятому листку бумаги и пошел пешком в сторону Сент-Коламб Майнор. Путь лежал через узкие, путаные улочки, где дома стояли тесно, словно жались друг к другу от холода. Окна были темны, лишь изредка за занавесками мелькал тусклый желтый свет — там текла чужая, непонятная и пугающая своей обыденностью жизнь. Кестер чувствовал себя чужеродным элементом, ошибкой в уравнении этого города.

Дом, где он снял комнату, принадлежал молчаливому старику с тяжелым, водянистым взглядом. Хозяин молча выдал ключ, кивнул на лестницу и снова уставился в газету, словно Кестер был лишь сквозняком, случайно залетевшим в прихожую.

Комната оказалась такой, какой Кестер её и представлял: серой, пахнущей старым деревом и сыростью. Окно выходило на пустошь, за которой угадывалось море. Оно не было видно в темноте, но его дыхание — тяжелое, соленое, ритмичное — заполняло собой всё пространство, просачивалось сквозь рамы, оседало на губах.

Кестер не стал разбирать вещи. Он сел в жесткое кресло у окна и замер.

Он был здесь. В месте, где сто лет назад Дэвид Линдсей, никому не известный страховой клерк, писал «Путешествие к Арктуру». Кестер думал о Линдсее с болезненной, почти физической тоской. Каково это — ходить по этим же камням, покупать хлеб в этих лавках, кивать соседям, а внутри носить пылающие, чудовищные миры? Видеть не вересковые пустоши, а красные пески Торманса? Слышать не шум прибоя, а барабанный бой, зовущий к уничтожению собственного «я»?

Кестер достал из кармана портсигар, но курить не стал. Просто вертел его в пальцах, глядя в темноту.

Люди вокруг жили своими мелкими трагедиями и радостями, не подозревая, что ткань реальности тонка и ветха. Линдсей это знал. Он пытался прорвать её, заглянуть за декорации, увидеть истинный свет Муспелла. И что он получил взамен? Забвение. Нищету. Смерть в разрушенном бомбой доме, не от осколка, а от банального заражения крови. Зубная боль, переросшая в небытие. В этом была какая-то злая, чеховская ирония — мечтать о высоком и умереть от гнилого зуба.

Кестеру стало душно. Стены комнаты начали давить на него, как крышка гроба. Ему нужно было выйти, вдохнуть этот ветер, которым дышал его призрак.

Он спустился вниз и вышел на улицу. Ветер усилился, он рвал полы пальто, пытаясь сбить с ног. Кестер пошел в сторону того места, где когда-то стоял дом «Треваннион». Дома больше не было, но место осталось. Пустота имеет память.

Дорога вела к утесам. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с гравием. Вокруг не было ни души. Кестер шел, опустив голову, погруженный в свои мысли. Ему казалось, что он — единственный бодрствующий человек в мире спящих лунатиков. Его тревога, которая всегда жила где-то в солнечном сплетении, сейчас разрослась, заполнила грудную клетку ледяной водой. Это было чувство надвигающейся катастрофы, но не внешней, а внутренней. Ощущение, что мир вот-вот треснет по швам.

Он остановился у края обрыва. Внизу, в черной бездне, ревел океан. Волны с грохотом разбивались о скалы, и брызги долетали даже сюда, наверх.

— Ты видел это, Дэвид? — тихо спросил Кестер, обращаясь в пустоту. — Ты видел, что за всем этим ничего нет? Только холод и воля?

Ему никто не ответил. Только ветер засвистел в ушах еще пронзительнее. Кестер стоял на краю, маленький, одинокий человек с нелепым именем, и вглядывался в ночь. Ему казалось, что если смотреть достаточно долго, темнота начнет рассеиваться, и проступят очертания чего-то другого. Чего-то настоящего. Пугающего.

Внезапно ему почудилось движение справа. Он резко обернулся. Никого. Лишь кривой куст терновника дрожал на ветру, похожий на скрюченную человеческую фигуру. Кестер усмехнулся. Нервы. Просто нервы. Он слишком долго жил внутри своей головы.

Но уходить не хотелось. Здесь, на границе стихий, он чувствовал странное успокоение. Словно он наконец-то подошел к двери, в которую стучался всю жизнь. Осталось только понять, как её открыть. И хватит ли у него смелости переступить порог, зная, что обратного пути не будет.

Он глубоко вздохнул, впуская в легкие холодный, влажный воздух Корнуолла, и медленно побрел вдоль обрыва, туда, где вдалеке мерцал одинокий огонек маяка — единственный ориентир в этом бескрайнем, равнодушном мире.


Глава 2. Ульфайр и Джейл

Сон не приходил долго, а когда явился, то не принес забвения. Это было не погружение в мягкую темноту, а падение в вязкую, светящуюся субстанцию.

Кестеру снилось, что он лежит не на продавленном матрасе в съемной комнате, а на твердой, красной земле. Над ним не было потолка с пятнами сырости. Над ним пылало небо — тяжелое, низкое, цвета густой, запекшейся крови. Две луны, одна мертвенно-бледная, другая — ядовито-зеленая, висели в зените, словно два немигающих глаза, наблюдающих за экспериментом.

Он попытался пошевелиться, и тело отозвалось чужой, незнакомой тяжестью. Это было тело не слабого, издерганного неврозами интеллигента, а плоть существа, созданного для иной гравитации. Он посмотрел на свои руки. Кожа огрубела, стала похожа на кору старого дерева, а пальцы удлинились, обретя пугающую цепкость.

Но самым страшным было зрение.

Мир вокруг не ограничивался привычным спектром. Цвета, которым на Земле не было названия, били по сетчатке, вызывая тошноту и восторг одновременно. Ульфайр — цвет глубокой, пронзительной печали, сияющий там, где должна быть тень. И Джейл — оттенок, вызывающий лихорадочное возбуждение, похожий на вкус металла во рту. Кестер видел скалы, поросшие мхом цвета джейл, и этот мох шевелился, дышал, словно был единым организмом.

«Я на Тормансе, — пронеслась мысль, холодная и четкая, как удар ножа. — Я внутри книги. Я стал Маскуллом».

Он встал. Земля под ногами пружинила, словно была живой плотью. Воздух был густым, напоенным ароматами, от которых кружилась голова — запах сладкого гниения и озона. Кестер сделал шаг, потом другой. Он чувствовал, как внутри него просыпаются новые органы, о которых писал Линдсей. На лбу, прямо над переносицей, начало пульсировать и жечь. Кожа натянулась и лопнула с влажным звуком. Но боли не было — только вспышка ослепительной ясности.

Теперь он видел суть вещей.

Он посмотрел на причудливое дерево, растущее у края обрыва. Его ветви извивались в агонии, листья тянулись к двойному свету солнц. Обычный человек увидел бы просто дерево. Но Кестер своим новым, третьим глазом видел Волю. Он видел, как жизненная сила, грубая и слепая, циркулирует внутри ствола, заставляя материю принимать форму, бороться, пожирать соки земли. Это было отвратительно. Это было прекрасно. Это была ловушка Кристаллмана — дьявола-творца, который облекает дух в красивую, гниющую материю.

— Ты видишь? — голос прозвучал не снаружи, а внутри грудной клетки, вибрируя в ребрах.

Кестер обернулся. Перед ним стояла фигура. Это был не человек. Это был сгусток тени, плотный, почти осязаемый, смутно напоминающий силуэт Дэвида Линдсея, каким он был на той единственной сохранившейся фотографии — суровый, замкнутый, с тяжелым взглядом исподлобья. Но сейчас этот взгляд прожигал насквозь.

— Ты хотел понять мою тоску, — произнесла Тень. — Ты думал, это литературная игра? Метафора?

Кестер хотел ответить, но обнаружил, что у него нет рта. Вместо губ была гладкая кожа. Он мог только слушать и смотреть.

— Смотри же, — приказала Тень и указала рукой на горизонт.

Небо разорвалось. Сквозь багровые тучи пробился луч света — не солнечного, не лунного, а того самого, Муспелльского света. Он был белым, но не как снег, а как раскаленная сталь. Он не грел, он уничтожал. Там, куда падал этот луч, скалы рассыпались в пыль, цвета блекли, иллюзия жизни исчезала. Оставалась только чистая, ледяная, невыносимая истина.

Кестер почувствовал, как этот свет касается его. Его новая, мощная плоть начала дымиться. Кожа сползала лоскутами, обнажая не кости, а пустоту. Боль была такой силы, что она вышла за пределы ощущений и стала звуком — высоким, звенящим воем, заполняющим вселенную. Он растворялся. Его «я», его память о Англии, о поезде, о мокром пальто — все это сгорало, как сухая бумага.

— Нет! — закричал он беззвучно, пытаясь уцепиться за остатки своей личности. — Я не готов! Я хочу назад, в свою серую комнату, в свою пошлость!

— Поздно, — равнодушно отозвалась Тень. — Ты позвал. Бездна ответила.

Мир Торманса свернулся в спираль, цвета смешались в тошнотворную кашу, гравитация исчезла...

Кестер рухнул на пол.

Он лежал на старом, пыльном ковре, запутавшись в сбитом одеяле. Сердце колотилось так сильно, что казалось, ребра сейчас треснут. Он хватал ртом холодный, затхлый воздух комнаты, но никак не мог надышаться. Легкие горели, словно он действительно дышал атмосферой иной планеты.

За окном занимался рассвет — серый, мутный, безнадежный английский рассвет. Дождь барабанил по стеклу, оставляя длинные, кривые дорожки, похожие на шрамы.

Кестер с трудом поднялся на ноги. Его шатало. Он подошел к умывальнику и плеснул в лицо ледяной водой из кувшина. Вода пахла тиной. Он посмотрел в зеркало.

Из зазеркалья на него глядел чужак. Глаза запали еще глубже, вокруг них залегли черные круги, похожие на синяки. Но страшнее всего был сам взгляд. В нем застыло выражение какого-то дикого, нечеловеческого удивления. Словно он видел не свое отражение, а дыру в ткани бытия.

Он ощупал лоб. Кожа была горячей и воспаленной. Там, где во сне открывался третий глаз, теперь пульсировала жилка. Кестеру показалось, что под кожей что-то шевелится, какой-то нервный узел, готовый прорваться наружу.

— Это безумие, — прошептал он. Голос был хриплым, чужим. — Я просто переутомился. Нервное истощение. Нужно выпить чаю. Просто выпить чаю.

Он попытался зацепиться за эту мысль, за спасительную банальность быта. Чай. Фарфоровая чашка. Ложечка. Сахар. Это реальность. Это якоря.

Но, глядя на кувшин с водой, он вдруг увидел, как керамика начинает едва заметно вибрировать. Узор на кувшине — синие цветочки — вдруг показался ему зловещим шифром. Синий цвет на мгновение вспыхнул и стал ульфайром — тем самым невозможным синим, полным тоски.

Кестер отдернул руку, словно от ожога.

Миры Линдсея не отпустили его с пробуждением. Они наложились на реальность, как двойная экспозиция на фотопленке. Стены комнаты казались тонкими, почти прозрачными, а за ними угадывались очертания гигантских скал и чужих созвездий. Шум дождя звучал как далекий рокот барабанов Шейпинга, созидающего и разрушающего формы жизни ради забавы.

Кестер сел на край кровати и обхватил плечи руками. Его знобило. Он понял страшную вещь: он не просто читал книгу. Он стал проводником. Линдсей умер, но его видение, его навязчивая идея о том, что наш мир — это иллюзорная тюрьма, осталась. Она висела здесь, в воздухе Корнуолла, как радиоволна, ищущая приемник. И она нашла Кестера.

Его мозг, настроенный на ту же частоту отчаяния и одиночества, начал принимать сигнал.

— Я не хочу быть пророком, — проскулил он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я хочу быть обывателем. Я хочу просто жить.

Но он знал, что врет. Обычная жизнь теперь казалась ему пресной, плоской, нарисованной на картоне. Он попробовал на вкус яд Арктура, и земная пища больше не могла его насытить. Тревога, жившая в нем всегда, теперь обрела форму и смысл. Это была не просто невротическая тревога маленького человека. Это был зов Муспелла. Зов возвращения домой, через боль, через разрушение тела, через отказ от всего человеческого.

Он посмотрел на свои руки. На мгновение, всего на долю секунды, ему показалось, что кожа на них стала зеленоватой, грубой, как кора. Он моргнул, и наваждение исчезло. Но ощущение чужеродности собственного тела осталось.

Кестер понял, что сегодня он не сможет просто гулять по набережной и смотреть на волны. Каждый камень, каждое дерево, каждое лицо прохожего будет теперь двоиться, открывая свою истинную, гротескную, линдсеевскую изнанку. Путешествие началось. И билет был только в один конец.


Глава 3. Зов Крови

Утро выдалось серым, как старая оловянная посуда. Дождь прекратился, но воздух остался напитанным влагой настолько, что каждый вдох казался глотком воды. Кестер вышел из дома, плотнее закутавшись в пальто. Его знобило — не от холода, а от странной внутренней вибрации, оставшейся после ночных видений. Реальность казалась ему хрупкой, как яичная скорлупа.

Он направился прочь от города, прочь от аккуратных изгородей и витрин, туда, где цивилизация отступала перед древним, угрюмым ландшафтом Корнуолла. Его вела не карта, а смутное, почти животное чутьё. Он искал место. Точку на земле, где ткань времени была протерта до дыр.

Кестер шагал по размокшей тропе, уходящей в пустоши. Вереск под ногами был бурым и жестким, похожим на спутанные волосы мертвецов. Здесь, среди гранитных валунов и низкого неба, он чувствовал присутствие чего-то очень старого. Чего-то, что было здесь задолго до того, как римские легионы промаршировали по этим холмам, задолго до того, как саксы и норманны начали кроить эту землю под себя.

Он думал о людях, живших здесь пять, шесть тысяч лет назад. Историки сухо называют их неолитическими племенами, строителями мегалитов, иберийцами, пришедшими с юга, или загадочным «народом кубков». Но Кестер знал, что за сухими терминами скрывается бездна. Это были люди другого сознания. Они не писали книг, они не строили городов. Они ворочали гигантские камни, выстраивая их в круги, чтобы говорить со звездами на языке тяжести и молчания.

«Мы забыли их, — думал Кестер, переступая через ручей с темной, торфяной водой. — Мы застроили их святилища супермаркетами и парковками. Но кровь помнит».

Эта мысль поразила его своей внезапной ясностью. Он остановился и огляделся. Пустошь была безлюдна, лишь ветер свистел в камнях. Но Кестеру казалось, что он стоит посреди огромной толпы.

Разве современные англичане — это англосаксы? Чушь. Завоеватели приходят и уходят, они правят, пишут законы, меняют язык. Но народ, простой, темный, коренастый народ, живущий на этой земле, никуда не исчезает. Генетики говорят, что каждый второй британец носит в себе маркеры этих древних, доиндоевропейских строителей. Они растворились, мимикрировали, надели пиджаки и котелки, взяли в руки зонтики и газеты «Таймс». Но внутри, в самой глубине их ДНК, спит память о жизни мудрых камней.

Кестер вспомнил лицо кондуктора в поезде — широкие скулы, глубоко посаженные темные глаза, коренастая фигура. Вспомнил того старика с собакой вчера ночью. Это были они. Силуры. Потомки тех, кто жил здесь во тьме веков. Они ходят на службу, пьют чай, обсуждают крикет, но их души — это души древних язычников, запертые в клетку современной морали.

Все вдруг встало на свои места. Почему скромный клерк вдруг начал писать такие дикие, неистовые книги? Откуда в его прозе эта звериная тоска, это презрение к уютному миру материи? Это не было фантазией. Это была память.

Кестер представил себе Линдсея, бредущего по этим же холмам сто лет назад. В его жилах проснулась древняя кровь. Ген, спавший тысячи лет, внезапно активировался, разорвав оболочку цивилизованного человека. Линдсей не придумывал Арктур. Он вспомнил то мироощущение, которое было у его предков — иберийцев, смотревших на небо не с научным интересом, а с мистическим ужасом. Он был шаманом, родившимся не в то время. Пророком, запертым в теле буржуа.

Кестер шел все дальше, углубляясь в вересковую пустошь. Ноги гудели, дыхание сбивалось, но он не мог остановиться. Он чувствовал, что цель близка.

Вскоре он увидел это.

На вершине невысокого холма, продуваемого всеми ветрами, стоял камень. Это был не знаменитый Стоунхендж, обнесенный веревочками для туристов. Это был одинокий, грубый менгир, наполовину ушедший в землю, покрытый пятнами серого и желтого лишая. Он стоял наклонно, словно упрямый старик, сопротивляющийся буре.

Кестер подошел к камню медленно, с благоговением и страхом. Вокруг царила абсолютная тишина, даже ветер здесь казался тише, словно боясь потревожить сон гранита.

Он протянул руку и коснулся шершавой поверхности. Камень был холодным, ледяным, но Кестеру показалось, что он обжег пальцы. Это был холод вечности. Холод, который вытягивал тепло из ладони, вытягивал жизнь, время, суету.

— Ты помнишь, — тихо сказал Кестер камню.

Здесь, на этом месте, тысячи лет назад собирались люди с темной кожей и черными глазами. Они не знали ни Христа, ни прогресса. Они знали только, что мир — это страшное место, полное духов, которые были до и будут после человека, не добрых и не злых, а просто других. Они знали то, что заново открыл для себя Линдсей: наш мир — это иллюзия, морок, наброшенный на глаза.

Кестер прижался лбом к камню. Ему показалось, что он слышит гул. Низкий, утробный звук, идущий из-под земли. Это не была геология. Это голоса. Голоса тысяч поколений, чья кровь текла в жилах англичан, но чей голос был заглушен шумом машин и радиоприемников.

«Они никуда не ушли, — думал Кестер, закрыв глаза. — Они здесь. Они смотрят на нас из зеркал, из глаз наших детей. Мы — это они. Мы носим их кости в своих телах, их страхи в своих снах. И Линдсей понял это. Он понял, что цивилизация — это тонкая корка льда над черным океаном первобытного хаоса. И он провалился под этот лед».

Тревога, тяжелая и липкая, снова подступила к горлу. Кестер вдруг ощутил себя невероятно одиноким, но не социальным одиночеством, а космическим. Он был представителем почти вымершего вида — человека, который помнит.

Он отошел от камня и сел на жухлую траву. Небо над ним было низким, давящим. Ему казалось, что облака — это серые саваны, в которые завернуты боги прошлого. Он сидел и смотрел на камень, и ему чудилось, что менгир тоже смотрит на него. Слепым, каменным взглядом, в котором не было ни жалости, ни злобы, только бесконечное, равнодушное ожидание.

— Я слышу вас, — прошептал Кестер в пустоту. — Я знаю, кто вы. И я знаю, кто я.

Вдали, над горизонтом, прокричала какая-то птица — резко, гортанно, словно вскрикнула от боли. Этот крик разорвал тишину, но не развеял наваждения. Кестер понял, что теперь этот камень, эта пустошь и этот холодный ветер навсегда останутся в нем. Он нашел свое сакральное место, но оно не принесло ему покоя. Оно принесло лишь подтверждение его самых страшных догадок. Он был не просто туристом, читающим странную книгу. Он был наследником крови, которая требовала выхода. Крови, которая хотела вернуться к звездам.


Глава 4. Двойная Тень

Недели потекли серым, неразличимым потоком, похожим на остывшую овсянку. Кестер потерял счет дням. Календарь на стене в его комнате остановился на вторнике, но он не мог вспомнить, какого именно месяца. Время перестало быть линейным; оно свернулось в кольцо, в змею, кусающую собственный хвост.

Его жизнь превратилась в странный ритуал. Утром он пил крепкий, почти черный чай, от которого горчило во рту, и садился писать. Но вместо слов на бумагу ложились только длинные, рваные линии, спирали и геометрические фигуры, не имеющие названия в евклидовой геометрии. Он пытался зарисовать топографию своих снов, картографировать бездну.

Днем он бродил. Он изучил каждый камень на побережье, каждую трещину в скалах. И чем дольше он бродил, тем тоньше становилась преграда между Ньюквеем и Тормансом.

Иногда, когда туман был особенно густым, Кестер видел его.

В первый раз это случилось у старого маяка. Фигура в темном, старомодном костюме стояла у самого края, глядя на воду. Кестер узнал эту сутулую спину, этот жесткий воротничок, врезающийся в шею. Дэвид Линдсей. Не призрак, не полупрозрачная тень, а плотный, материальный человек.

Кестер бросился к нему, сердце заколотилось в горле.

— Дэвид! — крикнул он, и звук его голоса показался неуместно громким, пошлым в этой тишине. — Постойте! Мне нужно спросить…

Человек медленно повернул голову. Лицо его было тяжелым, закрытым, с печатью глубокого, неизлечимого одиночества. В глазах не было узнавания. Он посмотрел на Кестера так, как смотрят на дерево или на камень — без интереса, скользнув взглядом и тут же забыв. Линдсей отвернулся и пошел прочь, быстро, странной подпрыгивающей походкой. Кестер попытался догнать его, но туман сгустился, и когда он добежал до поворота тропы, там уже никого не было. Только мокрый куст дрока дрожал на ветру.

Так повторялось несколько раз. Кестер встречал его на пустых улицах, в библиотеке (где тот стоял у полки с философскими трактатами, не беря их в руки), на вересковых пустошах. Каждый раз Линдсей был угрюм, погружен в себя, окружен коконом неприступности. Он был как черная дыра, поглощающая любой свет и любую попытку контакта. Кестер понял: даже здесь, в этом пограничном мире, Линдсей остался верен себе. Ему не нужны были ученики. Ему не нужны были собеседники. Он был одинок по праву рождения и по праву смерти.

Кестер перестал пытаться заговорить с ним. Он просто наблюдал издалека, чувствуя странную, мазохистскую радость от этого соседства. Они были двумя отшельниками, бредущими параллельными курсами в никуда.

Но однажды утром все изменилось.

Кестер проснулся от странного ощущения. В комнате было слишком светло. Обычно свет в Корнуолле был рассеянным, мягким, профильтрованным через слои облаков. Но сейчас свет был резким, двойственным. Он бил в глаза, проникал под веки даже сквозь сон.

Он встал и подошел к окну. Отодвинул пыльную занавеску. И замер.

Небо было чистым, пугающе голубым, без единого облачка. Но не это заставило его вцепиться в подоконник так, что побелели костяшки пальцев.

На небе было два солнца.

Одно — привычное, желтое, наше родное солнце, висело в зените. Но чуть ниже, над самым горизонтом, пылало второе светило. Оно было меньше, но ярче, и свет его был пронзительно-белым, с едва заметным голубоватым отливом. Бранч и Альппейн. Две звезды системы Арктура.

Кестер зажмурился, потряс головой, уверенный, что это очередной сон, очередной визит в страну галлюцинаций. Он открыл глаза. Светила были на месте.

Он посмотрел вниз, на улицу. Тени. Тени предметов были двойными. От фонарного столба отходила одна густая, черная тень, и вторая — более бледная, синеватая, направленная под другим углом. Это была физика. Это была оптика. Это была реальность.

— Не может быть, — прошептал Кестер. Он потрогал стекло. Холодное. Он ущипнул себя за руку. Больно.

Его охватило не столько страх, сколько дикое, лихорадочное недоумение. Если это галлюцинация, то почему она такая детальная? Почему он чувствует жар на коже — двойной жар? Почему пылинки в воздухе танцуют в двух пересекающихся потоках света?

Ему нужно было подтверждение. Ему нужен был другой человек. Свидетель. Кто угодно — булочник, почтальон, тот сварливый старик-хозяин. Кто-то должен сказать ему: «Да, сэр, сегодня чертовски странная погода, два солнца, вы не находите?» Или сказать: «Вы пьяны, сэр, идите проспитесь». Любой ответ был бы спасением.

Кестер выбежал из комнаты, скатился по лестнице, чуть не подвернув ногу.

— Мистер Гривз! — крикнул он в коридор. — Мистер Гривз, вы видели небо?!

Тишина. Дверь в комнату хозяина была приоткрыта. Кестер заглянул внутрь. Пусто. Кресло, в котором старик обычно сидел с газетой, было пустым, но подушка на сиденье еще хранила вмятину, словно кто-то только что встал. Газета лежала на полу, развернутая.

Кестер выскочил на улицу.

Город был залит этим невозможным, перекрестным светом. Дома стояли четкие, контрастные, словно вырезанные из картона. Но улицы были пусты. Абсолютно, стерильно пусты.

Не было машин. Не было прохожих. Не было даже бродячих собак.

Он побежал к центру, к торговым рядам. Витрины магазинов сверкали. Дверь в булочную была распахнута. Кестер влетел внутрь, звякнув колокольчиком.

— Эй! Есть кто-нибудь?

На прилавке стояли корзины со свежим хлебом. Запах был одуряющим, теплым, домашним. Хлеб был еще горячим — Кестер коснулся корки. Но пекаря не было. Касса была открыта, выдвижной ящик полон мелочи.

— Где вы все?! — заорал Кестер. Его голос ударился о стены и вернулся глухим эхом.

Он выбежал обратно. Побежал к набережной. Пустые скамейки. Брошенная детская коляска — пустая. Недокуренная сигарета, дымящаяся в пепельнице на столике уличного кафе.

Люди исчезли. Они не умерли, не уехали. Они просто были стерты. Изъяты из уравнения. Мир остался — декорации, вещи, запахи. Но актеров убрали со сцены.

Кестер остановился посреди мостовой, тяжело дыша. Два солнца пекли ему макушку. Он остался один. Совсем один под чужим небом. Страх, который он испытывал раньше, показался ему детской игрой по сравнению с этим ледяным ужасом полного, тотального одиночества. Он был единственным сознающим атомом во вселенной мертвой материи.

И тут он почувствовал это.

Сначала это было похоже на легкое дуновение ветерка, хотя воздух был неподвижен. Потом — ощущение взгляда. Тяжелого, пристального взгляда, направленного ему в спину. Но не человеческого взгляда.

Кестер медленно обернулся. Никого. Пустая улица, залитая двойным светом.

Но ощущение присутствия нарастало. Оно было везде. Пространство вокруг него не было пустым. Оно было населено.

Он не видел их. Глаза, привыкшие к земным формам, не могли воспринять эти существа. Но он чувствовал их массу, их плотность. Он чувствовал, как они движутся вокруг него, обтекают его, словно вода обтекает камень в русле реки.

Они были огромными. Некоторые возвышались над крышами домов, другие стелились по земле. Он ощущал их вибрацию — низкое, гудящее напряжение, от которого вибрировали зубы. Это были не духи. Это была биология, но иная, не белковая. Существа из энергии, из воли, из света.

Одно из них прошло совсем рядом. Кестер почувствовал волну жара и запах — резкий, аммиачный запах озона и электричества. Волосы на его руках встали дыбом. Его толкнуло невидимой упругой волной.

— Кто вы? — прошептал он, пятясь к стене дома.

Ответа не было. Вернее, ответом было само их существование. Они не замечали его. Для них он был призраком, чем-то незначительным, микроскопическим. Они занимались своими делами, вели свою непостижимую жизнь прямо здесь, на улицах мертвого английского городка.

Кестер сполз по стене на мостовую. Он понял. Линдсей не просто описывал другой мир. Он описывал этот мир, увиденный истинным зрением. Люди, суета, цивилизация — все это была пелена, морок, скрывающий истинных хозяев земли. И теперь, когда пелена спала, когда два солнца осветили реальность, Кестер увидел, что человечеству здесь нет места.

Он сидел на теплом асфальте, под перекрестным огнем Бранча и Альппейна, окруженный невидимыми гигантами, и смеялся. Смеялся тихо, сухо, безумно. Путешествие завершилось. Он прибыл. Он был дома, и этот дом был адом.


Глава 5. Кристаллман

Смех Кестера оборвался так же внезапно, как и начался. Воздух перед ним сгустился, задрожал, словно над раскаленным асфальтом, и пространство начало искажаться, выгибаясь вовнутрь. Из этой воронки, из самого разрыва в ткани бытия, вышло Существо.

Его нельзя было назвать человеком даже в самом безумном бреду. Это был не гуманоид, не зверь, не дух. Это была чистая, совершенная геометрия, ставшая плотью. Оно напоминало гигантский, многогранный кристалл, сотканный из ослепительного света, но свет этот был твердым. Грани его постоянно менялись, перетекали одна в другую, создавая невозможные углы и плоскости. Внутри этой структуры пульсировала тьма — густая, живая, притягивающая взгляд.

Существо не шло, оно скользило над землей, не касаясь мостовой. Звук его движения был похож на пение натянутой струны — высокий, чистый, вибрирующий тон, от которого у Кестера заныли зубы.

Кестер вжался спиной в шершавую стену дома. Его мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию, пытаясь подсунуть привычные образы — люстру, драгоценный камень, айсберг. Но инстинкт, тот древний, животный инстинкт, кричал: «Опасность! Хищник! Бог!»

Существо остановилось в паре метров от него. Свет двух солнц преломлялся в его гранях, распадаясь на спектр, которого не найти в учебниках физики.

— Ты твердый, — прозвучал голос.

Это был не звук. Это была мысль, внедренная прямо в черепную коробку Кестера. Она была холодной, безэмоциональной и тяжелой, как свинец.

— Твоя оболочка груба. Твоя вибрация низка. Ты — ошибка. Загрязнение.

Грани существа повернулись, и Кестер почувствовал, как его сканируют. Не глазами, а самим существом этого света. Он почувствовал, как этот луч проходит сквозь его одежду, кожу, мышцы, проникает в самую суть, выворачивая душу наизнанку. Ему стало стыдно за свою физиологию, за свои кишки, за свою кровь, за свои мелкие, липкие страхи. Он чувствовал себя грязным пятном на белоснежной скатерти мироздания.

— Я... я человек, — выдавил он, и слово это прозвучало жалко, как оправдание. — Я не хотел вторгаться. Я просто... искал.

— Искал? — Существо слегка изменило цвет, став из прозрачно-белого бледно-лиловым. Это, видимо, означало удивление или презрение. — Что может искать грязь? Грязь просто лежит. Грязь гниет. Грязь питает корни.

— Я искал смысл, — вдруг твердо сказал Кестер. Страх отступил, сменившись странным, отчаянным спокойствием. Терять было нечего. — Я искал правду. Я читал... книги. Один из ваших... или один из нас, кто видел вас... Дэвид Линдсей. Он писал об этом мире.

При имени Линдсея по граням существа прошла рябь, похожая на трещину. Внутри него, в том ядре тьмы, что-то шевельнулось.

— Линд-сей, — повторило Существо, разбивая имя на слоги, пробуя его на вкус. — Тот, кто Смотрел. Тот, кто Отказался от Радости. Да. Мы помним его вибрацию. Она была диссонансом. Она резала.

Существо приблизилось. Кестер ощутил холод — не зимний холод, а абсолютный нуль космического вакуума.

— Зачем ты пришел за ним? — спросило оно. — Он ушел в Муспелл. Туда, где нет форм. Туда, где только Огонь. Ты хочешь сгореть?

— Я хочу понять, — сказал Кестер. — Почему наш мир — тюрьма? Почему мы заперты в этих телах? Кто создал нас такими — жаждущими вечного и обреченными на тлен?

Существо засияло ярче. Его свет стал почти невыносимым. Кестер прикрыл глаза рукой, но свет проходил сквозь плоть, делая кости прозрачными.

— Тюрьма? — в голосе Существа зазвучали нотки, похожие на смех — звон бьющегося стекла. — Глупая, неблагодарная глина. Это не тюрьма. Это Сад. Это Игра. Это Танец.

Оно начало вращаться, медленно, гипнотически.

— Мы, Шейпинг, создаем формы. Мы лепим из пустоты красоту. Мы даем вам глаза, чтобы видеть цвет. Мы даем вам нервы, чтобы чувствовать боль и наслаждение. Мы даем вам любовь, чтобы вы привязывались к формам. А вы... вы называете это тюрьмой? Вы хотите обратно в Ничто?

— Это ложь! — крикнул Кестер, вспоминая строки из «Арктуруса». — Красота — это приманка! Удовольствие — это цепь! Вы — Кристаллман! Вы питаетесь нашей жизненной силой, нашими эмоциями. Мы для вас просто еда!

Существо остановилось. Его грани потемнели, налились тяжелым багрянцем.

— Ты говоришь словами Того, кто Смотрел, — произнесло оно жестко. — Но у тебя нет его силы. Ты слаб. Ты пуст. Ты всего лишь эхо.

Внезапно из тела Существа вырвался луч света — тонкий, как игла. Он ударил Кестера в грудь, прямо в сердце.

Это не было больно. Это было... сладко. Невыносимо, омерзительно сладко. Кестер почувствовал, как его тело наполняется негой, экстазом. Ему захотелось лечь, раствориться, стать частью этого света, забыть о борьбе, забыть о поиске. Зачем искать правду, если можно просто быть? Быть счастливым цветком, камнем, облаком.

«Сдайся, — шептал голос внутри луча. — Прими дар Шейпинга. Забудь о Муспелле. Муспелл — это боль. Муспелл — это одиночество. Здесь тепло. Здесь красиво. Стань частью Кристалла».

Кестер пошатнулся. Его колени подогнулись. Перед глазами поплыли радужные круги. Он видел прекрасные пейзажи — золотые леса, лазурные озера, женщин с неземной красотой. Все это обещало ему покой и наслаждение.

Но где-то в глубине его угасающего сознания, в той точке, которую Линдсей называл «зерном духа», вспыхнула искра сопротивления. Это была та самая чеховская тоска, та самая неудовлетворенность, которая привела его сюда. Тоска по настоящему. Не по красивому, а по истинному.

Он вспомнил лицо Линдсея — угрюмое, лишенное улыбки. Лицо человека, который отверг сладкий яд.

— Нет! — прохрипел Кестер. Он собрал всю свою волю, всю свою ненависть к фальши, и оттолкнул от себя этот сладкий луч. — Я не хочу вашего счастья! Я не хочу быть кормом!

Он выпрямился, хотя тело его дрожало.

— Я человек! — крикнул он в лицо сияющему кристаллу. — Я имею право на свою боль! Я имею право на свою смерть! Убирайся!

Существо отпрянуло, словно его ударили плетью. Свет его замерцал, стал нестабильным.

— Ты отказываешься? — в голосе звучало искреннее непонимание. Для существа, сотканного из наслаждения формой, отказ от дара жизни был абсурдом. — Ты выбираешь холод? Ты выбираешь Тень?

— Я выбираю свободу, — сказал Кестер.

Существо смотрело на него некоторое время — или вечность. Затем оно начало тускнеть. Грани теряли четкость, расплывались.

— Пусть будет так, — прошелестел голос, удаляясь. — Иди своей дорогой, маленький безумец. Но помни: в конце пути нет награды. Там нет ничего, кроме тебя самого. И это самое страшное, что ты можешь встретить.

Существо начало растворяться в воздухе, распадаясь на мириады светящихся пылинок. Воронка закрылась. Мир снова стал четким и твердым.

Кестер остался стоять посреди улицы, под двумя солнцами. Его трясло. Пот лил с него градом. Он чувствовал опустошение, словно из него выкачали всю кровь. Но вместе с тем он чувствовал странную легкость. Он прошел испытание. Он встретился с Демиургом, с искусителем, и не поддался.


Глава 6. След на песке мироздания

Озарение пришло не сразу. Оно накапливалось днями, как мелкая угольная пыль в легких, пока Кестер окончательно не закашлялся от горькой правды.

Он сидел на мокром валуне и наблюдал за фигурой в твидовом пальто. Тот, кого он принимал за Дэвида Линдсея, стоял на том же месте, что и вчера, и позавчера. Он смотрел на горизонт, где два светила сплетались в смертельном танце заката. Кестер заметил странную деталь: «Линдсей» периодически поправлял шляпу. Это было одно и то же движение. Абсолютно идентичное. Тот же наклон головы, тот же угол локтя, та же пауза перед тем, как опустить руку.

Кестер достал карманные часы и начал засекать время. Три минуты сорок секунд. Движение. Снова три минуты сорок секунд. Движение.

— Ты не он, — прошептал Кестер, чувствуя, как внутри разливается холодное разочарование. — Ты даже не призрак. Ты — царапина на пластинке.

Он понял природу этого существа. Это был не разум, не душа. Это был психический отпечаток. След. Когда человек невероятной, чудовищной воли живет в месте, где ткань реальности истончена, он неизбежно продавливает эту ткань. Линдсей страдал здесь, думал, писал, ненавидел материю с такой силой, что его эмоции впечатались в эфир Корнуолла.

Настоящий Линдсей давно ушел. Он прорвался сквозь декорации, ушел в тот самый Муспелл, о котором грезил. А здесь осталась лишь его сброшенная кожа, пустая оболочка, повторяющая привычные жесты, лишенная искры. Говорить с ней было так же бессмысленно, как говорить с фотографией или собственным отражением в луже.

Кестер встал. Если здесь только след, значит, этот след куда-то ведет. Оболочка застревает на границе, но дух уходит. Куда?

Ответ был очевиден. К камню. К той древней антенне, которую оставили здесь предки.

Кестер направился в сторону пустоши. Тень Линдсея не последовала за ним. Она осталась стоять у моря, вечно поправляя шляпу, вечно глядя в пустоту — памятник человеческому одиночеству.

Путь к менгиру в этот раз казался иным. Пространство сопротивлялось. Воздух стал вязким, как сироп. Кестер понимал: Шейпинг, хозяин этого иллюзорного мира, не любит, когда его пленники находят выход. Пока ты просто бродишь и страдаешь — ты часть системы, ты питаешь ее своей энергией. Но как только ты решаешь уйти, система начинает реагировать.

Сначала появился Туман. Он был не серым, а золотистым, теплым и пах свежим хлебом и типографской краской. Из тумана вышел человек — или нечто, выглядящее как человек. Это был благообразный господин с лицом успешного издателя.

— Куда вы, мой друг? — спросил он, преграждая путь. — Зачем вам эти дикие камни? Посмотрите, что у меня есть.

Он протянул руку, и на ладони у него материализовалась книга. Это была книга Кестера. Та, которую он так и не написал. Идеальный роман, завершенный, гениальный. На обложке золотом горело его имя.

— Здесь всё, о чем вы мечтали, — вкрадчиво сказал «издатель». — Слава. Признание. Тиражи. Читатели будут плакать над вашими строками. Останьтесь в этом слое реальности. Здесь вы — Достоевский. Здесь вы — Шекспир. Зачем вам истина, если есть Искусство?

Кестер посмотрел на книгу. Сердце предательски екнуло. Это был самый сильный крючок — тщеславие творца. Но потом он вспомнил Тень у моря. Линдсей написал гениальную книгу, но это не спасло его от ужаса бытия. Книга — это просто слова, чернила на бумаге. Утешение для тех, кто боится смотреть в бездну.

— Искусство — это просто красивые обои на стенах тюремной камеры, — глухо сказал Кестер. — Оставьте себе ваши тиражи. Мне нужен выход, а не утешение.

Он прошел сквозь «издателя», как сквозь дым. Иллюзия рассыпалась, оставив после себя запах тлена.

Кестер поднимался выше. Вереск царапал ноги, словно пытаясь удержать. Небо наливалось тяжелым фиолетовым цветом.

На пути возникла вторая фигура. На этот раз это был гигант, сотканный из формул и геометрических фигур. Он сиял холодным, чистым светом Разума.

— Ты ищешь хаоса, — прогремел гигант. Голос его звучал как скрежет металла. — Ты идешь в Муспелл, где нет законов. Но счастье — в Порядке. Остановись. Я открою тебе тайны мироздания. Ты поймешь, как работают атомы. Ты узнаешь архитектуру Вселенной. Ты станешь Богом Знания. Разве не этого хочет твой беспокойный ум? Понять всё?

— Понять механизм капкана не значит выбраться из него, — ответил Кестер, вытирая пот со лба. — Твой Порядок — это порядок часового механизма. Тик-так. Тик-так. Вечное повторение. Мне тошно от ваших законов физики. Я хочу туда, где нет законов. Где есть Свобода.

Гигант попытался схватить его, но Кестер уклонился. Он знал теперь: эти сущности не могут причинить ему физического вреда, пока он сам не согласится принять их правила игры. Их оружие — только соблазн.

Наконец, он добрался до вершины. Менгир стоял, черный и безмолвный, на фоне пылающего двойного заката.

Здесь, у камня, Кестер увидел еще одну Тень. Это снова был Линдсей, но другой. Прозрачный, едва различимый. Он делал шаг к камню и исчезал, растворялся в граните, а через секунду появлялся снова в паре метров и повторял этот путь.

Это была инструкция.

Кестер подошел ближе. Он понял, как работает портал. Это не дверь, которую можно открыть ключом. Это камертон. Камень вибрировал на частоте полного отрицания этого мира. Тень Линдсея, этот остаточный сгусток энергии, показывала, как нужно уходить. Нужно не просто войти в камень. Нужно совпасть с ним по фазе.

Нужно отбросить надежду. Отбросить страх. Отбросить привязанность к своему телу, к своему имени, к своим воспоминаниям. Нужно стать таким же твердым, холодным и устремленным в никуда, как этот кусок древней породы.

Кестер приложил ладони к шершавой поверхности. Камень гудел. Омммм. Это был звук, разрушающий атомы.

— Я никто, — начал шептать Кестер, настраиваясь на ритм. — Я не писатель. Я не англичанин. Я не человек. Я — искра, запертая в глине. Глина должна высохнуть и рассыпаться.

Вокруг него воздух начал сгущаться. Сущности — издатель, гигант, и другие, невидимые, но ощущаемые, — закружили вокруг холма хоровод. Они шептали, угрожали, умоляли.

«Ты умрешь! Ты сойдешь с ума! Вернись! Мы дадим тебе любовь! Мы дадим тебе покой!»

— Мне не нужен покой, — прорычал Кестер сквозь стиснутые зубы. Он чувствовал, как вибрация камня переходит в его руки, в плечи, в сердце. Кости начали ныть, словно их выкручивали. — Мне нужна пробуждение.

Он посмотрел на призрачную фигуру Линдсея, которая в очередной раз шагнула в камень. В этот момент Кестер уловил эмоцию этой тени — не тоску, а невероятную, нечеловеческую решимость. Решимость тарана, пробивающего ворота.

Кестер закрыл глаза и сделал шаг. Не ногами, а волей. Он шагнул внутрь вибрации.

Мир схлопнулся. Звук ветра, шепот сущностей, свет двух солнц — всё исчезло в одно мгновение. Осталась только тьма и ощущение падения вверх. Кестер почувствовал, как его личность начинает расслаиваться, отпадать кусками, как штукатурка. Было больно, но это была правильная боль. Боль рождения.

Он следовал за следом Линдсея. По ту сторону гранита. В истинную Англию, которой никогда не было на картах.


Глава 7. Голос из сердцевины камня

Портал не сработал мгновенно. Это было не похоже на прыжок через порог, скорее — на медленное погружение в застывающую смолу. Кестер застрял. Он висел в серой, беззвучной пустоте между «здесь» и «там», прижатый к холодному граниту менгира, но не в силах пройти сквозь него.

Дни — или то, что здесь считалось днями — потекли вязкой чередой. Кестер сидел у подножия камня, не чувствуя ни голода, ни жажды. Его тело словно одеревенело, сливаясь с ландшафтом. Он стал частью пустоши, еще одним выступом породы, обросшим лишайником. Но разум его кипел. Он продолжал бороться, пытаясь настроить свою внутреннюю вибрацию на частоту ухода, но что-то держало его. Какой-то последний, невидимый якорь.

Может быть, страх? Нет, страх выгорел еще на третьи сутки. Может, жалость к себе? Тоже нет. Он смотрел на свои руки и видел чужие конечности.

И тогда пришел Он.

Это случилось в час волка, в то глухое время перед рассветом, когда даже ветер затихает, словно устав выть. Воздух вокруг менгира уплотнился. Но это не были те красочные, соблазнительные галлюцинации Шейпинга, что пытались сбить его с пути раньше. Это было нечто иное.

Из темноты, из самой структуры ночи, выделился силуэт. Он не сиял, не искрился. Он был темнее, чем окружающая тьма. Плотная, тяжелая материя духа.

Это был Дэвид Линдсей. Но не тот сутулый призрак в шляпе, которого Кестер видел на берегу. И не тот светящийся обманщик из снов. Этот Линдсей выглядел... пугающе обыденным. Он был одет в тот же скромный костюм клерка, но лицо его было ясным, спокойным и абсолютно лишенным возраста. В глазах его не было тоски. В них была ледяная, нечеловеческая трезвость.

— Ты застрял, Кестер, — произнес он. Голос звучал не снаружи, а прямо в мозжечке, резонируя с костями черепа.

Кестер попытался встать, но ноги не слушались.

— Ты... настоящий? — прохрипел он. Горло пересохло, слова царапали глотку. — Или снова тень? Снова эхо?

Фигура усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

— «Настоящий», «тень», «копия»... Ты все еще мыслишь категориями материи. Ты пытаешься взвесить дух на бакалейных весах. Я не тот Дэвид Линдсей, который умер от абсцесса в зубе. Того человека больше нет, его съели черви. Я — та часть его, которая поняла. Я — Идея, обретшая форму. Я — Логос его книг.

Он сел на траву напротив Кестера, скрестив ноги, как простой путник на привале.

— Ты зовешь меня, и этот зов мешает мне идти дальше. Твоя воля сильна, Кестер. Ты вцепился в меня, как утопающий. Чего ты хочешь?

— Я хочу понять, — сказал Кестер. Он вдруг почувствовал, что может говорить с этим существом откровенно, без масок. — Я прочел все твои книги. Я прошел по твоим следам. Я отверг соблазны этого мира. Но я не могу сделать последний шаг. Камень не пускает меня. Почему?

— Потому что ты пытаешься сбежать, — ответил Линдсей спокойно. — А нужно не бежать. Нужно возвращаться.

Кестер нахмурился.

— Я не понимаю. Это просто игра слов.

— Нет, это физика, — Линдсей поднял руку, и на его ладони вспыхнул маленький огонек — не яркий, тусклый, но невероятно горячий. — Послушай меня внимательно. Люди читают мои книги и видят там лишь мрачную сказку. Они думают, что я писал о привидениях и старых домах. Глупцы. Я писал о механике Души.

Он сжал кулак, и огонек погас.

— Ты думаешь, что мир — это зло? Что материя — это грязь, от которой нужно отмыться? Это первая стадия, стадия отвращения. Через неё проходят все гностики. Но это ловушка. Если ты просто ненавидишь тюрьму, ты остаешься её узником, только злым узником.

Линдсей наклонился вперед, и его темные глаза впились в лицо Кестера.

— Уже в самом конце своего земного бытия я пытался сказать самое главное, то, к чему шел всю жизнь. Муспелл — это не другое место. Это не рай на небесах. Это не планета Арктур. Муспелл — это субстанция. Это основа.

Кестер слушал, боясь дышать.

— Представь, — продолжил Линдсей, и голос его стал похож на шум далекого прибоя, — что вся наша Вселенная, все эти галактики, звезды, атомы, твое тело, мои книги — все это лишь тонкая пленка плесени на поверхности океана. Эта плесень называет себя Жизнью. Она кичится своей сложностью, своей красотой. Но она существует только потому, что океан под ней спит. Океан — это Муспелл. Это истинная, вечная, неуничтожимая реальность.

— Мы — плесень? — переспросил Кестер.

— Мы — частицы океана, забывшие свою природу и ставшие плесенью, — поправил Линдсей. — Шейпинг, Демиург, Кристаллман — назови как хочешь — это сила, которая берет капли океана и замораживает их в формы. Он говорит нам: «Ты — Кестер», «Ты — Линдсей», «Ты — дерево». И мы верим. Мы держимся за свою форму, за свою «индивидуальность», как за величайшую ценность. Мы боимся раствориться обратно.

Он замолчал, давая словам осесть.

— Так вот, почему ты застрял, Кестер. Ты ненавидишь этот мир, но ты все еще любишь себя. Ты хочешь спастись как Кестер. Ты хочешь сохранить свою память, свою боль, свою роль трагического героя. Ты тащишь свой багаж в игольное ушко.

Кестер опустил голову. Слова били точно в цель. Он действительно хотел быть тем единственным, кто понял. Тем, кто прошел путь. Он лелеял свою исключительность.

— А что нужно сделать? — спросил он тихо.

— Вспомнить, — сказал Линдсей. — Вспомнить музыку. Я как-то описал один момент, когда герои слышат древнюю музыку. Она не просто красивая. Она разрушает. Она напоминает душе о том, кем она была до рождения. До того, как Шейпинг одел её в плоть. Ты должен найти эту музыку в себе. Ты должен понять, что нет никакого «тебя» и никакого «меня». Есть только Единое, раздробленное на мириады осколков.

Линдсей встал. Его силуэт начал размываться, теряя четкость контуров.

— Я не могу открыть тебе дверь, Кестер. Я могу только показать, где замочная скважина. Ты должен перестать быть героем своей повести. Ты должен стать никем. Только тогда камень примет тебя. Потому что камень пропускает только то, что родственно вечности. А личность — это временно.

— Постой! — Кестер вскочил, преодолевая оцепенение. — Не уходи! Мне страшно одному!

— Ты никогда не был один, — голос Линдсея звучал уже отовсюду, растворяясь в предрассветном тумане. — И никогда не будешь. Одиночество — это иллюзия разделенности. Разбей скорлупу, Кестер. И ты увидишь, что мы все — одно пламя.

Фигура исчезла. Кестер снова остался один на вершине холма. Но что-то изменилось. Слова «Линдсея» — или его собственной высшей проекции? — засели в голове, как заноза.

Он посмотрел на менгир. Теперь он видел его иначе. Не как врага, не как препятствие. Камень был просто куском вечности, который молча ждал, когда суетливая капля дождя поймет, что она — вода, и вернется в море.

Кестер сел обратно на траву. Он закрыл глаза и перестал пытаться «вибрировать» или «настраиваться». Он просто начал отпускать. Отпускать свое имя. Свою историю. Свои амбиции. Свой страх. Он представлял, как с него осыпается шелуха личности, слой за слоем, оставляя только голую, безымянную, сияющую суть.

Это было больно. Это было похоже на смерть. Но за этой смертью начиналось что-то, чему не было названия на человеческом языке.

На востоке, где небо уже светлело, взошло не солнце. Взошла Звезда. Голубая, холодная, прекрасная. Арктур. И Кестер, уже почти не Кестер, улыбнулся ей, как старой знакомой.


Глава 8. Смех над бездной

Когда солнце — то, обычное, земное, — окончательно поднялось над горизонтом, заливая вересковую пустошь бледным золотом, Кестер обнаружил, что улыбается.

Это была странная улыбка. Если бы кто-то увидел его сейчас со стороны — грязного, небритого, сидящего в позе лотоса у подножия древнего менгира, — он бы решил, что бедняга окончательно лишился рассудка. Но Кестер никогда в жизни не чувствовал себя таким нормальным. Таким пугающе, кристально здравым.

Внутри него разлилась тишина. Это была не та гнетущая тишина одиночества, от которой он бежал всю жизнь, и не та зловещая тишина пустоты, которой пугал его Шейпинг. Это был Покой. Тот самый абсолютный штиль, который наступает после долгой, изматывающей лихорадки, когда жар спадает и тело становится легким, невесомым, почти чужим.

Он смотрел на свои руки, покрытые ссадинами и землей, и они казались ему смешными. Смешными были эти пальцы, созданные, чтобы держать перо или вилку. Смешными были его ноги в стоптанных ботинках. Смешным был сам Кестер — этот маленький, закомплексованный человечек, который нацепил на себя маску трагического героя и приехал в Корнуолл играть в мистику.

«Как же я был слеп, — подумал он, и мысль эта текла плавно, без прежней истеричности. — Я читал книги, я знал буквы, но я не видел смысла. Линдсей кричал мне с каждой страницы: "Проснись! Перестань играть в куклы!" А я? Я просто хотел, чтобы моя кукла была самой умной и самой грустной».

Он вспомнил слова ночного гостя о том, что личность — это ловушка. Теперь это казалось таким очевидным, таким простым, как теорема Пифагора. Вся его жизнь была погоней за утверждением своего «Я». Он хотел быть писателем, хотел быть понятым, хотел быть любимым или хотя бы уважаемым. Он полировал прутья своей клетки, думая, что это делает его свободным.

— Господи, — прошептал он, глядя в синее небо. — Я был как заключенный, который гордится тем, что у него самый чистый горшок в камере.

И тут они пришли снова.

Шейпинг не сдавался. Система, почувствовав, что батарейка по имени «Кестер» вот-вот отключится от сети, бросила в бой последние резервы.

Воздух вокруг задрожал, и из него соткались фигуры. Но теперь, глядя на них своим новым, очищенным взглядом, Кестер не испытывал ни страха, ни трепета. Он видел швы. Он видел грубые стежки, которыми эти иллюзии были пришиты к реальности.

Первым появился «Успех». Это был высокий мужчина в безупречном костюме, с лицом, сияющим здоровьем и уверенностью. Он протянул Кестеру руку с массивными золотыми часами на запястье.

— Вставай, друг! — голос его был бодрым, как марш. — Хватит киснуть. Мир ждет тебя! Мы напечатаем твои дневники. Это будет бомба! «Записки сумасшедшего из Корнуолла»! Ты станешь голосом поколения. Ты купишь дом у моря, настоящий, не эту развалюху. Тебя будут приглашать на лекции. Ты станешь Важным.

Кестер рассмеялся. Смех вышел тихим, сухим, похожим на шелест песка.

— Важным? — переспросил он. — Важным для кого? Для других таких же спящих? Ты предлагаешь мне стать главным клоуном в цирке, который горит. Зачем мне дом у моря, если само море — это иллюзия? Зачем мне часы, если времени не существует? Ты жалок. Ты предлагаешь мне фантики в обмен на алмаз.

Фигура «Успеха» дрогнула, пошла рябью, как плохо настроенный телевизор, и исчезла.

На её месте тут же возник «Долг». Это был суровый старик с лицом школьного учителя или судьи. Он смотрел на Кестера с укором.

— Как тебе не стыдно? — прогремел он. — Ты эгоист. Ты хочешь сбежать, бросив человечество? А как же прогресс? Как же борьба за справедливость? Ты должен остаться и делать этот мир лучше. Ты должен страдать ради других. Это благородно. Это гуманно.

Кестер покачал головой, улыбка не сходила с его губ.

— Гуманно... — протянул он. — Самое хитрое слово в вашем словаре. Вы хотите, чтобы я чинил декорации, пока спектакль продолжается. Чтобы я подкрашивал стены в газовой камере. Нет никакого «человечества», которое нужно спасать. Есть только мириады искр, запутавшихся в липкой паутине материи. Спасти их можно, только показав, что паутина — это ложь. А вы хотите, чтобы я убедил их, что паутина — это уютный гамак. Уходи. Твоя мораль — это цепь для рабов.

Старик нахмурился, открыл рот, чтобы возразить, но под взглядом Кестера — спокойным, насмешливым, проницательным — сдулся, как проколотый мяч, и растворился в воздухе.

Затем появились другие. Мелкие бесы суеты, духи плотских удовольствий, призраки сентиментальности. Они кружили вокруг, предлагая вкусную еду, мягкую постель, слезы умиления, гордость за нацию, радость от покупки новых вещей.

Кестер смотрел на этот парад фальшивых ценностей, как взрослый смотрит на детский утренник. Раньше он плакал бы от невозможности достичь всего этого. Раньше он завидовал тем, кто обладает этим. Теперь он видел суть.

Все это — карьера, семья, патриотизм, искусство, гедонизм — было лишь топливом. Топливом для огромной, бессмысленной машины биологической жизни. Шейпинг создал все эти «ценности», чтобы удержать искры света внутри форм. Чтобы заставить их вращать колесо сансары. Чтобы они любили свою тюрьму.

— Вы смешны! — сказал Кестер громко, обращаясь к пляшущим теням. — Вы просто картонные дурилки. Вы обещаете счастье, но даете только пресыщение и страх потери. Вы обещаете смысл, но даете только бег по кругу. Я вижу вас насквозь. У вас нет надо мной власти, потому что мне от вас ничего не нужно.

Это было главное открытие. Свобода — это не когда ты можешь получить всё, что хочешь. Свобода — это когда ты не хочешь ничего из того, что тебе могут предложить.

Сущности зашипели, их контуры исказились, превращаясь в гротескные маски. Они поняли, что проиграли. Они не могли зацепить его, потому что в нем не осталось крючков. Его эго, за которое они всегда дергали, растворилось.

Кестер отвернулся от них. Они стали ему неинтересны. Его внимание снова приковал камень.

Теперь он чувствовал не только холод гранита. Он чувствовал зов. Это был чистый, высокий звук, та самая древняя музыка, о которой говорил Линдсей. Она звучала не в ушах, а в самой сердцевине его существа. Это была музыка возвращения. Музыка, которая разрушает стены.

Он понял, что больше не боится исчезнуть. Потому что исчезнуть должен только «Кестер» — этот набор привычек, неврозов и воспоминаний. А То, что смотрело сейчас его глазами, То, что смеялось над демонами Шейпинга, — Оно не могло исчезнуть. Оно было вечным. Оно просто возвращалось домой.

— Я готов, — сказал он камню.

И камень ответил. Вибрация усилилась, став почти невыносимой, но теперь она приносила не боль, а восторг. Кестер поднялся на ноги. Он стряхнул с пальто пыль — последний жест уважения к материальному миру — и шагнул вперед.

Теперь он знал, что делать. Не нужно биться головой о стену. Нужно просто перестать быть стеной.

Мир вокруг — пустошь, фальшивые солнца, смешные демоны — начал выцветать, превращаясь в старую, выгоревшую фотографию. А в центре, там, где стоял менгир, разгорался Свет. Не тот свет, что отбрасывает тени, а Свет, который является сутью всего. Белый. Холодный. Абсолютный.

Кестер шагнул в него с улыбкой, оставляя свою смешную человеческую жизнь на пороге, как стоптанные башмаки.


Глава 9. Белое Пламя Муспелла

Переход не был похож на шаг через порог. Не было ни туннеля, ни вспышек, ни тех дешевых спецэффектов, которыми Шейпинг любит украшать свои аттракционы. Просто в одно мгновение Кестер был разделен, а в следующее — стал цельным.

Мир, который он покинул — Корнуолл, вересковая пустошь, два солнца, собственное усталое тело в грязном пальто, — не исчез. Он просто перестал иметь значение. Он свернулся, как сухой лист, и упал куда-то вниз, на самое дно восприятия, став крошечной, едва различимой точкой.

Здесь, по ту сторону камня, не было пейзажа. Здесь был только Свет.

Это был не тот свет, что рождается от горения звезд или электрической дуги. Это был Свет-Субстанция. Он был плотным, тяжелым, белым до синевы. Он не освещал предметы, потому что предметов здесь не было. Он сам был единственной реальностью. Он звучал — как бесконечно высокая нота, от которой вибрировала сама суть бытия.

Кестер обнаружил, что видит. Но не глазами. У него больше не было глаз. Он воспринимал окружающее всем своим существом сразу. И первым, что он воспринял в этом океане белого огня, был Он.

Дэвид Линдсей стоял перед ним.

Но теперь это была не тень, не призрак и не ментальная проекция. Это был Оригинал. Тот, кто когда-то носил имя Линдсея, как носят тесный, неудобный костюм. Теперь костюм был сброшен. Перед Кестером находился сгусток воли, чистый, ограненный страданием дух, сияющий в этом белом пламени, как алмаз в горниле. У него не было человеческого лица, но Кестер узнал его безошибочно — по той самой суровой, бескомпромиссной вибрации, которую он чувствовал через страницы книг.

Кестер не задал вопроса. Вопросы — это инструменты разделенного разума, попытка навести мосты между «я» и «не-я». Здесь мосты были не нужны. Знание вливалось в него напрямую, минуя слова.

Линдсей протянул то, что раньше было рукой. Это был жест приветствия, но приветствия равного.

— Ты не спрашиваешь, — прозвучал Голос. Это была не речь, а резонанс. — Это хорошо. Значит, ты действительно оставил дурака на пороге.

— Я вижу, — ответил Кестер. Его собственный голос исчез, стала слышна лишь чистая мысль. — Я вижу, что здесь ничего нет. И одновременно здесь есть Всё.

— Это Муспелл, — сказал Линдсей. — Это Дом. Мы называли это «Абсолютом», «Богом», «Нирваной», но все эти слова были ложью, потому что их придумали люди, сидящие в тюрьме. Они представляли это место как сад отдыха. Как вечный сон. Глупцы.

Линдсей приблизился. Ощущение его присутствия было ошеломляющим. Это была мощь, способная раздавить галактики, но сейчас она была сфокусирована на Кестере с бесконечной, суровой нежностью.

— Ты боялся одиночества, Кестер? — спросил он. — Ты бежал от людей, потому что они были чужими, и бежал к ним, потому что боялся остаться один в темноте?

— Да, — признался Кестер. — Это был мой ад. Я был отделен.

— Одиночество — это болезнь Эго, — объяснил Линдсей. — Одиночество возможно только тогда, когда есть границы. Когда есть «Я» и есть «Другие». Шейпинг создал эти границы, чтобы мы страдали. Он запер нас в капсулы тел, чтобы мы чувствовали холод разделенности. Но посмотри вокруг. Посмотри на меня. Посмотри на себя.

Кестер посмотрел. И увидел чудо.

У него не было границ. Его свет плавно перетекал в свет Линдсея, а свет Линдсея растворялся в общем белом сиянии. Они были как две волны в одном океане — различимые по форме, но единые по сути.

— Здесь нет «Других», — прогремел голос Линдсея, и в этом голосе слышалось торжество. — Здесь есть только Мы. Единая Воля. Единый Огонь. Ты никогда больше не будешь одинок, потому что тебя больше нет. Есть только Бытие.

— Эго умерло? — спросил Кестер, чувствуя, как последняя тяжесть, которую он тащил через вселенные, исчезает.

— Оно сгорело, — подтвердил Линдсей. — То, что болело, то, что боялось, то, что хотело славы и любви — это был паразит. Искусственная опухоль. Теперь ты исцелен.

Белое пламя вокруг начало сгущаться. Оно стало горячее, но этот жар не обжигал. Он наполнял силой. Это был жар созидания и разрушения одновременно. Кестер понял, что это конец пути. Дальше идти некуда, потому что здесь заканчивается пространство. Дальше — только слияние.

— Иди ко мне, — сказал Линдсей. — Иди в Огонь. Мы станем частью дыхания, которое сдует этот фальшивый мир, как пыль со стола.

Кестеру не нужно было делать шаг. Ему нужно было просто согласиться. Окончательно, бесповоротно согласиться перестать быть Кестером.

Он вспомнил свою земную жизнь. Серые дождливые дни, пустые чашки чая, холодные простыни, непрочитанные рукописи, тоскливые взгляды в окно. Все это показалось ему таким далеким, таким микроскопическим, словно он смотрел в перевернутый бинокль на жизнь муравья. Ему стало жаль того маленького человечка, но эта жалость была холодной, отстраненной.

— Я готов, — прозвучала его последняя мысль.

Линдсей обнял его — или их сущности просто наложились друг на друга, совпали фазами. В момент этого контакта Кестер испытал чувство, которому нет названия на земле. Это было не счастье, не удовольствие. Это был Экстаз Истины. Вспышка абсолютной ясности.

Две искры, Кестер и Линдсей, вспыхнули ярче, чем тысячи солнц, и растворились в вечном, незыблемом, ревущем белом пламени Муспелла.

Они стали Светом. Они стали Всем.

...

Эпилог

На пустоши в Корнуолле снова пошел дождь. Мелкий, нудный, чисто английский дождь, который, кажется, идет здесь со дня сотворения мира.

Два полисмена, хлюпая тяжелыми ботинками по грязи, с трудом поднимались на холм к старому менгиру.

— Мерзкая погодка, — проворчал молодой констебль, поправляя капюшон. — И чего туристов вечно несет на эти камни?

Сержант, мужчина постарше, с усами, пропитанными табачным дымом, лишь тяжело вздохнул.

— Ищут чего-то, парень. Романтики. Тайны. А находят только ревматизм да пневмонию.

Они подошли к вершине. У подножия покосившегося, поросшего лишайником камня лежало тело человека. Он сидел, неестественно привалившись к граниту, голова была запрокинута, руки расслабленно лежали на коленях.

Его длинное, темное пальто насквозь промокло и стало похожим на мокрую глину. Шляпа валялась рядом, в луже. Лицо было бледным, с синеватым оттенком, черты заострились.

Сержант опустился на одно колено и приложил пальцы к шее незнакомца. Подержал немного, потом покачал головой и выпрямился.

— Готов, — коротко бросил он. — Часов двенадцать уже как. Сердце, наверное. Или переохлаждение. Одежонка-то на нем — одно название.

Молодой констебль посветил фонариком в лицо покойного.

— Странный он какой-то, сэр, — сказал он неуверенно. — Посмотрите.

Сержант нахмурился и вгляделся. Глаза мертвеца были широко открыты. В них, застекленевших, отражалось серое, низкое небо Корнуолла. Но в самом выражении этого застывшего лица не было ни муки, ни страха, обычных для таких смертей.

Уголки губ были чуть приподняты. Мертвец улыбался.

Это была странная, тревожная улыбка. Улыбка человека, который узнал чудовищную шутку и оценил её юмор. Улыбка превосходства. Казалось, он смотрит не на полисменов, а сквозь них, видя что-то, что было скрыто за пеленой дождя.

— Улыбается... — пробормотал молодой. — Жутко, сэр. Словно он рад, что помер.

— Может, и рад, — философски заметил сержант, доставая блокнот. — Кто их разберет, этих чудаков. Документов при нем не было?

— Никаких, сэр. Ни бумажника, ни писем. В кармане только какая-то старая книжка, размокла вся, не прочесть название. Имени нет.

— Значит, будет «Джон Доу», — сержант захлопнул блокнот. — Ладно, давай вызывать труповозку. Нечего ему тут мокнуть.

Они начали спускаться. Дождь усилился, смывая следы их ботинок.

Старый менгир остался стоять в одиночестве. Серый, холодный, равнодушный кусок камня. Он молчал. Ему нечего было сказать этому миру. Он выполнил свою работу.