Покой

Старинное поместье погрузилось в меланхолию. Уже три года, как угас его некогда светлый, но такой трагически недолгий расцвет. Хозяин, отставной гвардейский полковник, сломленный внезапной смертью своей молодой супруги, не находил утешения ни в обширных землях, ни в слугах, ни даже в единственной дочери — маленькой, молчаливой Лизетте.
Дни текли монотонно. Полковник пил горькую и все чаще предавался жестокой, нездоровой ревности к покойной. Он подозревал, что его жена, это воплощение чистоты и добродетели, в действительности, скрывала некую ужасную тайну, омрачившую ее последние дни.

Единственным хранителем прежних дней и молчаливым свидетелем всех перемен был камердинер — человек с лицом, изрезанным морщинами, но с глазами, хранящими тусклый, но живой огонь. Старик служил хозяевам еще с отроческих лет полковника, и в его суровой, но преданной душе хранилась та самая, горькая правда, что терзала дух хозяина.

Лето выдалось душное, предвещающее грозы. В один из таких знойных дней в поместье приехал гость, нежданный и нежеланный: давний друг покойной, и, по слухам, её первый жених. Высокий, черноволосый, с пронзительным взглядом, он сразу внес беспокойство в тихое болото поместной жизни.

Хозяин, едва увидев гостя, почувствовал, как в нем вспыхивает давно тлевший огонь подозрения. "Зачем он приехал? — шептал он, стискивая кулаки. — Чтобы торжествовать над моим горем? Чтобы осквернить её память?"

Гость же вел себя с подчеркнутым уважением, но странно: он часами просиживал в заброшенном зимнем саду, любимом месте усопшей, и часто расспрашивал камердинера о её последних днях, о её настроении.
Старик отвечал скупо, в тоне его сквозила скрытая тревога. Он помнил, как незадолго до кончины, хозяйка, бледная, почти прозрачная, просила его сжечь небольшой запечатанный ларец, который она хранила под подушкой. Он, преданный, как собака, исполнил приказ, но не сжег, а спрятал, не в силах предать земле единственное, что осталось от её личных тайн.

Вечерами в гостиной, под портретом покойной, где она улыбалась с печальной, загадочной нежностью, полковник и гость вели тягостные беседы.
— Вы её не знали, — однажды обронил гость, взглянув на портрет. — Ваша ревность… она всегда была слепой.
— Что вы хотите этим сказать? — голос полковника задрожал от сдерживаемой ярости. — Вы пришли учить меня любить мою жену?
— Я пришел за правдой, — тихо ответил гость. — Я знаю, что она ушла, унеся какую-то тяжесть на душе. Я не могу обрести покоя, пока не узнаю, что её мучило.
Слушая этот разговор из темного угла, старик чувствовал, как сжимается его сердце. "Боже мой, — думал он, — этот человек не успокоится. Полковник не выдержит. И правда, которую я храню, погубит их всех."

Полковник, разжигаемый подозрениями, стал искать в покоях покойной хоть какое-то доказательство измены. Он перерыл все её шкатулки, книги, письма. Он нашел лишь пахнущий лавандой венок, который она плела в день их свадьбы, и пожелтевшую тетрадь с стихами.
Однако, в одну дождливую ночь, старик, не выдержав мучений совести и видя, как полковник угасает в своей подозрительности, решился. Он принес полковнику спрятанный ларец. Он не был спасен от огня, но от сырости в земле.
— Барин, — прошептал старик, — да простит меня её душа. Я не сжег, я спрятал. Она просила, но… я не смог.

В ларце лежало одно-единственное, сложенное вчетверо, письмо. Письмо, написанное рукой хозяйки, адресованное… гостю.
Полковник схватил пергамент. Дрожащими пальцами он распечатал его, и в тусклом свете свечи начал читать слова, продиктованные предсмертным отчаянием:
«Александр! Я не могу умереть, не сказав тебе. Мой муж… не виноват, я, и только я его обманула. Не изменой тела, нет, это чистая ложь, которую я хочу навсегда похоронить. Мы встретились с тобой, когда я уже была помолвлена с ним. Он был моим долгом. Но моё сердце… навсегда осталось у тебя. Я выходила за него, уже зная, что я беременна от тебя. Наша Лизетте … она — твоя дочь, Александр. Мой ужасный секрет… он убивает меня. Прости, прости меня, мой добрый друг, за эту ложь, которую я не смогла искупить…»

Утро встретило поместье тяжелым, гнетущим молчанием. Полковник, с поседевшими за ночь висками, сидел в кресле, держа в руках письмо. Он не чувствовал ни ярости, ни желания мести. Только опустошение. Всё, что он любил, было построено на лжи. И единственная радость его жизни — его дочь Лизетте — была дочерью его друга.

Когда гость вошел, полковник поднялся. Он был страшен в своем спокойствии. Он протянул ему письмо, не говоря ни слова.
Александр прочел. Его лицо исказила мучительная гримаса, а в глазах застыли слёзы. Он посмотрел на полковника, готовый к проклятиям, к дуэли, к чему угодно.
— За что… за что ей была эта мука? — прошептал он.
— За честь, которую она не смогла преодолеть, — глухо ответил полковник. — И за любовь, которую она не смогла предать.

Полковник подошел к двери и позвал тихо:
— Старик! Позови сюда Лизетте.
Когда девочка, маленькая, с грустными глазами, вошла в комнату, полковник взял её за руку и подвел к гостю.
— Александр, — сказал он, и голос его, наконец, дрогнул. — Вот твоя дочь. Твоя. И моя… она всё равно останется моей дочерью. Но она должна знать, что её отец — хороший человек. Вы оба должны остаться здесь. Я не могу больше жить в этом доме. Он задушит меня.
Он передал гостю ключи от письменного стола и пачку бумаг.
— Здесь завещание. Ты остаешься её опекуном, — сказал полковник.

Он не стал слушать мольбы, не стал принимать возражения. Он вышел из комнаты, не обернувшись, и уехал. Куда? Никто не знал. Он оставил своё поместье, свой грех и свою горькую, выстраданную любовь тому, кто, как он верил, мог дать его дочери то, что не мог дать он: искренность и покой.

Старик, стоявший у дверей, проводил взглядом уходящую карету. Верный слуга двух господ и одной великой тайны, наконец, почувствовал, как с его души спадает тяжкий, многолетний камень. Правда была горька, но, как и полагается по божескому закону, она принесла с собой очищение и искупление. И за этот тяжкий, выстраданный покой он был готов благодарить судьбу, даже если она стоила ему покоя на закате его собственных лет.