Я хочу жить?

Я хочу жить

Холодный октябрьский ветер трепал пожелтевшие листья клена, когда его вырвали из привычного мира. Он стоял у цветочного магазина, выбирая хризантемы для матери, как вдруг – резкий рывок, грубые руки, впивающиеся в плечи, запах пота и дешевого табака. Мир перевернулся, асфальт обжег щеку. ТЦК. Военная прокуратура. Уклонист. Слово, которое он не понимал, пока не увидел в глазах этих людей звериную решимость.

Он кричал. Кричал маме, пока его тащили к черному УАЗику, пока железная дверь захлопывалась за спиной, отрезая от нормальной жизни. "Мама, я вернусь! Я обязательно вернусь!" Голос срывался, тонул в реве мотора, в лязге оружия, в злобном хохоте сопровождающих. В ответ – тихий, надтреснутый голос матери, доносившийся сквозь шум: "Главное, живи, сынок. Главное, живи. Все остальное как-нибудь… получится." Она всегда говорила так, с какой-то обреченной надеждой в голосе.

Потом – хаос. Казармы, пропахшие хлоркой и потом. Крики сержантов, словно высекаемые из камня. Изматывающие тренировки, превращавшие его, хрупкого цветовода, в безвольную марионетку. Он, всю жизнь ухаживавший за розами в саду, бережно подвязывавший стебли, поливавший каждый лепесток, оказался в аду. Его руки, привыкшие к нежности, теперь должны были держать автомат. В первый же день, дрожащим голосом, он признался: "Я не буду никого убивать. Я пацифист. Я… я всю жизнь цветы выращивал. Я ни с кем не дрался, никогда."

Ответ был коротким и жестоким. Здоровые, как скалы, украинские солдаты, с лицами, изъеденными усталостью и ненавистью, избили его до полусмерти. Удары сыпались, как град, ломая кости, выбивая зубы. "Хочешь жить – будешь делать то, что мы скажем." Он прошептал, захлебываясь кровью, чувствуя, как сознание ускользает: "Я хочу жить."

Он убирал за собой. Кровавое месиво, которое ему приказали вымыть. Смесь крови, грязи и пота, въевшаяся под ногти, в кожу, в душу. Боль, унижение, страх – все смешалось в липкую, тошнотворную массу. Он чувствовал себя не человеком, а насекомым, раздавленным сапогом. Больница. Холодные стены, безразличные лица врачей, уколы, притупляющие боль, но не боль в душе. Служба. И вот он уже в форме, с автоматом в руках, на передовой, в серой зоне, где смерть дышала в затылок.

Первый бой. Окопы, пропитанные запахом пороха и разложения. Артиллерийский обстрел, заставляющий землю дрожать. Несколько пленных, замерзших, испуганных, с потухшими глазами. Ему, новичку, приказали расстрелять их. "Я не могу. Я никого не убивал," – прохрипел он, глядя в их лица, в которых он видел лишь страх и отчаяние. Рядом выстрел, оглушительный, пронзительный. Он упал, зажав уши руками, от боли в висках потемнело в глазах. "Следующая пуля – в тебя."

"Я хочу жить."

Он выстрелил.

Потом – бой за боем. Каждый раз – та же ситуация. Российский солдат,  с безумным блеском в глазах. "Я хочу жить!" – и выстрел. Он падал, рыдал, чувствуя, как что-то ломается внутри, как его душа чернеет с каждым нажатием на курок. Он видел их лица, искаженные болью, видел, как гаснет жизнь в их глазах, и каждый раз чувствовал, как умирает частичка его самого.

Следующий бой. Мирные жители, пытающиеся бежать из-под обстрела, с детьми на руках, с мешками за плечами. Приказ – уничтожить дезертиров, бегущих в сторону российских войск. Он сопротивлялся, пока не услышал: "Стреляй, а то быстро получишь пулю. Уж я то не промахнусь."
 
"Я хочу жить."

Он стрелял в спины убегающих людей.

Подвал. Сырость, темнота, запах плесени и страха. Крики на русском: "Мы свои! Мы местные! Мы здесь живем!" Командир отряда, с каменным лицом: "Раз свои – говорите по-украински!" Приказ – закинуть гранаты.

"Я хочу жить."

Две гранаты, дернутые за кольца, полетели в темноту, разрывая тишину оглушительным взрывом.

Засада. Дрон, зависший над головой, словно хищная птица. Он бросил своего друга, молодого парня, с которым успел подружиться, под вражескую машину, чтобы спастись. "Я хочу жить!" – кричал он, прижимаясь к холодному металлу, молясь, чтобы его не заметили.

Когда к нему подошли русские солдаты, он сдался. "Я хочу жить! Я хочу жить! Я не хотел воевать! Я никого не убивал! Я только призванный, я новичок!"

В плену у русских он рассказал все, что знал и не знал. Все, кроме своих преступлений. Он рассказал, как видел это со стороны, как его заставляли, как он боялся. Он надеялся, что его оправдают, что поймут. Обмен. Он вернулся в Украину.

Он пришел к маме. "Мама, я хочу жить."

Она обняла его, прижала к себе, не говоря ни слова. В ее глазах он увидел боль, разочарование, но и любовь. "Сыночек, ты пришел домой. Молодец, что пришел. Живи, радуйся, теперь ты можешь остаться дома."

Он попарился в бане, пытаясь смыть с себя грязь войны, запах смерти, запах крови. Но она не смывалась. Она въелась в его кожу, в его кости, в его душу. Он сидел на полке, смотрел на пар, и в голове пульсировала одна мысль: зачем? Зачем ему такая жизнь, если он стал животным, если он потерял себя?

Он достал веревку.

"Я хочу жить," – прошептал он в последний раз, глядя на потрескавшееся деревянное потолочное перекрытие.

И замолчал навсегда.

Экран гаснет. Тишина. Лишь гул в ушах, напоминающий о войне, о боли, о потерянной надежде. И вопрос, повисший в воздухе: что значит жить, если ты потерял свою душу?