про Аркадия и его недвижимость

Про Аркадия и его счастье

http://proza.ru/2016/01/01/705



про Аркадия и его предновогоднее всё

http://proza.ru/2018/12/24/901



течение жизни. куда девать Аркадия?..

http://proza.ru/2025/06/24/551



про петушка

http://proza.ru/2015/12/02/602



про Аркадия и частоту 528 Гц

http://proza.ru/2025/12/17/1315















про Аркадия и его недвижимость




Аркадий владел утрами.



Не так, как владеют квартирой или акциями.



Он воровал их — методично, по одному.



Он коллекционировал рассветы. Нет. Не свои. Свои были замызганными, в долгах и с хрустальным похмельем за тонкой стенкой.

Коллекция же была безупречна.

Вот брусничный рассвет над фьордом, который он никогда не увидит, но уже продал душу под его фотографию. Вот первая чашка кофе на парижском балконе, который ему не принадлежал, но чей первый глоток он чувствовал на языке ярче, чем свой собственный, остывший в кружке с трещиной.



Он коллекционировал чужие утра, и коллекция росла, вытесняя его собственное жизненное пространство. Он становился сторожем собственного архива снов. Внутренний альбом «Как это могло бы быть» распухал до состояния вселенной, где его собственная реальность — та, что с единственным носком под кроватью и пятном от чая на столе — стала блёклой, серой подложкой. Она была необходима лишь для контраста, чтобы яркие картинки сияли так ослепительно, что больно было смотреть.



Иногда палец замирал. На секунду он проваливался туда целиком: чувствовал, как скандинавский мороз щиплет не экран, а кожу, слышал тот смех не через динамик, а где-то за спиной.

Но это был не побег.

Это был приговор.

Фантомный зуд ампутированной мечты… да что там, мечты… жизни. Жиз-ни… Кратчайший путь от «я могу это чувствовать» к «но я никогда не почувствую». И он, затаив дыхание от этой боли, снова проводил пальцем вниз.



Новый рассвет. Новое место. Новая жизнь, которую он уже успел полюбить и тут же потерять.

Прокрутка вниз была его единственным движением. Единственным доказательством, что он ещё жив. Что он еще способен хотеть.

И этот голод был безопасен. Он утолял его прокруткой.

Потому что встать сейчас, в эту самую секунду, с этого самого дивана, сварить себе кофе на этой самой кухне, затянуться первой утренней сигаретой и посмотреть в это самое, слегка запотевшее окно — было слишком страшно…

Это означало признать: фильтр «Калифорния» лежит поверх чужой жизни. Туман над Питером никогда не коснется его щеки. А этот брусничный цвет неба — всего лишь пиксели на потухшем экране.



Он был куратором величайшего в мире музея чужих рассветов, закатов и полуденных атмосфер. Музея, в который никогда не придут посетители.



В нем было все. Кроме одного.



Кроме утра, которое наступило бы прямо сейчас, если бы он отложил телефон, подошёл к окну и распахнул его.

Холодный, реальный, ни на что не похожий воздух ударил бы ему в лицо. И это было бы начало.

Его личное, никому не принадлежащее, не идеальное, единственное утро.



Но он снова провёл пальцем вниз. Новый день в новом месте.



Архив рос.



Жизнь — стояла.



И где-то между этими двумя фактами, в щели, куда не попадал свет ни с одного, даже самого красивого, чужого рассвета, и пряталась его душа…



Маленькая.



Смятая.



Живая.



Ждущая и любящая:

— Аркадий, ты, если что… зови, я всегда здесь. Я люблю тебя, Аркадий