Стыд роскошь молодости

Мне 55 лет. В 45 у меня начался кризис среднего возраста. Понимаю, звучит стандартно, но кажется, мой кризис немного затянулся. Обычно в это время мужики покупают байк или уходят к молодой секретарше, а я купил мягкую игрушку и повесил её на рюкзак.
Был момент, когда их там было даже несколько. Я шел по улице, и от меня исходил такой звон пластиковых глаз, будто за мной следит банда маленьких пушистых киллеров. Знаете, сейчас ведь модно быть «в моменте», «в ресурсе». Вот я и в ресурсе — в ресурсе пятилетнего ребенка, которому разрешили самому выбирать аксессуары.
Конечно, существуют и взрослые игрушки. Но с ними я бы выглядел ещё более странно. Представляете, иду я такой по парку, 55-летний солидный мужчина, а с рюкзака свисает что-то... технологичное, на батарейках и с подогревом. Это же сразу другой уровень внимания.
Возможно, тогда я бы стал персонажем, которым пугают детей. Знаете эту классику: «Смотри, будешь себя плохо вести — дяденька достанет свою игрушку, и тебе придется объяснять маме, почему у неё есть пульт управления, но нет ни рук, ни ног, и почему она жужжит громче твоего вертолета».
Мамы бы просто закрывали детям глаза и говорили: «Не смотри туда, сынок, это не кризис среднего возраста, это демо-версия ада, в которой у людей отключается стыд, но остается тяга к приключениям».
И в этом вся ирония. В 20 лет ты боишься показаться глупым. В 40 ты боишься показаться старым. А в 55 ты просто радуешься, что твой плюшевый гусь на рюкзаке — это самое приличное из того, что ты мог бы туда повесить. Потому что в моем возрасте «взрослая игрушка» — это уже не то, о чем вы подумали, а новый тонометр с Bluetooth. Вот это реально крутой гаджет, с которым я бы выглядел максимально подозрительно, замеряя давление прямо в очереди за хлебом.
Кризис затянулся, говорите? Да нет, я просто наконец-то дорос до того возраста, когда могу позволить себе быть дураком официально. Главное — вовремя менять батарейки. В тонометре, конечно. Хотя гусь тоже иногда требует внимания.

 И вот представьте эту картину: стою я в очереди, гусь на плече гордо взирает на отдел кулинарии, а на руке — манжета тонометра, которая сжимает предплечье с таким энтузиазмом, будто пытается выдавить из меня остатки юношеского максимализма. И тут мой смартфон на всю очередь радостно сообщает: «Ваше давление в норме, вы готовы к новым глупостям!».
Окружающие впадают в ступор. Молодежь крутит пальцем у виска, думая, что это какой-то затянувшийся пранк, а сверстники смотрят с нескрываемой завистью. Ведь у них тонометр стоит дома в тумбочке, под салфеточкой, а у меня он — часть имиджа. Это же новый киберпанк, который мы заслужили: «Старость 2077». Вместо неоновых имплантов у нас компрессионные чулки с подогревом и Bluetooth-стельки, которые передают данные напрямую лечащему врачу, если ты вдруг решил ускориться до скорости хромой черепахи.
Самое прекрасное в этом возрасте — это абсолютная свобода от чужого мнения. Если в тридцать ты переживаешь, сочетаются ли твои носки с туфлями, то сейчас ты переживаешь только о том, хватит ли у гуся мягкости, чтобы использовать его как подушку во время обеденного сна прямо в парке.
И ведь никто не рискнет подойти и сделать замечание. Потому что человек с плюшевой птицей и жужжащим прибором на руке — это либо гений, познавший дзен, либо тот, кому уже абсолютно нечего терять. И то, и другое вызывает уважение, смешанное с легким ужасом. Я смотрю в глаза охраннику магазина, мой тонометр спускает воздух с характерным звуком «п-ш-ш-ш», и я чувствую себя Дарт Вейдером на пенсии. Сила велика во мне, но поясница всё равно ноет.
Так что, пожалуй, я добавлю к образу еще и палки для скандинавской ходьбы. Но не для ходьбы, а чтобы просто опираться на них и указывать ими на вещи, которые мне не нравятся. «Смотри, гусь, — скажу я, — этот кефир недостаточно биодинамичен для нашей сегодняшней вечеринки». И мы медленно, под аккомпанемент работающего Bluetooth-датчика, двинемся к выходу, оставляя за собой шлейф легкого безумия и запаха мази с ядом гадюки. Это не кризис, это триумфальное шествие. Главное — чтобы батареек хватило до кассы.

 И вот мы выходим из магазина. Я — с пакетом, гусь — с чувством выполненного долга, тонометр — с самооценкой космонавта, пережившего тренировку в центрифуге. На улице ветер такой, что кажется: это не погода, а чей;то характер. И тут у меня случается главное откровение дня: жизнь после пятидесяти — это когда ты уже не борешься со стихией, ты просто договариваешься с ней. «Ладно, ветер, — говорю я, — дуй, это твоя работа».
Мы идём в парк. Вернее, я иду. Гусь периодически изображает, что он не со мной, чтобы сохранить репутацию. Мимо пробегает молодой человек в спортивной одежде, весь такой блестящий от мотивации и протеиновых батончиков. Смотрит на меня, на гуся, на палки, на прибор на руке — и в его взгляде читается простой вопрос: «Это реклама чего?» А я улыбаюсь. Потому что это действительно реклама. Реклама того, что можно жить как хочется, даже если хочется странного.
Мы садимся на лавочку. Я устраиваю гуся под голову, как и планировалось, и понимаю, что лавочки сейчас делают те люди, которые явно ненавидят других людей: спинка под углом «прощай, позвоночник», доски с промежутками «засунь туда всё, что упадёт». Но мне уже всё равно. Я умею отдыхать при любых условиях. Я даже в очереди в поликлинике умею отдыхать — это особый уровень навыка, который открывается только после сорока пяти, как секретная способность в игре.
Рядом садится женщина с собакой. Собака смотрит на гуся очень внимательно. Не с осуждением, нет. С профессиональным интересом. Я тоже смотрю на собаку профессионально: оценка угроз, анализ намерений, прогноз по хвосту. Женщина кивает на тонометр и говорит:
— Давление меряете?
— Нет, — отвечаю я, — мы с ним просто на свидании. Он заботится обо мне, а я делаю вид, что слушаю врача.
Она смеётся, и в этот момент мне становится ясно: вся социальная жизнь после пятидесяти — это обмен короткими репликами между людьми, у которых одинаково хрустят колени. Это как тайный клуб. Пароль — «Ой, что-то спина».
И тут гусь издаёт такой звук, будто в нём проснулась душа театрального актёра. Я поднимаю голову и вижу: к нам идёт ребёнок. Ребёнок маленький, серьёзный, с выражением лица «я пришёл разобраться». Он останавливается, указывает пальцем на гуся и спрашивает:
— Это ваш?
Я понимаю, что сейчас важнейший момент воспитания нового поколения. И говорю:
— Да. Это мой гусь. Мы вместе следим за тем, чтобы взрослые не забывали быть смешными.
Ребёнок кивает так, будто я только что объяснил ему устройство Вселенной, и уходит. А я остаюсь сидеть и думаю: вот оно. Вот ради чего всё. Ради свободы. Ради абсурда. Ради того, чтобы в один прекрасный день дозволить себе быть человеком, который носит тонометр как браслет, спит на гусе и не испытывает ни грамма стыда.
Потому что стыд — это роскошь молодости. А зрелость — это когда ты выбираешь вместо стыда удобную обувь.