Истории из нижнего интернета. Грязь

Под ногтями застряла чёрная глина — не земля, а сгусток чужих мыслей. Её запах напоминает детство, когда мир ещё не делился на тело и смысл. Теперь всё смешалось: пот, ржавчина, шелест мяса, которое шепчет, будто знает больше, чем кожа.
Я иду по городу, который воняет дерьмом. Он пульсирует, как рана, прикрытая газетами. Дома дрожат, как живот у больного пса, и каждый балкон рождает чьи-то стоны.
Как же вы меня за..али, ****ые психи.
Люди здесь не разговаривают — они издают влажные звуки, глотают воздух, будто воду из сточной трубы. Сплошная е..чая гниль. Грязь течёт по тротуарам, как нервная система. Её ритм совпадает с сердцебиением. Моим.
На перекрёстке стоит женщина без лица. Её волосы — проводка, искрящая в темноте. Она говорит, что когда-то была рекой, потом стала криком, а теперь — просто осадком. Я целую её пальцы, и они пахнут железом, воняют железом. Мы вместе растворяемся в луже, где отражается небо из битого стекла.
Мир снаружи — это только кожа. Всё, что внутри, — мясо, которое думает само по себе. Оно не нуждается в имени. Оно шепчет мне:
«Падение — тоже форма молитвы».
Я смеюсь, пока рвота не становится новой речью. Каждое слово — гвоздь. Я прибиваю ими своё отражение к стене. Оно шевелится, улыбается, просит:
«Ещё».
Сука. Ещё.
Становится ясно: нет ни грязи, ни чистоты. Есть только бесконечная ткань, где всё сливается — исповедь и гной, дождь и пот, любовь и плесень. Я вспоминаю, как когда-то хотел быть святым, но теперь понимаю: святость — это просто высшая форма разложения, когда тело уже не может сопротивляться.
Из канализационного люка вылезает солнце. Оно жирное, как желток, и течёт по улицам. Люди ловят его в вёдра, мажут им лица. Я тоже беру немного и чувствую, как оно шипит на коже, оставляя запах прожжённого сна.
Всё вокруг медленно становится вязким. Даже воздух тянется, как густое масло. Мы застреваем в нём, будто мухи в янтаре. И в этой неподвижности наконец слышен настоящий звук мира — шёпот плоти, который говорит:
«Ты — не человек.
Ты просто грязь, которая научилась мечтать».
Я улыбаюсь, потому что это правда. Вся боль, вся мерзость, все грехи — лишь доказательство того, что внутри грязи есть дыхание. И если долго смотреть на неё, можно увидеть, как она пульсирует, как рождает что-то новое — уродливое и святое одновременно.
Я падаю лицом в землю, и земля шепчет:
«Добро пожаловать домой.
Ты — грязь.
И ты там, где должен быть».