Холодные деньги

Москва, 1898 год.

Зима стояла лютая, с хрустящим снегом и таким морозом, что даже фонари на Кузнецком Мосту казались замёрзшими: их жёлтый свет дрожал, будто боялся упасть на мостовую. По вечерам здесь кипела жизнь: в салоне мадам Шестаковой подавали шампанское и играли в штосс, в «Яре» в доме купца Людвига Шавана, под пение цыганской певицы Олимпиады Фёдоровой ставили на красное и черное до утра, а в подвалах, куда спускались по узким лестницам, не спрашивая имени, шла игра покрупнее — без лимитов, без свидетелей.

Молодой князь Андрей Вяземский приезжал туда каждую ночь. Ему было двадцать шесть, он был красив, как греческий бог, но также безнадёжен. Карты его ненавидели. За две недели он спустил имение под Тулой, каретный выезд, бриллианты матери и, наконец, последнюю тысячу, которую занял у ростовщика под вексель на своё имя. В ту ночь он проиграл всё до копейки. Когда крупье холодно сказал: «Больше нет кредита, ваше сиятельство», Андрей встал, шатаясь, будто его ударили сзади по коленям. В голове звенело, в карманах — пусто.

Он вышел на улицу в одном сюртуке, без шубы. Мороз вцепился сразу. Снег хрустел под ногами, как кости. Фонари мигали. Извозчики дремали на козлах, закутанные в тулупы; лошади фыркали облаками пара. Андрей пошёл вдоль мостовой, не зная, куда. Домой возвращаться было нельзя — там ждали кредиторы и отец, который уже вычеркнул сына из завещания. В голове появилась навязчивая мысль о самоубийстве, и он сейчас же бы ее исполнил будь при нем пистолет.

С этими мыслями он дошёл до поворота у Лубянки, когда услышал стук колёс. Медленный, ровный, будто кто-то ехал шагом, не торопясь. Из темноты выплыл экипаж. Серый, весь серый — и карета, и лошади, и кучер в сером армяке с капюшоном, из-под которого не видно было лица. Только глаза — два уголька, тлеющих в глубине.

—Куда прикажете, барин? — голос был глухой, будто из-под земли.
Князь Андрей остановился. Он знал эту легенду. Все в Москве ее знали. Но мороз кусал за уши, а в кармане не было даже тридцати копеек на обычного «Ивана».
— Сколько? — спросил Вяземский хрипло.
— Десять копеек, — ответил извозчик. — Куда угодно. Хоть в Марьину Рощу, хоть дальше в Отрадное.
У Андрея нашлась одна-единственная монета— серебряная десятикопеечная, которую он по привычке вертел в кармане весь вечер, не решаясь поставить на кон. Он протянул её. Рука кучера была холодной, как лёд, и пальцы — слишком длинными.
— Садитесь.

Дверца открылась сама. Внутри пахло сыростью и чем-то сладковато-тухлым, будто гниющими цветами. Вяземский сел. Дверца захлопнулась. Экипаж тронулся — без рывка, без звука копыт. Он хотел сказать: «На Пресню», но язык прилип к нёбу. За окном мелькали знакомые улицы, но как-то странно: дома стояли не там, где должны были, фонари горели синим, а снег падал вверх. Андрей прижался лбом к холодному стеклу. В отражении он увидел себя — и рядом, на сиденье, ещё кого-то. Тень. Или человек. Лица не было.
—Кто ты? — прошептал он. Тень повернулась. Вместо лица — пустота, в которой мерцали те же угольки, что у кучера.
«—Ты уже заплатил», — сказала тень голосом самого князя, только старше на сто лет. — Теперь ты — мой.
Экипаж ехал дальше. Москва кончилась. За окном потянулись поля, покрытые не снегом, а пеплом. Деревья стояли без листьев, чёрные, как обугленные кости. Вдалеке горели огни — не домов, а костров. На них жгли что-то большое и шевелящееся. Андрей закричал, но звук утонул в обивке. Он колотил в дверцу — она не открывалась. Он бросился к окну — стекло было гладким, без ручки. Экипаж всё ускорялся. Колёса уже не касались земли. Последнее, что он увидел, — кучер обернулся. Под капюшоном не было лица. Была только пасть, полная мелких серебряных монет — десятикопеечных, как та, что он отдал.

Наутро на Кузнецком Мосту нашли тело князя Вяземского с простреленным виском и струйкой запекшейся крови, рядом револьвер Смита-Вессона. Шубу князя из гардероба «Яра» забрал его отец.

Позже говорили, будто иногда, глубокой ночью, серый экипаж всё ещё подъезжает к проигравшимся. Извозчик молчит, пока не спросят цену. И если у человека найдётся ровно десять копеек — те самые, серебряные, с профилем императора, — дверца открывается сама. А в Москве до сих пор ходят старые гривенники 1898 года. Их не берут в руки нумизматы. Говорят, они холодные даже летом. И если положить такую монету в карман и выйти ночью на Кузнецкий — можно услышать стук колёс. Медленный. Ровный. Неторопливый.

---

Москва, 2024 год.

Данил Соколов вышел на Кузнецкий Мост, и зимний воздух вонзился в лёгкие не холодом, а едкой пылью реагента. Слепили не фонари, а неоновые вывески дорогих ресторанов, что горели круглосуточно. Говорят, у каждого места в Москве есть свой призрак. На Кузнецком Мосту их несколько. Данил, как и все, слышал эти байки. Сейчас они казались ему просто сказками для неудачников.

Кузнецкий Мост - ночью здесь, как и сотни лет назад собирались те, кому не спится. В подвалах старинного здания московского международного торгового банка, который стоит тут с 1897 года и мимо которого наверняка проносился тот самый роковой экипаж с князем Андреем Вяземским, играли по-крупному: крипта, рубли, долги под триста процентов годовых.

Данилу было двадцать девять. Год назад он был стартапером, чей EdTech-проект купили за солидные деньги. После этого он стал лудоманом, с тем же азартом, прогоравшим на бирже и в онлайн-казино всё, что у него было. Телефон вибрировал: «Ваш долг 11847000;. Оплата до 23:59».

Он вышел из бокового входа на углу Кузнецкого и Рождественки в четвёртом часу утра. В кармане — минус шесть миллионов на бирже, минус четыре в казино, и ещё два — другу, который уже не брал трубку. Последние три тысячи он поставил на «красное» и проиграл. Телефон разряжен, карты заблокированы, а до дома в Бутово — сорок километров. На улице минус восемнадцать. «Повеситься что ли» - подумал Данил, но тут же отогнал от себя эту мысль. «Был бы у меня пистолет, я бы не раздумывая пустил себе пулю в висок». 

С этими мыслями он поднимал руку — мимо проносились жёлтые «Яндексы» и «Уберы», но все были заняты или просто не останавливались. Данил уже собирался идти пешком до «Лубянки», когда из-за поворота, будто из самой тени, куда только что смотрела незнакомка, тихо вырулила серая Skoda Octavia, не свежая, с потёртыми боками. Номеров не было — вместо них чёрные прямоугольники. Фары тусклые, как глаза у больной, старой собаки. Машина остановилась точно перед ним. Стекло опустилось.

—Куда? — голос из динамика, но будто не через приложение, а прямо в голове.
Данил моргнул. Приложения на телефоне не было, батарея на нуле.
—В Бутово… Сколько?
—Сто рублей, — ответил водитель. Мужчина лет пятидесяти, в серой толстовке с капюшоном, лицо в тени. — Садись, брат, замёрзнешь.

Сто рублей! Обычная поездка стоила две с половиной тысячи. Где-то в глубине памяти всплыло дурацкое предупреждение: «в серый экипаж ночью не садись» — и тут же утонуло. Сто рублей же и в кармане как раз лежала мятая сторублёвка — последняя, которую он не успел проиграть. И еще он замерз. Был страшный мороз.
Он сел на заднее сиденье. Дверь закрылась сама, с тяжёлым щелчком, будто банковский сейф. В салоне пахло сыростью и чем-то сладковато-тухлым, как в подъезде, где кто-то умер и лежал неделю. Музыка не играла. Водитель молчал. Машина тронулась. На приборной панели не было навигатора, но маршрут уже был выбран: не по Яндексу, не по 2GIS — просто серая стрелка указывала прямо.

—Можно музыку? — спросил Данил, чтобы нарушить тишину.
—Нельзя, — ответил водитель. Голос был теперь другой — будто несколько человек говорили одновременно.

За окном Москва плыла странно. Тверская вдруг стала односторонней в обратную сторону, машины ехали задом наперёд, но никто не сигналил. Светофоры горели всеми тремя цветами сразу. На рекламных экранах вместо роликов — лица. Те самые, кого Данил видел сегодня за столом: толстый крипто-миллионер из Дубая, девочка-инфлюенсер с пустыми глазами, старик в дорогом костюме, который проиграл нефтяную вышку. Все они смотрели прямо на него и улыбались одинаково — слишком широко.
Данил достал телефон — ноль процентов, но экран внезапно загорелся сам. На нём было одно сообщение от неизвестного номера: «Ты уже заплатил».

Он посмотрел на водителя. Тот снял капюшон. Лица не было. Только пустота, в которой медленно вращались купюры — сторублёвые, новые, хрустящие, с квадригой Аполлона. Они кружились, как рыбы в аквариуме. Данил смотрел в эту пустоту, и ужасный ответ пришёл сам, прозвучав у него в голове голосом, который был его собственным, только старше на сто лет.

—Я - коллекционер. Ты мне должен больше, чем думаешь.
Машина свернула с МКАД в никуда. Дорога кончилась, асфальт превратился в серый пепел. Впереди было поле, усеянное старыми такси, каретами, фаэтонами и колясками. Сотни серых машин, ландо и линеек стояли рядами, как на кладбище. В каждой — силуэт за рулём. Никто не выходил.

Данил закричал, бил в стекло — оно не разбивалось. Достал сторублёвку, чтобы выбросить в окно, но купюра прилипла к ладони, впилась, как пиявка. Кожа под ней стала серой. Последнее, что он увидел, — водитель повернулся полностью. Вместо лица — экран телефона. На нём бегущая строка: «Поездка завершена. Оплата принята».

Утром на углу Кузнецкого и Рождественки нашли труп Данила Соколова и у бокового входа в здание московского международного торгового банка его рюкзак. Телефон был разряжен, но в кармане лежала одна-единственная купюра в сто рублей, абсолютно новая. На ней вместо квадриги Аполлона — его лицо с открытыми, но ничего не видящими глазами. Судмедэксперт в морге подписал заключение: «Смерть от передозировки мефедроном».

С тех пор среди водителей такси «Яндекс» и «Убер» ходит слух: если ночью на Кузнецком или Рождественке кто-то заказывает машину и в комментарии пишет просто «100», заявка висит секунду — и исчезает. Приезжает серая Skoda без номеров. Никто не отменяет заказ, и никто не возвращается.
А в Москве среди нумизматов до сих пор ходят новые сторублёвые купюры 2024 года выпуска. Их нигде не принимают и говорят, что они холодные даже в жару. И если положить такую купюру в карман и выйти ночью на Столешников — можно услышать звук приближающейся машины. Тихий. Без номеров. Неторопливый.