СМЕХ

      «С М Е Х»



     Сколько раз говорил себе быть начеку и не давать ему, хитрейшему на выдумки, ни малейшей возможности поглумиться в очередной раз надо мной. И вот же, бес его подери, опять его штучки! Утром я завязал мешок с мусором и, собираясь отнести его к мусорке, сунул ноги в шлепанцы, а ключи от машины, которые уже почему-то были в моей левой руке (хотя и собирался ехать, но после завтрака), сунул…, нет, бережно положил в свой - на полу - левый кроссовок (в котором, и другом таком же правом, и собирался поехать в Сусалье), думая, что вынесу мешок, вернусь обратно, переложу в карман, позавтракаю, переоденусь и поеду. Но, вернувшись от мусорки, поднявшись к себе, позавтракав и собрав вещи в Сусалье, ключей - хлоп-хлоп по карманам = естественно не обнаружил! Перетребушил и перещупал все другие, какие есть, карманы, исследовал все подоконники, все полки и прочие горизонтальные плоскости, спустился вниз к машине (вдруг там! - бывало, что забывал), поднялся обратно к себе, снова все пересмотрел и перещупал, сказал вслух просяще, почти нежно - «бесюшка, бесюшка, поиграй да отдай!», но хитрющий бесюшка, затаившись, глумился надо мной конкретно. В полном отупении я сел на пол, нет, вру, на кровать, и, может быть, я ее расправил и заново заправил, не помню…, по сотому кругу прокрутил свои действия в обратном направлении времени, в сотый раз ключи оказались в одной руке, мусорный мешок в другой, который я относил и относил к мусорке. Увлекшись отмыванием времени в обратку, снова и снова неся мешок к мусорке, в кокой-то раз я прошел мимо нее и ушел от нее далеко, и я уходил от нее все дальше и дальше, молодея в те времена, когда у меня еще не было машины, когда я еще не был еще женат и у меня не было детей, домолодев до того самого времени, когда я босиком бегал по берегу нашей речки, и в тот момент, когда пальцы моих босых ног коснулись воды нашей речки, мое лицо, дрогнув всеми мускулами, расхохоталось, - я стоял на берегу, чувствовал, как ленивая и сонная вода омывает мои пальцы и закатывался в смехе, закатывался чисто-чисто без какой-либо будущей эмульсионной примеси… Очнувшись же, я не перестал хохотать, а снова, хохоча, стал ощупывать все карманы, исследовать все горизонтальности и снова мысленно направлять себя к мусорке. В отчаянии неврастеника, хохоча уже в захлеб и сквозь захлёбь крикнув «сука-бесяра, отдай!!!», я ринулся все-таки конкретно к мусорке. По ходу того, как я ринулся, я сунул ноги не в шлепанцы, а в кроссовки, и второе по очередности всовывание левой ноги заставило оттолкнуть себя от пола уже всунутой в правый кроссовок правой, и оттолкнуть так, что я завис над левым кроссовком на целое тягучее мгновение, блаженную краткость которого все же разрушила могучая сила гравитации - вернула твердь и тщету бытия. Но и бесяра теперь таился повержено.
     Кое-как успокоив холодной водой свое хохочущее лицо, я поехал, всхлипывая первые 10 километров, в Сусалье, где после обеда уже косил траву испорченным сусальским триммером вокруг деревянного - с резными наличниками, резными под карнизом горлицами и резными на вратах сусальскими (похожими на медведей в кокошниках) львами - дома, в котором меня всегда ждут, ждут не хуже, чем персонажа Ульянова из панфиловской «Темы», и в котором следующим днем меня хотели познакомить с загадочным человеком из Санкт-Петербурга Сэмом Стародворским.

     Поздно вечером, поднимаясь ночевать в небольшую горницу под крышей (нижнее всегдашнее мое место было со вчера еще занято сотрудницей Музея Востока Инной, собиравшейся покинуть дом утром), думал перед сном набрать и посмотреть «Асю Клячину» Кончаловского, а, раздевшись и упав в кровать, набрал «Я нанял убийцу» Каурисмяки… Снизу, пока смотрел Каурисмяки, несколько раз доносилось голосом хозяйки, искренне любящей меня Риммы Сергеевны: «Инна, а Миша уже спит?», на что мы с Инной несколько раз в один голос - она снизу, я сверху - «спит…», «сплю…»! Досмотрев Каурисмяки, я не расхохотался, как это случилось давно при первом просмотре, а уснул спокойно и безмятежно.
     Ночью то ли приснился дождичек, то ли он и впрямь пробудил ненадолго крышу, в реальности же долготы ночи тянули и тянули тончайшую медную ниточку из одного моего уха в другое два невыносимо тающих к утру комара…

     Утром, позавтракав и попрощавшись заранее с Инной, я поехал в одно из замечательных мест поблизости от Сусалья, в котором по старо-давнему преданию встретились в стародавние времена два брата Борис и Глеб,  да, да - те самые, скачущие на «палехских лошадках» на одной из самых любимых моих икон в Третьяковке, и прискакавшие туда порознь на тех же, как мне давно неизменно видится, лошадках, чтоб дальше поскакать на них же, но уже вместе и в Киев, к отцу своему Владимиру, где и принять вскорости окаянство Святополково.
     День начинался свежо и упруго с севера ветром, гнавшим уже появившиеся одинаковые четкие облака, и по пути я догнал одно, точнее его тень, бежавшую по дороге впереди машины, въехал в ее середину, будто в середину самого облака, притормозил и попытался измерить скорость облака, оказалось около 35-ти км в час.
    
     Когда вернулся обратно Инны в доме уже не было, но зато на ее утреннем за столом месте восседал теперь не кто иной, как сам загадочный человек из Санкт-Петербурга Сэм Стародворский, восхищавшийся, как чеховский профессор Серебряков, чудными, сопровождавшими его дорогу в Сусалье, видами и чудной с утра погодой. Тут, следуя традиции пишущих, нужно бы сразу дать его портрет, начав, например, в духе сочинителей того же чеховского времени: «за столом сидел человек…», или просто «это был человек…» и далее известный набор: примерный возраст, лицо, пышные усы, если б имелись, глаза - непременно какие-то особенные и в которых автору уже заранее что-то такое показалось, и так далее. Но у меня, право, нет того умения, с помощью которого сочинители так быстро и точно предоставляют читателю выпукло правдивый портрет, ибо даже в студенческие времена, когда я писал портреты красками, я всегда бросал их недописанными и непохожими. Потому, может быть после, где-нибудь в пейзаже, когда солнце выгодно осветит его лицо, обработав свето-тенями, и запустит зайчик в пшеничные поля с его глянцевой лысины, или ветер эффектно взметнет остаточной, ниже лысины и до плеч, нестриженной седой курчавостью, пока же скажу одно - вчера перед сном Римма Сергеевна, говоря мне о будущности сегодняшнего Сэма, как бы между прочим обронила, сказала, что он вообще-то и не Сэм и не Стародворский, а Гриша Семишкин. Теперь она представила мне его, как именно Сэма Стародворского, меня ему, как Мишу «хорошего художника». Мы пожали друг другу руки - «Сэм…», «Михаил…», при этом Сэм иронично как бы уточнил: «Хороший значит…?!». Сам он оказался не то физиком, не то биохимиком (не помню) и очень, по его собственному пояснению, неравнодушным к мучающим себя красками авторам. На вид же он был ровесником Риммы Сергеевны, то есть старше меня лет на 15-20.

     После обеда я предложил Сэму проехаться по пейзажам ополья, по «святым окрестям», как я это называю, на что он охотно согласился. Мы поехали. Мне хотелось, чтоб на загадочного человек из имперского на Неве города с латинской приставкой «Санкт» произвело наше маленькое путешествие по «Сусальскому княжеству». Оно и произвело… Еще бы: купание в изумительной речке Жерли, женский монастырь в глухом Саунино, куда мы приехали под конец службы и были одарены долетевшей фразой настоятельницы «если б вы знали, как я сама красилась, от бровей и до пят, и «бананы» носила и за парнями бегала…», Юрьевский собор в Георгиеве-Опольском и сами пейзажи любимого моего ополья. Но особенно на Сэма произвело маленькое, внутри нашего общего авто-путешествия, наполовину пешее путешествие в оживающую только летом дачниками деревушку Велесова Слободка. Оставив машину в сельце Семеново, прилипшему к георгиев-опольской дороге, двинулись к Велесовой Слободке пешком, до которой идти по полям примерно 4 километра. Я опасался, что Сэму наш путь покажется слишком длинным, потому, поднявшись от старого сельского пруда чуть в горку и дойдя до «арт-объекта» - обезглавленной водонапорной башни, от которой можно было разглядеть вдалеке остов храма и, присмотревшись еще внимательнее, крыши некоторых домов Велесовой Слободки, указал Сэму направление, в котором нужно смотреть, чтоб увидеть и чтоб он прикинул возможность своих сил. Сэм не сразу смог навести свой фокус, но, прицелившись и разглядев (доглядев поступательно), сказал, что подготовился, что взял большое полотенце, и если что, то постелет его на траву и будет ароматно лежать в поле, как князь Болконский под Аустерлицем, и дожидаться моего возвращения. Во мне приятно екнуло, почему-то и мне часто приходит на ум князь Андрей с его Аустерлицем. Идти не то чтобы далеко, но с Сэмом, пусть и «подготовленным», туда-обратно не так быстро, но поскольку сегодняшнее утро распахнулось для нас не только чудной погодой, но и общим нашим праздником, моим Денем ВМФ и его, Сэма, жителя Санкт-Петербурга, «праздником» неотъемлемым, нам, «мореманам», естественно свезло! Мы еще не прошли и трехсот метров от башни по раздолбанной проселочной дороге, как оба обернулись на звук, - следом за нами от Семеново двигалась враскачку Нива «Шевролет» цвета бордо. Нива подъехала, остановилась, внутри сидели два уже хорошо выпивших взрослых парня и с ними малец на заднем. «В Слободку…?» - спросил парень-водитель. «Ну-да, - ответил я и, увидев тельняшку на другом парне, естественно сказал, - с Праздником, что ль»?! «Брата-а-ан!!!!» - заорал парень в тельняшке, и ко мне через водительское окно протянулись две бутылки водки, то есть две его руки, державшие две бутылки! Парень-водитель отстранил, насколько мог, свое хмельное и сладко улыбающееся лицо. Такой оборот событий понравился всем. Малец подвинулся, и мы с Сэмом тоже угнездились на заднем. Тронулись. Естественно тут же было предложено выпить за наш святой День, что с истинным сожалением пришлось отклонить (мне еще после за рулем, а Сэм без меня, видимо, постеснялся). У «братана» в тельняшке я спросил, как его зовут и протянул вперед руку, которую вместо него первым пожал парень-водитель, сказавший «я тоже Серега!». «Ага, он тоже Серега! - с каким-то избыточным восторгом подтвердил «братан», - он Серега и я Серега!», прижал подбородком к груди одну бутылку, освободил правую руку, пожал ею мою и протянутую руку Сэма, и глазами на болтающемся лице (Ниву раскачивало) уставился на нас завороженно. Скоро выяснилось, что он служил позже меня на 13 лет, но тоже на Тихом, в районе Камчатки. Ниву иногда более чем ощутимо раскачивало, часто скребло снизу и стукало в брюхо, но Серега-водила словно того не замечал. Раскачивались и бутылки в руках «братана»-Сереги, дзынькались и три другие, лежавшие внизу под его босыми ногами, которыми он и пытался их прижимать, раскачивалась и голова Сереги-водилы, который, как мы узнали, оказался «погранцом». «Братан»-Серега, сказал, что не любит отмечать наш Праздник ВМФ в городе, не любит надевать форму и ходить в ней пьяным по городу с другими «братанами», на что Серега-погранец сказал: «Не-е-е, форму надевать надо и «ходить» тоже надо»! В одном месте дороги сначала сильно стукнуло в брюхо, потом ткнуло носом и тупо уперло в землю. Серега-погранец дал назад, «братан»-Серега предложил выйти и разведать фарватер. «Сиди, водку береги!» - сказал Серега-погранец, и не иначе как полубоком объехал глубокую ухабину. «Братан»-Серега обернулся к нам и с восхищением сказал, что всегда отмечает с Серегой его День Пограничника, а Серега с ним День ВМФ, и они ласково-нежно посмотрели друг на друга. Потом они рассказали, как раньше Серега, который еще не был «погранцом», ловил в речке, вдоль узкого русла которой мы проезжали, руками голавлей и выбрасывал на берег Сереге, который еще не был «братаном». Сэм, не сдержав восторга, вскликнул: «Фантастика, живой фольклор»!!! На «фольклор» Серега-«братан» как будто бы обиделся, стал божиться, и божиться как бы обеими руками сразу, бутылки перед его лицом мелькали иксообразно, на манер Андреевского флага, а в его кругло-выпученных и вдруг ставших детскими глазах прописались беззащитность и что-то вроде поруганной чистоты, будто его-маленького взрослые дяденьки сначала грубо, по-взрослому, обругали, а затем еще отобрали все игрушку…
     Обратно из Велесовой Слободки мы возвращались тем же путем, но пешком, парни на своей Ниве поехали догоняться дальше, в село Гаврюхинское, в котором прошлой зимой, по их словам, местный батюшка выгнал из дом на снег матушку со своими детьми. По ходу нашего обратного пешего возвращения Сэм «срубил» себе посох, отчего стал похож одновременно и на пилигрима и на апостола Савла. Простор и воздух пейзажа ополья действовали на него опьяняюще, и он, шествуя царственно с выломанной палкой-посохом, безудержно говорил, как бы рассуждал вслух о разном: о земле, о понятии «народ», отрицая его существование, о истории, политике, религии, о евреях, монголах, русских, немцах, искусстве, литературе…, ну, в общем, обо всем том, о чем может думать и рассуждать апостол-пилигрим-Савл, идущий по русскому полю и отмеряющий, как землемер, «посохом» его пространство. Я, без посоха и в легкомысленных шортах, либо поддакивал и говорил на тему (если было, что сказать), либо возражал, но не до спора. Когда возражал, все боялся расхохотаться, бутылка с водой осталась в машине, а речка хотя была и не так далеко, слишком заросла по берегам, и я не смог бы без воды так запросто успокоить свое расхохотавшееся вдруг лицо.
     Когда мы наконец вернулись к машине, сели в нее и поехали окончательно обратно в Сусалье, Сэм, вспомнив о своем желании посмотреть мои работы, высказанном им еще утром за столом и в интонации которого я уловил ехидку, мол, посмотрим какой ты «хороший», как бы угрожая, предупредил, что «отутюжит» меня по полной, сказал, что художники Питера все боятся его, как огня, к коим он, однако и несмотря, питает искреннее сочувствие. После того же, как он неожиданно для меня расхвалил Фешина, предоставив ему самый верхний (из всех верхних) пьедестал, у меня, как в том анекдоте про ямщика и Пушкина, возникло желание остановить машину посреди пейзажа и сказать: «Ну и слазь нах@й!». От анекдота, тут же мною рассказанного, мы солидарно посмеялись, он безобидно мило, я чутко контролируя (чтоб не расхохотаться), оставшись порознь каждый при своем, и невысаженный без «посоха» уже пилигрим-апостол-Савл был доставлен с комфортом в Сусалье.
    
     Вечером после ужина с водочкой под молодые огурчики и молодую картошечку-селедочку, когда Римма Сергеевна оставила нас и ушла проведать соседку, Сэм, развалившись сыто в кресле гостиной и, отражая от своей гладкой лысины настенный светильник, стал меня «утюжить». Он смотрел в монитор водруженного перед ним ноута, смотрел на появляющиеся и пролистываемые мною мои картинки, иногда тыкал пальцем в какую-то из них, просил увеличить и, глядя уже на увеличенную, начинал хохотать. По мере пролистывания он стал хохотать непрерывно. В какой-то момент сквозь хохот, тыча пальцем, прохохотал «это реальная дырка?!!», «да» - сказал я, «а это нарисовано так?», «нет, так наклеено сверху», «вот эта тряпка вся наклеена?», «да, вся наклеена», он посмотрел на меня и расхохотался еще пуще. Тут уже, не выдержав, взорвался я…, я расхохотался от всей своей авторской души! От неожиданности моего авторского вдруг взрыва-хохота Сэм постепенно стал затихать и, перестав хохотать вовсе, снова посмотрел на меня, но уже не так, как прежде, а как-то по-другому. Я, не прекращая, хохотал. Сэм, выдержав вынужденную паузу, продолжил просмотр дальше, снова начав похохатывать, но уже тоже как-то не так, как-то изменено. Со стороны же - мы хохотали оба над чем-то до дури смешным, только я, демонстрируя очередное свое творение, каждый раз усиливал хохот, то есть хохоча как бы первее, опережая Сэма, и хохотал изнутри искренне и неудержимо. Иногда Сэм вдруг просил подержать подольше какую-то мою нетленку, говорил «ни чё, смешная картинка» (верх его оценки) и похохатывал дальше. Когда «утюжное» просмотрище наконец закончилось, я, не останавливаясь, продолжал хохотать, подобно тому, как закатывается годовалый ребенок, Сэм же, перестав хохотать совершенно, посматривал на меня напряженно и даже растеряно. Хохоча я захлопнул ноут, хохоча пошел в ванную, там открыл кран с холодной водой и стал успокаивать свое хохочущее лицо. Только жена моя бывшая знала, что случавшийся у меня иногда неожиданный приступ хохота всегда мгновенно, но совершенно незаметно для других, переходил в сухой и неостановимо-горестный плач. Плеща в лицо холодной водой, я слышал, как вернувшаяся Римма Сергеевна сказала: «Даже с улицы слышно, как вам тут весело!». Успокоенное и возвращенное в гостиную мое лицо потом еще какое-то время непроизвольно всхлипывало, Сэмово же лицо молчало осторожно и до конца вечера ни разу уже не всхохотнуло.

      Вторую ночь снова ночевал в горнице под крышей. Прежних комаров не было, вместо них всю ночь мерещился и мерещился список мужских фамилий на небольшой белой табличке, прикрученной к камню-обелиску, на горе в Велесовой Слободке, да баба Валя, жительница «Слободки» - моя лет пять уже как «подружка», поприветствовавшая днем нас с Сэмом и сказавшая про него, когда он отошел в сторону, «твой друг хоть и лысый, а лохматый, как Бох!», все говорила мне что-то во сне и говорила.
     Проснулся, когда едва светало. В горнице уже вполне различимо, уже понятно - где пол и где потолок, то есть без опаски, что пойдешь по стене, можно свесить ноги именно на пол. Снизу тикало неспящее время. Встал и двинулся на слух вниз. Лестница, проскрипев всеми своими ступеньками, умерла обратно в свой утренний сон. Время оказалось ненастоящим - старые деревянные часы показывали моему - в упор к циферблату - лицу чуть ли не позавчерашний день. Двинулся дальше в сторону кухни. Проходя, замер у черно-белых клавиш старого фортепиано, сразу же почему-то понял, что сегодня непременно вернусь в Велесову Слободку и расспрошу бабу Валю…, тут же испытал мгновенный приступ восторга, рука даже дернулась ткнуть пальцами в клавиши, люблю чем-нибудь шумнуть, когда нормальные все спят и моль в дому царицей, - кофемолкой, например, взгуднуть на весь дом. А что, взять да обрушить все десять пальцев на клавиши, и еще и еще…, да разбудить столь ранним «актуализмом» грозу всех питерских художников! Вчера, желая всем спокойной ночи, «лохматый Бох» сказал, что после нашего с ним путешествия поспит всласть и до обеда, потому, чтоб не гневить сегодня утром, вчера же с ним и попрощался.
     В 9-м часу, позавтракав вдвоем с Риммой Сергеевной, попросил закрыть за мной калитку, попрощался, сел в машину и тронулся. Римма Сергеевна исчезла из зеркала заднего вида, когда я доехал до конца короткой улочки и повернул за крайний дом (стояла, смотрела вслед), - мысль-иголочка «вдруг в последний раз»...

     До Велесовой Слободки, оставив машину так же в Семеново, дошел без Сэма-Савла довольно быстро. Проходя под окнами дома бабы Вали, услышал из открытого: «Смотри, смотри, опять твой «друг» пришел!!!». Баба Валя вышла на крыльцо.
- Здравствуйте, баба Валя!
- Ой, здравствуй, милый, ты опять пришел?!
     Познакомились мы с нею в 15-м году, когда я впервые осенним вечером шел к Велесовой Слободке и из приближающейся в полях точки превратился в непонятного незнакомца, представшего перед ней на горе. До этого она, завидев меня с горы и приложив руку козырьком ко лбу, пыталась издали «угадать» меня. Тогда мы сразу же разговорились и тогда же баба Валя на мой вопрос о необычном названии ее деревни одарила фразой, которая достойна мрамора, сказала: «Ты не сейчас пришел, ты летом приходи, живет тут у нас один политик, он все про нас знает»!

- Баба Валя, политик умер точно? - спросил я, - осенью, кажется, говорили?
- Умер, умер, у него в голове что-то случилось, он как бы спотыкаться в словах стал…!
Мы присели на скамью под окнами ее дома и я стал задавать другие, давно заготовленные в уме вопросы (она отвечать, я записывать).
- Да я здешняя, и родилась тут и тут всю жизнь прожила.
- С 28-го года я.
- 7 января, прямо на Рождество. Раньше-то роддомов не было, мамка меня в печи рожала. Раньше у нас в печах рожали. Протопят русскую печь, чтоб несильно, соломки туда настелют и там рожают. Мы и мылись в печках. В печи грелись, а обмываться в хлев бегали. Во, как было!
- Фамилия? Крюкова я, Валентина Матвеевна.
- Нет, детей не было, замужем не была.
- Племянник-то ?! - (спросил про «внука» Олега), - так той брата сын.
- Не взял меня никто, у меня лицо порченное сделалось, я его морозом поморозила. Корма тогда на лошадях возили, вот щека и подмерзла, а я взяла да варежкой ее потерла, да растерла, заразу какую-то притерла, и мучилась потом лицом 15 лет, никакие врачи не помогали, всю молодость промучилась.
- В этом доме, да, всю жизнь, с мамой вдвоем жили.
- Колхоз-то?! А как же, был колхоз - «Победа».
- Нет, деньгами не платили, трудоднями все считали. Это в 58-м уже, кода совхоз стал, тогда и деньгами стали. При колхозе мяса мы почти не ели, свиней не держали - мало было хлеба, не прокормить, молока было много, коров держали. А вот, когда совхозы стали, тогда и мясо мы поели, держать свиней все стали.
- Смолоду-то я на лошадях все работала, меня, как мужика, использовали, была крепкая и сила во мне была. А при совхозах на тракторе.
- Да, трактористкой, это после уже в скотницы перешла. А потом еще и в свинарки…, вон там, сразу за мостом, вон, где кусты, два свинарника были, там работала.
- Не знаю кто, но все до кирпичика разобрали. И там еще две фермы большие совхозные стояли, тоже ничего не осталось.
- Зема?! Теткой мне приходилась, отец говорил, что цыганского она племени. А в церкви ее Зинаидой величали.
- Анин-то? Анин он… (не помню, кем приходился бабе Вале Анин, не успел записать, рукой показала, где жил).
- Развалюха-то? - (спросил про завалившийся внутрь себя остаток небольшого домика между ее домом и племянниковым амбаром), - это два деда, два брата тут жили. По отцу родственники.
- У одного да, два сына было, второй без детей. Потом они в этом дому вдвоем и жили.
- Нет, косили не здесь, а вдоль кустов. Сначала совхоз откосится, потом уже мы вдоль кустов и овражков, а здесь у речки коровы паслись, трава тут всегда была хорошая.
- Стожки! А как же, стояли кругом.
- Школа была, даже две. Одна вон там при церкви стояла, а другая у том конце.
- До 4-го класса. Потом ходили за 7 километров в Зернёво.
- Да, каждый день туда и обратно. Нас много туда ходило, со всех деревень.
- Илларий?! Зимой тогда умер, да. Его трактором гусеничным тащили. Снега было много, вот к трактору лист железа и привязали и до самого кладбища на железе его и тянули.
- В гробу, конечно, в гробу!
- Зимой-то? У племянника, да, в городе живу.
- В середине апреля меня сюда привозит. Первой в деревню приезжаю и последней из деревни в ноябре уезжаю.
- Крыша-то, на церкви…? Да, шатром была.
- Внутри-то…? Зерно хранили. Большую гору насыпали.
- Иконостас еще был, да, и иконы тоже, некоторые прям из зерна смотрели…
- Батюшка-то?! Всегда летом приезжает и службу проводит. И нынче должен был, но дожди помешали. В церкву пойдешь, увидишь там, где иконостас был, все застлано.
- Нет, не из Гаврюхинского, того убрали, он матушку с детьми из дома на снег выгнал, она не выдержала и пожаловалась, его в другое место и услали!
- Да, мужиков сразу всех забрали, почти всех поубивало, мало кто вернулся…
- Из братьев нет, никто не воевал, молодые еще были, отца только нашего взяли.
- Нет, не вернулся, тоже там остался...

     Попрощавшись с бабой Валей и уходя, подошел снова, как и вчера, к камню-обелиску и снова стал просматривать «список», - одна группа из одинаковых фамилий, другая с из других одинаковых, следующая…, - вот он, «Крюков Матвей Петрович, 1903 г.р.». Досмотрев так же, как и вчера, все фамилии до конца, взглянул с горы на Велесову Слободку как бы общим зрением, разом вдруг увидел всех убиенных мужиков ожившими и бродящими молчаливыми тенями по своей родной деревне…, мускулы моего лица дрогнули и оно «захохотало». Чтоб никто из нынешних сельчан - случайных дачников не заподозрил чего дурного, я мигом вынул из кармана телефон, приложил к уху, чтоб со стороны казалось, будто говорю, хохоча, с кем-то о радостно-веселом, и стал быстро уходить из «Слободки». Обогнув остов храма, спустился к тощей речушке, пробрался сквозь заросли высокой травы на звук журчащей воды к старой бобровой плотине, опустился на четвереньки и «прополз» по ней до ее середины, там рукой разогнал на воде зелень ряски и, зачерпывая уже обеими ладонями, кажущуюся старой, воду, стал плескать себе в «хохочущее» лицо.
     С успокоенным и остаточно всхлипывающим лицом я уходил дальше и дальше от Велесовой Слободки. Новый день в своем дневном возрасте подходил к пику своей зрелости. Воздушный океан смещал свою массу по-прежнему с севера и тугим своим днищем тер ландшафт, шумя кустами и травой. Безлюдный пейзаж ополья действовал на зрачки магически, запуская мурашки по позвонкам. Край нижнего зрения, то и дело, улавливал под ногами невесомые миражные промельки мышек полевок. Глаз цеплялся за волны, мягко и непрерывно волнующие пшеничное поле. Рука сама собой тянулась к недозревшим колоскам, и она сорвала потом один из них, чтоб я стал растирать его уже обеими ладонями. Я забыл, как это делал прежде, там - в непомнящем меня детстве, я растирал теперь, как это делали в кино положительные персонажи из народа, - незрелые мягкие зерна легко отшелушились, поднес их в лодочке ладоней ко рту и стал вбирать губами, мгновенно представив почему-то мягкие губы молодого жеребенка…
     Дойдя до узкой и сухой балки, двинулся вдоль нее влево к той же речушке, что протекала и в Велесовой Слободке, и, дойдя уже до нее, пошел вдоль ее заросшего берега, дошел до места, с которого в режиме «рапид» взлетела потревоженная мной цапля, прилег на траву, замер, вслушался сквозь шелест близкой травы в живущий над всем большой день и, не помню как, уснул. Я спал крепко и долго, спал сладко, как никогда, и я видел и пейзаж и себя в нем как бы со стороны, сверху, - меня обтекал проходящий день, а я сверху смотрел, как внизу в безжизненной позе лежит мое тело, как мое совершенно покойное лицо смотрит закрытыми глазами вверх - на меня, смотрящего сверху на себя, спящего на теплой земле…, и мне сверху не хотелось ничего потревожить там, внизу…
     Очнулся я от чужого голоса «спит, наверное…», открыл глаза, повернул лицо на север (на голос) и увидел двух, замерших невдалеке рыбаков. Один из них другим уже голосом сказал: «А мы думаем, спит или нет…, мало ли…!». Я улыбнулся им, они ответно мне и пошли дальше.

     К себе возвращался по федеральной трассе уже в плотных сумерках. В какой-то момент движение трассы стало густеть в пробку и вскоре загустело конкретно, почти совсем остановилось. Минут 40 я полз в общем потоке, то останавливаясь и простаивая, то продвигаясь вперед по 5-6 метров. Совсем уже стемнело, когда я приблизился к причине затора. Посередине трассы, меж двух встречных потоков, стояли две патрульные машины с включенными мигалками, за ними, так же меж двух потоков, обставленные пластиковыми маяками лежали на асфальте совершенно целехонький мотоцикл и за ним на спине ровное в комбинезоне тело девушки. Стоявшие рядом несколько патрульных, казалось, болтали беспечно о своем, один в такт беседы покручивал полосатой палкой. Я поравнялся с телом девушки в тот момент, когда движение моего потока снова приостановилось. Опустил стекло. Голова девушки была в шлеме, из-под которого выбились на асфальт ее распущенные волосы, визор шлема смотрел в темноту неба, по его зеркальной полусфере медленно чертили короткие световые дуги отраженные и сжатые в точки фары медленно проползающих встречных машин. Где сейчас ее друг, муж, любовник, который еще ничего не зная, возможно, принимает вечерний душ, а завтра не будет знать как ему жить…!?! Патрульные обернулись все разом, когда я «захохотал». Мой поток по-прежнему стоял. Я «хохотал». Один из патрульных, тот, что покручивал полосатой палкой, подошел ко мне, каким-то чутьем понял, что я не пьян, оглянулся на своих, в это время движение возобновилось и он только и успел сказать «у@бывай быстрее!». Поливая водой на лицо пряма из бутылки и медленно отдаляясь, я еще мог в боковое зеркало кое-как рассмотреть ровно лежащее на спине тело девушки и где-то вверху над ним, но уже невидимого в зеркале, ангела, наблюдающего всю-всю картину со стороны сверху и знающего все-все наперед обо всех-всех едущих в обоих направлениях, все-все о патрульных и отдельно все-все обо мне и о моем необыкновенном «смехе»…   


2019-26