Прокол-1

Что же делать и как быть? Эти вопросы вновь и вновь возникали в его голове, словно острые шипы, впивающиеся в сознание. Несмотря на солидный возраст — за пятьдесят, — в его голове по-прежнему царил полный хаос. Парадокс: с годами желанная ясность так и не пришла к нему, а напротив — разобраться в собственных переживаниях становилось всё труднее.

Особенно мучительным оставался «женский» вопрос — эта извечная головоломка, которую он никак не мог разгадать. Всё перепуталось: кто был в его жизни вчера, кто появился сегодня, с кем он действительно хотел быть, а кого лишь мимолётно приметил. Имена, лица, обстоятельства — всё сливалось в пёстрый калейдоскоп, из которого невозможно было выделить главное.

В последнее время его интересы и увлечения менялись с пугающей частотой. Он ловил себя на мысли, что готов увлечься очередной студенткой — остроумной, яркой, полной жизни. В её глазах он видел отражение собственной молодости, которой так не хватало сейчас. Но постоянно останавливал себя: флирт с ученицами — это безответственно и впоследствии наказуемо...

Он понимал: пора взять себя в руки. На него смотрят люди — коллеги, студенты, друзья. От него ждут зрелости и взвешенных поступков. Он уже не юноша, витающий в облаках, а взрослый мужчина, чья жизнь — должна многим служить абсолютным примером.

Но как совместить эту необходимость быть «образцом» с внутренней неразберихой? Как найти баланс между желанием жить полной жизнью и обязанностью соответствовать ожиданиям окружающих? Эти вопросы оставались без ответа, продолжая угнетать его душу.

Вадим Петрович Рубцов — доцент, ведущий преподаватель кафедры рисунка в Институте изобразительных искусств. Уже много лет трудился на этом поприще, и прежде его вполне устраивала сложившаяся жизнь: стабильная работа, устоявшийся распорядок, семья. Сложившаяся из многих показателей комфортная жизнь, а что ещё надо?

В студенческих группах Вадима Петровича всегда было немало девушек, но раньше он воспринимал их исключительно как учениц — профессиональный взгляд художника не задерживался на женских прелестях.

Всё изменилось в последнее время. Рухнул невидимый барьер: теперь он невольно отмечал каждую студентку, оценивал её внешность, ловил себя на самых непристойных мыслях, которые так мешали ему работать.

Вадим Петрович — человек семейный. Жена, взрослые дети, многолетняя совместная жизнь… Но именно эта стабильность, некогда утешавшая его, теперь начала тяготить. Внутренний контроль, годами удерживавший его в рамках приличий, дал сбой. Он осознавал абсурдность происходящего: зрелый мужчина, уважаемый преподаватель, вдруг превратился в человека, который не мог отвести взгляд от изгибах в фигурах его новых учениц.

Это состояние одновременно будоражило и раздражало преподавателя. С одной стороны — ощущение молодости, всплеск эмоций, иллюзия второй весны. С другой — стыд, тревога, понимание, что он ступает на опасный путь. Вадим Петрович отчётливо понимал: нужно остановиться. Но какая-то необъяснимая сила, словно некая центрифуга, продолжала выталкивать его из устоявшейся жизни — к новым мимолетным впечатлениям, к опасным фантазиям на этот счёт.

В минуты отчаяния он задумывался о походе в церковь. Может, свечка, поставленная перед иконой, крестное знамение, произнесённая молитва — всё это поможет обрести утраченное равновесие? Но тут же приходил трезвый, болезненный вывод: чтобы обратиться к Богу за помощью, нужно прежде всего верить. А в его душе — лишь растерянность и пустота, никакой духовной опоры. Он даже не знал, с чего начать этот путь: с покаяния? с поиска веры? с честного разговора с самим собой?
 
После окончания института Вадима пригласили работать на кафедру рисунка, и он провёл на ней большую часть своей жизни. Его карьера развивалась стремительно, но первая же серьёзная ошибка — интимная связь с молодой натурщицей — поставила крест на его будущем.

Инна, натурщица с выразительными формами и дерзким взглядом, не стала долго молчать. С едва скрываемым восторгом она рассказывала знакомым, как «чудесно» провела время на упругом диване в мастерской Рубцова. Её повествование изобиловало деталями: она с упоением описывала его «мощный торс», «ласковые руки», которые, по её словам, «нежно изучали её тело». Не забывала упомянуть и приятные мелочи: чай с пряниками, заботливо приготовленный преподавателем, и — что особенно бросалось в глаза — явно завышенный гонорар за сеанс.

Слух разлетелся по институту с поразительной скоростью. Казалось, будто именно мастерская Рубцова стала эпицентром аморальности, хотя на деле в стенах учебного заведения происходило немало событий, достойных отдельного романа. Однако те истории оставались за кулисами — их хранили как драгоценные секреты, не вынося на публику. А здесь всё стало известно мгновенно, словно кто-то намеренно распускал   сплетни по институту.

Что и побудило Инну к такой откровенности? Был ли это спонтанный порыв, желание похвастаться или тщательно продуманный ход? Возможно, за её словами стоял чей-то негласный приказ, чей-то расчётливый интерес? А может, она просто стремилась утвердить себя, используя имя уважаемого преподавателя как пропуск в мир внимания и значимости?

Вопросы оставались без ответов, но последствия были очевидны: репутация Вадима Петровича оказалась под ударом, а атмосфера в институте накалилась. История, начавшаяся как мимолетное увлечение, превратилась в публичный скандал, чьи отголоски звучали довольно долго.

Виновником сложившейся ситуации, разумеется, объявили Рубцова. Администрации требовался наглядный пример — крайняя фигура, на которой можно продемонстрировать решительную борьбу за нравственность в коллективе. Отчитаться о проделанной работе было куда важнее поиска истинных причин произошедшего.

Шумиха поднялась нешуточная. Волна сплетен и пересудов докатилась и до жены Вадима Петровича, которая до того момента пребывала в блаженном неведении.

Сначала она отказывалась верить услышанному — история казалась абсурдной, недостойной даже обсуждения. Но по мере того как детали складывались в цельную картину, внутри нарастала неприятие мужа. В порыве гнева она твёрдо решила подать на развод.

Однако подруги, собравшись на экстренную «консультацию», оперативно вмешались:

— Да ты что, Валя! Такие мужчины, как Рубцов, на дороге не валяются, — увещевала одна.

— Ну сорвался немного, с кем не бывает? — вторила другая. — Мужик он и есть мужик. Одноклеточный, одним словом. Таких беречь надо.

— Ты подумай сама: целый день в мастерской пахать с голой натурщицей! — подхватила третья. — К концу дня так измотаешься — выть от усталости начнёшь. А тут ещё дома жена пилит: почему поздно пришёл, почему от него духами воняет, да и сам под хмельком?

Эти аргументы, приправленные сочувственными вздохами и многозначительными взглядами, постепенно охладили её пыл. Развод был отложен, но осадок остался — горький, едкий, разъедающий изнутри.

Теперь каждый вечер превращался в минное поле: настороженные взгляды при его возвращении; принюхивания к одежде в поисках улик; саркастические вопросы о «переутомлении на работе».

Вадим Петрович чувствовал, как между ним и женой растёт невидимая стена. Былые тёплые разговоры сменились натянутыми репликами, а ночные объятия — холодным соприкосновением тел. Он понимал: даже если скандал утихнет, шрамы от него останутся навсегда.

Валентина установила слежку за мужем. Совершала внеплановые набеги на мастерскую. Она словно внештатный разведчик, засылаемый на вражескую территорию. Жена выстраивала визиты спонтанно, рассчитывая застать Вадима Петровича врасплох, но всякий раз её миссия терпела фиаско.

Казалось, незримый разведчик заблаговременно предупреждал Рубцова о её появлении. К моменту прихода Валентины в мастерской царил безупречный порядок: ни смятой бумаги, ни забытой вещи, ни малейшего следа того, что здесь происходило за закрытыми дверями.

Сам Вадим Петрович неизменно представал перед женой свежим, достаточно бодрым, с той особой, почти демонстративной безмятежностью, которая говорила: «Мне нечего скрывать». Ученики сидели на местах, сосредоточенно работая над эскизами. Натурщица позировала в одежде, её поза была строго регламентирована учебной программой. Всё выглядело донельзя благопристойно.

Валентина бродила по мастерской, вглядываясь в детали, принюхиваясь к запахам, пытаясь уловить хоть малейший признак неблагополучия. Но тщетно. Ничто не вызывало подозрений, ничто не давало повода для упрёков. Разочарованная, она покидала помещение, оставляя мужа наедине с учениками.

Со временем эти «инспекционные» обходы утратили смысл. Жена осознала: её визиты давно не являются сюрпризом. В мастерской всегда были готовы к её появлению — словно к визиту высокопоставленного проверяющего. Постепенно она прекратила подобные вылазки.

Ученики, впрочем, не упускали случая поддеть её. Завидев Валентину, они перешёптывались и бросали вслед насмешливые взгляды, обмениваясь репликами вроде: «Опять потеряла чувство реальности?» или «Думает, мы тут без неё не разберёмся». И всё это происходило на глазах Рубцова — но он не делал ни малейших замечаний, будто подобная вольность была в порядке вещей. Его нейтралитет читался как молчаливое одобрение.

Конечно, возможности для вольных поступков вне мастерской были ограничены. Институт — не место для откровенных интриг. Если уж завязывалось какое-то знакомство, дальше неизбежно вставал вопрос: куда вести? В мастерскую? Но там всегда могли оказаться ученики. Домой? Квартира редко могла служить местом пристанища.

Единственной отдушиной становились летние месяцы, когда Валентина уезжала на дачу. Тогда квартира превращалась в свободное пространство — территорию, где Вадим Петрович мог наконец почувствовать себя вне надзора, вне правил, вне бесконечных проверок. Но эти редкие периоды свободы лишь подчёркивали томительную ограниченность его повседневной жизни.

                (продолжение следует))