Глава 25. Новая работа

На следующий день после окончательного переезда из Ростова, Петька купил в киоске местную газету. Надо было искать работу, чтобы не объедать потом, когда он истратит все деньги, бабушку-пенсионерку.

    Он бегло просмотрел объявления на последней странице. Итак, работа... Требуются... Дворник, сторож за три тысячи рублей, кондитер - женщина, «Орифлейм», «Фаберлик», секретарь - девушка от 18 до 20, юристконсульт, желательно без опыта работы - ага, это чтобы на него все свои оферы списать, промоутеры от 15 до 65 лет, мерчендайзер - интересно, чем таковой занимается? «В дворники, что ли, податься? – подумал Петька. - Ага... Бригадный метод работы. То есть - пашешь и за себя, и за тех, кто на сегодня в дупелину пьяный валяется...»

   Ниже, в разделе «разное», он вдруг наткнулся на объявление следующего содержания:

   «В ДК требуется преподаватель йоги. Срочно!»

 «А - что? Алик как раз недавно напоминал мне про наши семинары... Да и вообще, если подумать, я помню и йогические позы и разные типы дыхания... А после бытности моей котом - гибкость у меня и вовсе повышенная...»

  Он посидел, подумал ещё немного.

    «Дай-ка, попробую что-нибудь из йоги прямо сейчас изобразить», - решил он, наконец. Благо, бабушка была сейчас не в «комнате», а возилась на «кухне» - то есть, за загородкой и через занавеску.
 
    Петька тотчас себя проверил. Постелил на пол одеяло. Легко сделал "берёзку" - как выражаются по-русски, имея в виду сарвангасану, затем перешёл на "мостик", потом запросто стал на руки - и с этой стойки перешёл на "позу павлина", а следом - на "скорпиона". Снова сделал мостик - уже из позиции стоя...

    «Однако! Действительно в йоги, что ли, податься? Если это – реальное объявление, - подумал Петька. - Вдруг, получится? Кажется, что и во сне недавно было что-то на эту тему: там я  был  йогом или монахом, и жил в китайском монастыре… Надо, в общем, попробовать, что ли».

Петька подошёл к старому бабушкиному зеркалу; внимательно и придирчиво оглядел себя.

   «Побреюсь завтра налысо. Под ноль… Если начинать с нуля, значит - с нуля», - так решил он почему-то, и вышел в магазин, а заодно – ещё и просто прогуляться по городу.


                * * *

     Встретились они случайно. Петька шёл по улице – а к нему подскочила девушка, на несколько лет моложе его, вцепилась сзади в плечи - и даже приобняла. А потом чуть отодвинулась:
   - Привет, Петя! Это ведь ты?
   - Да, - ответил он.
   - Не узнаешь меня, что ли?
    Петька растерянно пожал плечами.
    - А, никто меня не узнает, как я из Израиля назад вернулась. Я – Герда! Теперь узнал?
    - Боже мой, действительно Герда! Как ты... повзрослела! И как там Израиль? Древние стены, и тихий свет от них струится, как говорят. Святой город. Стена Плача… Завидую.
    - Да что там, эта Стена Плача! Стенка как стенка. Была там с друзьями. Пива до того напились, что мне срочно в туалет захотелось – сил нет, как. А там есть только мужской, в ближайшем пространстве. Вот, я туда и сбегала. Скандалу было – еле ноги унесли. Женщина в мужском туалете! Хоть не поймали нас – и то ладно. Всё потом перекрыли – искали, кто пробрался. Еле удалось смыться.
    - Ну, ты даёшь… Такой город, а ты… А пустыню видела? Всегда хотел увидеть пустыню, когда рассвет, и как там солнце встаёт. И Землю Обетованную, кровью политую, полынную и пахнущую травами. Земля там, должно быть, особая…
    - Да ну, земля как земля. Были мы в той пустыне. Выезжали как-то в холмы, за город. Только песок и камни вокруг: чего там смотреть? Ещё и жарко. Мы водку там пили. А у меня тогда как раз ностальгия была, по русским берёзкам.

     ...Вот оно, «племя младое, незнакомое»... Кому-то священная земля, Стена Плача... Не дотянуться, не прикоснуться, хоть одним глазком бы увидеть... А потом - до боли, на всю жизнь воспоминаний... Другим человеком можно стать. А тут... Всё равно, где бы они ни были - лишь туалеты, водка да русские берёзки, которых и нет тут вовсе... И - совсем ничего ни за душой, ни в сердце. Ни от земли обетованной, ни от неземной красоты пейзажей, ни от творений рук человеческих... Да что с людьми такое происходит? Что-то... Просто страшное. До мурашек. До озноба ночного, кладбищенского...
    - По каким берёзкам, Гердочка? Нет у нас в городе никаких берёзок. Ну, может, где-то и есть. Посадил одну кто-нибудь у себя под окном. Но, особо я здесь их как-то не замечал. В центре, к примеру – только каштаны и растут.
    - Да это же я – так, образно. Домой тогда просто захотелось.
    - Потому и уехала?
    - Почему уехала – рассказывать не буду. Скверная вышла история. А ты чем занимаешься? Из Ростова снова сюда перебрался, что ли?
    - Да. У меня бабушка старенькая, одна тут живёт.
    - Понятно. А работаешь где?
    - Пока нигде.
    - Сочувствую. Я тоже. Хотела свою музыкальную группу создать – да, похоже, что не с кем. Остепенились все старые знакомые. Нашла, правда, пару парнишек, совсем молодых и зелёных. Со странными наклонностями: «Нирвана», Фредди Меркьюри и суицид… Такой замес в голове у них. Слушай, я сейчас к матери иду – она журналист, в газете «Частная лавочка». Это - в центре. Там среди наборщиков текучка страшная – возможно, и сейчас кто ушёл, ты спроси. Может, тебя возьмут. Работа как работа. На компе текст умеешь набирать?
    - Да кто ж не умеет?
    - Ну вот. Только, на скорости надо. А верстать быстро научишься. Я не могу там работать – у меня зрение ни к черту, совсем село.
    И они пошли в центр. В том смысле, что на Московскую: ведь они и без того были в самом центре... По дороге разговор не клеился вовсе, и Петька вновь предался раздумьям. Пройти, впрочем, нужно было совсем немного.
    В редакции «Частной лавочки», в не слишком большой комнатке, было накурено так, что хоть вешай топор. За столом сидела редактор, Марина Черкасская. На неплохом, мягком кресле; но, для неё это было не слишком удобное кресло: её понизили, поскольку ещё недавно она возглавляла городское телевидение.
   - Привет, Герда. А это кто? – спросила она, отрываясь от бумаг.
   - Так. Друг мой.
   - Хорошо, проходите, присаживайтесь. Что надо другу? – посмотрела она весело. Один глаз у Черкасской почему-то всё время то ли подмигивал, то ли дёргался.
   - Да вот, спросить зашёл, по её совету: у вас тут поработать нельзя? Наборщиком, например…
  - Как вас зовут?
    - Пётр.
    - Знаете что, Пётр, мы вас будем иметь в виду, но пока что положение крайне сложное: нас всех в любой момент прикрыть могут. Мы дорого городу обходимся, а финансирование сокращают. Вот, и мы потихоньку вынуждены сокращать своих работников. Редеют наши ряды. Времена нынче тяжёлые. Но, вы присаживайтесь, гостями будете.
    - У Жени Хворостова, старого кадра нашего – День Рождения. Чай  сейчас будем пить, - подскочила поближе к ним дама с кучерявыми пергидрольными волосами и сигаретой между пальцами. – Её мамашка, - и она кивнула в сторону Герды,  – тоже сейчас явится. Да вот и она, и Женя! Нонночка, что это?
    - Это? Наш тортик. О! Привет, дочь. Садитесь – никаких отговорок! Сейчас ещё и Лера Кондрюкова подъедет, из «Вечернего городка», - сообщила только что вошедшая Нонна.
   - Да, мы с ней, почитай, подругами заделались… Хотя она и с конкурирующей фирмы, так сказать. А знаете, как мы с ней познакомились? Рассказать? – спросила Черкасская.
   - Как? - спросил Женя Хворостов, который зашёл сюда вместе с Нонной, матерью Герды. У Жени было доброе, полное лицо и приятная улыбка.
   - Давно это было. Я училась в Ростове, жила в общежитии. Была лихой активисткой-комсомолкой с длинной косой и множеством общественных обязанностей. Совершали мы рейд по комнатам, чтобы всё строго было: в одиннадцать – отбой, и никаких гостей. И, представляете, заходим к Валерии – а там даже комната не заперта, и… Вытащили, в общем, её прямо из постели, где она пребывала со своим будущим мужем. Он как раз к ней пришёл, а расписаны они тогда ещё не были. Вот так мы с ней и познакомились…
    - Пикантно! Но, я не представляю тебя в такой протокольной роли, - заявила Нонна, мама Герды, вполне симпатичная и весёлая женщина в полосатой майке и накинутой прямо на неё сверху кожаной куртке, такой для неё широкой, будто с чужого плеча.
    - Всё течёт, всё меняется, - философски заметил Женя. – Я вот… Диджеем теперь на вечринках и праздниках подрабатываю.
    - Что ж, мило, - хихикнула кучерявая. – А с православием как же?
    - С православием – всё так же. И с казачеством. От этого я никуда не делся. Торт резать?
    - Сейчас ещё Юра, фотограф, должен придти. Он город снимает, пока снег не растаял.
    - А мы ему оставим, - сказала Черкасская. – Режь!
    Пошли тосты и пожелания. Денег побольше, не болеть и удачи. Если бы все тосты всегда исполнялись, всё и у всех было бы всегда просто в шоколаде.
    - Что-то, скучно мы живём в последнее время, - сказала Черкасская.
   - Лучше помолчи! А то, не дай бог, начнётся веселье! Чур меня, чур! – воскликнул Хворостов.
    - Скучно-скучно, ага. Помнишь, Марина, как у вас, в «Мелиораторе» - ну, была раньше такая газетёнка, при сельскохозяйственном вузе: был раньше такой вуз, - начала было Нонна.
    - Помню – помню, хорошее было название: «Мели, оратор!» - пафосно воскликнул Женя.
    - Мы все именно там карьеру свою журналистскую  начинали: я, Нонна, Марина, - вздохнула пергидрольная дама. – Там постоянно были гости, они сами заметки к нам несли. Обсуждения были, критика, споры до хрипа, в дыму сигарет… До ночи засиживались – номер готовили.
   - Да, а сейчас – тишь да гладь, божья благодать, не ходит к нам никто. Потому, что не нужны мы никому. Зато, семейные мы все. И вроде бы, жизнь удалась. Не то, что у некоторых… Тех, многих, что к вам клеились и заметки к нам приносили. И  нет уже их, и тех из нас нет, кто был посмелее, талантливей да побойчей. И… не хватает будто чего-то. Умерло всё, вместе с ними. И даже, воздух будто уже не такой, - поддержал её Женя Хворостов.
   Петька ускользнул незаметно, потихоньку. Вышел на свежий воздух. Город вновь заметало.

                * * *
    Он пошёл домой, по дороге размышляя о странной и даже страшной судьбе провинциальной интеллигенции. О ней он в целом был почему-то наслышан: и гораздо больше, чем о культурной жизни Ростова. Так повелось: по окончании вуза, он здесь в основном бывал только наездами, но то один что-нибудь расскажет, то - другой. И всё это довольно чётко складывалось в единую картинку, как из пазлов.
 В целом, эта картинка была не слишком весёлой. Конечно, уничтожения посредством репрессий и убийств этого «слоя» не было, как после революции. Но... Именно люди творческих профессий стали в первую очередь, более всего, не нужны в так называемое постсоветское и постперестроечное время. Выживали их чисто материально, полностью лишая средств существования. Оказалось, никакого насилия над людьми и не нужно вовсе. Сами перемрут. Всё гораздо проще. Уничтожить можно, просто лишив работы. И убить, если и не физически, то как мыслящую единицу.
     Были в этом городке поэты? Были. Заслуженные «поэты Дона», которые ездили в Ростов и печатались в каком-то важном журнале, который  никто и никогда не читал. Они продвинулись в своей среде уже слишком давно. А были – и так называемые «новые» поэты. Они, впрочем, никогда так себя не называли, в отличие от «новых» художников. И даже постоянного объединения не имели, иногда сбиваясь в группы для проведения того или иного мероприятия. Кто-то выступал вместе с бардами, перемежая их песни своими стихами, кто-то – в подвальчике Видко, а большинство просто осваивали «Стихи.ру» на просторах интернета – у кого он был, конечно, или же – просто писали и вовсе в стол. В целом, «поэтить» было абсолютно бессмысленно, к тому же и некогда: ещё и работать где-то надо было, и вряд ли головой. Скорее - метлой или шваброй. А невостребованный труд перестаёт существовать. Поскольку, перестаёт существовать его носитель.
    Что касается художников, то некогда возникла в городе их волна «Другие художники», или «Новые художники». Она объединяла тех, кого не приняли в «академисты»: то есть, в среду тех художников города, которые продолжали существовать в пределах соцреализма. Эти реалисты, по существу, сплотились вокруг да около художественной школы. Впрочем, волна  «других» и «новых» постепенно сходила на нет. Эти художники, в конце концов, передрались между собой на почве «ты не правильно пишешь природу» и тому подобном. А некоторые, как всегда – изначально так и не вписались ни в прокрустово ложе соцреализма, ни в понятия «новых». В большинстве своём, одиночками были или приехавшие в этот город недавно, или – самоучки; «старички» отсеивали их из своего круга, так как пришлые учились не у них, а «другие» - к себе не принимали одиночек за их академизм, слишком большую «правильность» и отсутствие склонности к авангардизму, или же просто за их нелюбовь к «вместе выпить». Одиночкам не светили выставки вкупе с другими – что было бы пробить легче; оставалось разве что прорываться к «персоналке».
    Музыкантов же в городке практически не было. В том смысле, что никаких групп, ансамблей и объединений вовсе не существовало. Были барды и единичные музыканты и музыкантши, которые изредка, на каких-либо вечерах, играли классику.
    Но, только что Петька совершил экскурсию, которая напомнила ему тему «другие журналисты»… Когда-то в городе существовала практически только одна городская газета: «Знамя». Разное это было знамя: то труда, то коммуны, то трудящихся. В ней печатались новости Белого Дома: так назывался в народе Атаманский дворец, где размещалось правительство города, его администрация. Это старинное, дореволюционное здание располагалось в самом центре: на пересечении Платовского и Московской, за сквером, в котором некогда стоял вождь пролетариата, рукой указывающий на угловой магазин, где, кроме прочего, продавали портвейн и всегда стояла очередь за продуктами. Ленина снесли, и на его месте установили реконструированного Платова. И газета «Знамя» тихо скисла. Зато, как грибы, повырастали новые: «Вечерний городок», «Частная лавочка», «Городские вести» - жестоко конкурирующие между собой. Одна из них даже переросла в местное телевидение, освоив новую аппаратуру и возможности.   
    Поначалу, началась журналистская эйфория: писали про тюрьму, про морг, про всяческие нарушения, про разбитые дороги, про забытых стариков в домах престарелых и несчастных инвалидов. Царствовала свобода соревнования, кто у кого перехватит актуальную и острую тему. Были и странички литературные: с рассказами и стихами местных авторов. Газеты даже стали читать…
     Но, скоро сказка сказывается, не скоро газета верстается; долго ли, коротко – но эта волна схлынула. Началось всё исподволь, незаметно. Шажок за шажком. Была окупаемость, был кураж, и даже вдохновение журналистов посещало, но…
     Вначале их всех пригласили на «конференцию для прессы». И даже не мэр города: а так, какой-то местный предприниматель, весьма успешный, который как раз, главным образом, клал асфальт и отвечал за те самые, ругаемые местными журналистами, дороги. Предприниматель – миллионер, по фамилии Рудченко, назначил всем журналистам города добровольную встречу на нейтральной территории: в старинном здании городской центральной библиотеки. Собрал их всехв зале с колоннами и паркетом. Прибыли туда представители от каждой газеты: а вдруг, что интересное им предложат? Во всяком случае, на заметку материала хватит...
     Вместе с Рудченко почему-то явился заместитель мэра, классический новый русский, в классическом малиновом пиджаке, с золотой цепью на шее в палец толщиной и с девушкой на высоких каблуках, лет пятнадцати – шестнадцати, под ручку.
     Рудченко всех газетчиков приветствовал ехидно: «Здравствуйте, представители четвёртой власти!» Всё его выступление, в котором превозносился мэр города и говорилось о том, какой он сам, Рудченко, замечательный руководитель и как много он сделал для города, и прочее бла-бла-бла, сводилось к одному: вы, мол, все мастаки критиковать, а мы, в отличие от вас, делаем дело и делаем деньги. Если подойдёте конструктивно – будем с вами сотрудничать. Подскажем, как подправить и актуализировать ваши материалы. И поможем: как не помочь материально хорошим людям?
     Конечно, редакторы газет почесали репу и решили, что взаимодействие взаимовыгодно. Не слишком скоро, постепенно, одна - две оставшиеся, выжившие в городе газеты перебрались под крыло к новой администрации, а их редакторы – зачастили в Атаманский дворец на планёрку.
     Судьба прессы была решена: их ждала судьба «Знамени»: достойная замена новыми кадрами подобной ниши. Сели на бюджетное – или какое ещё там – обеспечение… И теперь даже коммунистическое «Знамя» смотрелось на общегородском фоне самой честной газетой. Со старой литературной страничкой, стихами школьников и материалом краеведов. Зато, без статей Рудченко и советов, как следует правильно проголосовать.
     Подведя итог своим не совсем здравым размышлениям, Петька решил, что в несчастные и забитые ряды так называемой творческой интеллигенции, да иже с ними,  ему в будущем соваться не стоит. Гнилое это дело.  И потому, одна ему оставалась служебная карьера: точно, в йоги податься.
                * * *
Назавтра Петька, с утра побрив голову налысо и одев по этой причине чёрную вязаную шапочку - чтобы голова не мёрзла, ближе к вечеру: в заявленное в объявлении время, - шёл по заснеженному городу. Дело в том, что в объявлении был указан не только телефон, но и домашний адрес. Поскольку телефона у Петьки и вовсе не было, то он пошёл прямо по указанному адресу, даже без предварительного звонка. Было сказано: обращаться после семнадцати часов. Вот, он и собирался обратиться.

   Дом оказался довольно длинной сталинкой, выстроенной углом и с кодовым замком на подъезде. Во дворе играли дети - радостно лепили снеговика, играли в снежки.

   - Мальчик, какой код в этом подъезде? - спросил Петька у одного из пацанов, лет семи, пронёсшегося только что мимо него.

   - А вы - к кому? - важно спросил тот.

   - Я - по объявлению, - серьёзно ответил Петька, показав в газете подчёркнутый ручкой адрес.

  - Пойдёмте, я вам наберу, - сказал мальчуган важно - и, подойдя и немного повозившись, набрал нужную комбинацию цифр. Дверной замок клацнул, и дверь слегка приоткрылась.

    Петька понял, что малец запомнил не сами цифры, а их визуальное расположение.

    - Спасибо. А сколько сейчас времени - не подскажешь? - спросил у мальчика Петька, ведь у него не было ни часов, ни сотового.

   - Пять рублей двадцать копеек, - ответил мальчик, посмотрев на небо и с трудом найдя тусклое пятно поворачивающего к заходу солнца, которое едва пробивалось через блёклую пелену облаков.

   - Чего? - не понял Петька.

   - То есть... Пять часов, двадцать минут, - исправился мальчик. - Приблизительно.

  "Ну и молодёжь пошла! Часы и минуты измеряют рублями и копейками! Однако, зато смотрят при этом… всё же, на светило, - подумал Петька и рассмеялся.


                * * *

     Дверь ему открыл так же, как и Петька, гладко выбритый налысо, мужчина в спортивных штанах и чёрной футболке. На вид ему было лет сорок.

     - Я - по объявлению, - промямлил Петька.

     - Вижу, - ответил ему незнакомец, пробуравив его колючим взглядом, - заходи.

  Петька наспех разулся в коридоре, снял куртку и вязаную шапочку и хотел проследовать дальше - к дверям комнаты, гостеприимно приоткрытым незнакомцем.

   - Стоп! - остановил его тот, - Обуй те тапки. Они у меня - гостевые. Вот теперь - проходи.

     В комнате, со сплошняком пригнанными друг к другу книжными стеллажами по всем четырём стенам - что было сделано, видимо, на заказ, - не было более ничего, кроме ковра на полу и вписанного в специально отведённое для него место, заключённое между полок с книгами, телевизора.

    - А теперь - снимай тапки и показывай всё, что ты можешь, - сказал лысый незнакомец, жестом приглашая Петьку "на ковёр".

   Петька изобразил перед ним примерно то же, что проделывал вчера, будучи дома.

Вскоре наблюдающий за ним сказал:

     - Стоп! В следующий раз - за дыханием получше следи. А ещё, книг почитай - чтобы теоретически подковаться. Но в целом, ты мне подходишь. На семинары по йоге  ездил?

    - Да. Но - увы, давно уже, - ответил Петька.

- Это - не важно. Тело всё помнит. Дай  пять, - и они хлопнули ладонь о ладонь. - Как тебя зовут?

   - Пётр.

     - А меня - Семён. И, между прочим, Семёнович. Хороши мы с тобой - йоги, называется! Да? - и он захохотал. - Звучит: йог Семён Семёнович из третьего подъезда? Или - йог Петька! Прям - как в анекдоте - про Петьку и Василия Ивановича.

  Петька слабо хихикнул.

    - А ты - не тусуйся, парень! Не боги горшки обжигают! И кто, если не мы, будет править людям спины? И - души? Врачи, что ли? Да они и сами еле живы. Вся медицина - на ладан дышит. Или, быть может, к нам йоги из Гималаев приедут, или Шри Свами какой-нибудь из Индии? А им - что, больше заняться нечем? - и тут Семён Семёнович вдруг резко присел  и с лёгкостью завернул ноги в лотос.

    Петька, чтобы не подкачать, сел напротив и тоже завернул ноги подобным образом, так же сев  в полный лотос. Ноги слегка побаливали - но это было вполне терпимо.

   - Итак, я не справляюсь один. У меня несколько точек по городу стало: в центре и на посёлках. И потому, некоторые занятия за меня будешь проводить ты. Побываешь сперва на паре занятий каждой из моих групп, будешь следовать моим методам и предписаниям. Я тебя всем своим ученикам представлю. Самое главное - это то, что пластика у тебя просто отличная. С дыхалкой только поработать надо: а я тебя потренирую. Теории ты  начитаешься, у меня масса книг по йоге. Сделай вдох! Задержка. Вы-ыдох - медленно! А ещё - людей надо ВИДЕТЬ. Но этого сразу не добьёшься: только со временем оно приходит.

    Так вот… Залы - снимаем. Аренду - платим. Остальные деньги - кроме подоходного и отдаваемого за то, что нас никто не трогает - идут нам с тобой. Люди сейчас небогатые - и много мы с них не берём. Но на пропитание и поездки по семинарам, думаю, нам хватать будет. Поначалу буду тебе платить треть от нашего общего заработка, а себе - оставлять две трети. Как главный инструктор. Раскрутишься, вникнешь - будем делить доход по-братски, или же - ты от меня отпочкуешься, поделим "паству", и ты заведёшь свою школу. Это уж как получится. Но, впрочем, я планирую полное сотрудничество. А если на тебя начнутся наезды на тему: «Да кто ты такой? А вот мы знаем человека - он кандидат эзотерических наук растрындяйного вуза за Уралом» - направляй таких ко мне. Как самому отшивать - со временем тоже научишься. Примерно так: «Вам бумажка нужна? Вот и валите в свой растрындяйный вуз. А я - просто учу людей делать... вот... так», - и с этими словами, Семён Семёнович, взяв одну свою ногу из положения "лотос", с лёгкостью заложил её себе за шею.

    - И, если ваш кандидат эзотерических наук сделает точно так же – то честь ему и хвала, а если нет - пускай проваливает! А то - мало того, что высшую школу превратили в сборище музейных экспонатов с липовыми бумажками, так ещё - даже в йогу сунулись. Якобы «эзотерических» вузов - настрогали. Дипломов. Повесьте их теперь на стену - и любуйтесь. А мы с Петькой - будем гнуться. И спины людям на место ставить… Так? Тебя это устраивает?

- Конечно! Вполне, - ответил Петька.

    - Тогда - пойдём на кухню. Чай пить. С баранками.
 
    На кухне Семён Семёнович сразу же поставил на плиту чайник со свистком и сел за стол, кивнув Петьке на табурет у окна: присаживайся, мол. Но, на тот белый табурет у батареи сразу же, опередив Петьку, заскочил важный белый кот с серыми пятнами. Петька его погладил, и кот старательно вытянул голову и замурчал.

    - Гляди ж ты! И Петроний тебя своим признал! Он ведь от большинства незнакомцев под стол прячется. За это - тоже тебе плюсик в моих глазах. Животные - они людей чувствуют...

   «Вот бы никогда не подумал, что когда-нибудь стану... Преподавателем йоги», - присев на белый табурет и взяв на руки кота, подумал Петька, с удовольствием потягивая вполне "йогический" чаёк - зелёный, без сахара, но вприкуску с баранками и сухофруктами.