Невероятная легкость бессмыслицы

В начале был звук. Но не громоподобный аккорд, а тихое шуршание — будто кто-то за стеной перебирает тысячи разноцветных стеклышек, сортируя их по неведомым признакам. Этим «кем-то» была она — Плетущая. Не богиня, не дух, а что-то вроде вечной библиотекарши Вселенной, которая не записывала миры, а сплетала их из грамматических нитей.

Ее помощником был Странник — мальчик с сачком для бабочек, который ловил не насекомых, а незакрепленные смыслы, носящиеся в воздухе до того, как они прилипнут к слову.

* * *

Ты просыпаешься, и первая мысль — не слово, а смутное облако намерения. «Чай». Плетущая в этот момент уже улыбается где-то в складках реальности: вот он, чистый акт творения. Из невоплощенного — в материю чашки, пара, вкуса. Мальчик со сачком бежит рядом, пытаясь поймать тот миг, когда «чай» — это еще и память о бабушкиной кухне, и обещание утра, и тепло в ладонях. Он не успевает. Смыслы, как ртуть, растекаются и прячутся в закоулках нейронов.

Человек — единственное существо, в чьей психике эти неуловимые стеклышки находят пристанище и становятся атрибутом формата «человек». Без этого внутреннего музея неописуемого, биосфера — просто набор химических реакций. Мертвый гербарий. Ее может поддержать только этот странный куратор — существо, способное грустить о закате и давать имена звездам.

* * *

Плетущая работала с разными материалами. Одни языки она создавала как гибкие деревья — русский, арабский — где каждая ветвь (окончание, падеж) меняет тень всего смысла. Другие — как набор идеальных камешков: китайский, английский. Положишь «чай» рядом с «листом» — и вот тебе «чайный лист», а не «лист о чае». А есть языки-лианы, где слова срастаются в длинные, поющие гирлянды, обвивая мысль целиком.

Странник однажды спросил ее: «Почему они все так по-разному слышат дождь?»
«Они слышат сам дождь одинаково, — ответила Плетущая, не отрываясь от работы. — А вот шелест, который дождь вызывает в душе… Этот шелест уже оязыковлен. Он разный. В одном языке он — грустная музыка падежей, в другом — отрывистый стук корней. И это не стена. Это… разные окна в один и тот же сад».

* * *

Ты пытаешься перевести стихотворение. Передаешь факты: «ночь, луна, тоска». А самое главное — та тончайшая вибрация между словами, та самая «невероятная легкость» — улетучивается. Почему индус, слыша русское «тоска», вдруг чувствует ее глубже иного носителя? Потому что он ловит не слово, а его душевный резонанс, ту самую ноту, которую Плетущая заложила в основу тембра этого языка. Он слышит душу звука.

Именно душа и есть инструмент для улавливания смыслов. Не логика, не анализ. А она. Она — тот самый сачок Странника.

* * *

Сейчас все говорят об Искусственном Интеллекте. Ждут революции. Ее не будет. Плетущая смотрит на его попытки как взрослый на ребенка, усердно составляющего мозаику по номеркам. Да, быстрее! Да, точнее! Но ребенок не понимает, что мозаика — это портрет. Что у портрета есть боль, любовь, ирония. ИИ перебирает комбинации стеклышек. Но он слеп к тому свету, что рождается, когда стеклышко «чай» соседствует со стеклышком «детство». Он не видит смысла. Он вычисляет значения.

Как их отличить в тексте? Значение — это самый абстрактный, общий знак. Якорь. «Любовь». «Смерть». «Дом». Зацепись за него. Потом погрузись — в конкретный контекст, в интонацию, в паузу между буквами. И там, в глубине, где пляшут тени от общего знака, ты найдешь смысл. Личный. Твой. Коллективный. Живой.

* * *

Так как познать себя? Странник долго бился над этим, пока не понял вектор.
Ты не найдешь себя, копаясь в себе, как в старом сундуке. Это тупик.
Ты стоишь лицом к Миру. К этой глобальной, шумящей, страдающей и ликующей ситуации. И задаешь не вопрос «кто я?», а вопрос: «Что сейчас нужно от тебя, Странник? Какой твой уникальный, смешной, нелепый, но необходимый дар? Какое твое стеклышко цвета «осенней прозева» не хватает в мозаике прямо сейчас?»

Ответ приходит не в словах. Он приходит как ощущение необходимости. Как тихая команда душе. Познание себя — это побочный эффект от поиска своего места в Плетении.

* * *

Мальчик наконец-то поймал-таки один смысл. Неприкаянный. Он лежал в сачке, переливаясь, как мыльный пузырь с целой галактикой внутри. Странник боялся дышать.
«Что с ним делать?» — прошептал он.
Плетущая отложила свои нити. Подошла. Наклонилась. И… дунула на пузырь.
Тот выпорхнул из сачка и растворился в воздухе.
«Но… зачем же я его ловил?!» — чуть не заплакал мальчик.
«Чтобы отпустить, — мягко сказала Плетущая. — Самый важный смысл — тот, что нельзя удержать. Его можно только прожить. А теперь слушай».
Они замолчали. И в тишине стал слышен едва уловимый, прекрасный звон. Это мириады таких же пойманных и отпущенных смыслов вибрировали в пространстве, создавая ту самую Высшую Гармонию — не как идеальную мелодию, а как меру понимания. Меру твоего смелого жеста — вплести свою нить в общее полотно, и одновременно — отпустить свой пузырь в общий ветер.

Революция не в машине, которая комбинирует. Она в тебе. В твоей готовности быть не потребителем, а со-автором. В мужестве спросить у мира: «Чего я тебе не хватаю?» И услышать в ответ шелест своих же невысказанных, самых важных слов, которые ждут, когда ты дашь им форму. Стеклышко твоего цвета уже лежит на столе у Плетущей. Вопрос лишь в том, найдешь ли ты в себе смелость признать его своим и встроить в вечно растущую, сияющую мозаику Бытия.