Чисто английская история

Глава 1 Всё как обычно

Двадцать второго июня 1893 года Средиземное море у берегов Триполи дышало зноем и покоем, совершенно не предвещая беды. Солнце стояло в зените, заливая ослепительным светом синюю гладь, по которой с имперским величием двигалась британская эскадра. Это был не просто флот; это была демонстрация могущества, стальной кулак королевы Виктории, закованный в броню и ощетинившийся орудиями, способными стереть с лица земли любой прибрежный город. Одиннадцать вымпелов — восемь броненосцев и три крейсера — шли двумя идеальными кильватерными колоннами, разрезая воду форштевнями с точностью часового механизма. Дым из труб поднимался вертикально вверх, растворяясь в раскаленном небе Леванта, а на полированных палубах, несмотря на удушающую жару, царил безупречный порядок.

Во главе правой колонны шел флагман — броненосец «Виктория». Это был левиафан водоизмещением в десять тысяч тонн, гордость морской инженерии, несущий на своем борту вице-адмирала сэра Джорджа Трайона. Фигура адмирала, стоявшего на кормовом мостике, казалась такой же монументальной и несокрушимой, как и сам корабль. Трайон был легендой, тактическим гением, чье слово на флоте приравнивалось к божественному откровению, а авторитет давил на подчиненных тяжелее, чем атмосферный столб. Он славился своей любовью к сложным, рискованным маневрам, требующим от капитанов ювелирной точности и мгновенной реакции, но именно эта гениальность, сплавленная с авторитарным характером, сегодня готовила сцену для абсурдной трагедии.

Адмирал задумал эффектный финал для дневного перехода. Эскадра должна была стать на якорь на рейде Триполи, но Трайон не желал банального подхода. В его голове созрел план геометрически красивого, но смертельно опасного разворота. Две колонны кораблей, идущие параллельным курсом, должны были одновременно повернуть навстречу друг другу на 180 градусов, двигаясь внутрь строя, чтобы затем, описав полные циркуляции, лечь на обратный курс и подойти к якорной стоянке в идеальном строю фронта.

Проблема заключалась в одной цифре. Расстояние между колоннами составляло всего шесть кабельтовых — тысячу двести ярдов. Однако суммарный диаметр циркуляции двух флагманских броненосцев — «Виктории» и «Кемпердауна», возглавлявшего левую колонну, — даже при самых крутых поворотах руля превышал это расстояние. Математика была неумолима: для выполнения такого маневра требовалось минимум две тысячи ярдов. При шести кабельтовых корабли были обречены встретиться в одной точке пространства.

Но когда Трайон озвучил свое решение штабным офицерам, ни один из них не посмел указать на ошибку. Навигатор, чьей прямой обязанностью было предупредить об опасности, промолчал, подавленный волей командующего. Капитан флагмана, опытный моряк, лишь щелкнул каблуками. Дисциплина в Королевском флоте была религией, а адмирал — ее первосвященником, чьи догматы не подлежали сомнению, даже если они противоречили законам физики.

На мачтах «Виктории» взвились сигнальные флаги. Разноцветные куски материи, трепещущие на ветру, передавали приказ всей эскадре: «Второй дивизии изменить курс последовательно на 16 румбов, поворачивая на правый борт. Первой дивизии изменить курс последовательно на 16 румбов, поворачивая на левый борт».

На мостике «Кемпердауна», идущего во главе левой колонны, контр-адмирал Маркхэм прочитал сигнал и замер в недоумении. Он видел расстояние. Он знал тактико-технические характеристики своего корабля и корабля Трайона. В его уме мгновенно сложилась картина неизбежного столкновения. Приказ был не просто ошибочным, он был самоубийственным. Логика, здравый смысл и инстинкт самосохранения кричали о том, что выполнять его нельзя.

Однако на флоте существовал другой инстинкт, выработанный веками муштры, — инстинкт повиновения. Маркхэм колебался. Он задержал подтверждение сигнала, оставив флаги на «Кемпердауне» приспущенными, что на языке флота означало «сигнал виден, но не понят». Это была робкая, почти невидимая попытка бунта, немая просьба передумать, перепроверить, одуматься.

Реакция Трайона была мгновенной и язвительной. С флагмана семафором передали короткий, уничижительный вопрос: «Чего вы ждете?». Этот упрек, брошенный на глазах у всей эскадры, сломил волю контр-адмирала окончательно. Маркхэм решил, что Трайон, этот великий тактик, наверняка задумал что-то, чего он, Маркхэм, просто не может понять своим ограниченным умом. Возможно, адмирал планирует сложный маневр с огибанием, возможно, он сам возьмет шире. Вера в непогрешимость начальства победила законы геометрии.

Флаги на «Кемпердауне» взлетели до места. Сигнал был подтвержден. Механизм катастрофы был запущен.

В 15:30 рули обоих броненосцев были переложены на борт. Два стальных гиганта, каждый весом в десять тысяч тонн, начали медленно, величественно отворачивать носы друг к другу. Вода за кормой вскипала белой пеной, машины работали, толкая корабли навстречу судьбе.

С каждой секундой расстояние между ними сокращалось. Сначала это выглядело как красивый, слаженный танец. Носовые части кораблей описывали дуги, сближаясь с пугающей быстротой. Офицеры на мостиках обоих судов стояли, вцепившись в поручни, и с ужасом наблюдали, как пространство между броненосцами тает. Тишина на мостиках стала оглушительной. Никто не смел открыть рот. Все видели, что корабли идут на пересекающихся курсах, что радиусы их поворотов пересекаются, но инерция дисциплины была сильнее инерции стали.

Трайон стоял на мостике «Виктории», глядя на приближающийся «Кемпердаун». В какой-то момент выражение его лица изменилось. Самоуверенность сменилась недоумением, а затем — холодным осознанием. Он понял. Он увидел, что шесть кабельтовых — это слишком мало. Что он ошибся. Что он, сэр Джордж Трайон, своими руками создал ситуацию, из которой нет выхода. Но было уже поздно. Десятки тысяч тонн металла, разогнанные паровыми машинами, невозможно остановить мгновенно.

Громада «Кемпердауна» надвигалась, заполняя собой весь горизонт. Его острый форштевень, оснащенный подводным тараном — страшным оружием, предназначенным для пробивания вражеской брони, — теперь был нацелен в борт собственного флагмана. Люди на палубах замерли, парализованные абсурдностью происходящего. В мирное время, при идеальной видимости, в спокойном море два лучших корабля флота шли на таран друг друга по прямому приказу командующего.

Геометрия замкнулась. Расчеты оказались верны, но это была верность палача. «Кемпердаун» был уже не кораблем, а гигантским снарядом, и до удара оставались считанные секунды.


Глава 2. Стальной поцелуй

Момент столкновения не был мгновенным, как выстрел; это было замедленное, мучительное слияние двух колоссов, растянутое во времени, словно сама реальность сопротивлялась происходящему абсурду. Острый нос «Кемпердауна», усиленный массивным стальным тараном, врезался в правый борт «Виктории» чуть позади якорных клюзов. Звук удара был ужасающим — это был не грохот взрыва, а пронзительный, визжащий скрежет разрываемого металла, стон лопающихся заклепок и хруст тикового настила палубы, смешанный с глухим, утробным гулом, идущим из самых недр корабля.

Таран вошел в тело флагмана легко, как нож в масло, пробив тонкую обшивку, сокрушив шпангоуты и ворвавшись в угольные ямы и кают-компанию старшин. Десятки тонн стали, набравшие инерцию, продолжали движение, вспарывая внутренности «Виктории» на глубину девяти футов. Корабли сцепились в смертельном объятии, застыв на несколько секунд в неестественной, гротескной позе, словно два борца, один из которых нанес подлый удар другому.

На мостике «Виктории» царило оцепенение. Адмирал Трайон, виновник этой катастрофы, стоял неподвижно, его лицо посерело, но он не произнес ни слова. Его поведение в эти минуты казалось окружающим не просто странным, а пугающе отстраненным, словно он наблюдал за происходящим не как участник, а как зритель в театре. Когда капитан Бурк, командир флагмана, бросился к переговорным трубам, чтобы отдать приказ о закрытии водонепроницаемых дверей, Трайон лишь слегка повернул голову, но его взгляд оставался пустым. В его молчании читалось не столько потрясение, сколько фатальное смирение с чудовищностью собственной ошибки.

Тем временем на «Кемпердауне» машины заработали полный назад. Это было инстинктивное действие, попытка отпрянуть от содеянного, но оно стало роковым для «Виктории». Таран, который до этого момента закупоривал пробоину, словно пробка, медленно вышел из раны.

В ту же секунду в открывшуюся дыру, площадью более ста квадратных футов, хлынуло Средиземное море. Рев воды заглушил команды офицеров. Поток был такой силы, что сбивал с ног людей в нижних отсеках, крушил переборки и мебель. Ситуацию усугубляла жара: из-за зноя многие водонепроницаемые двери и люки на нижних палубах были открыты для вентиляции, и теперь эта халатность, помноженная на внезапность, превратила корабль в решето.

«Виктория» содрогнулась и начала крениться на правый борт. Сначала медленно, едва заметно, но с каждой секундой угол наклона увеличивался. Вода заполняла носовые отсеки, утягивая нос корабля вниз. Броненосец, еще минуту назад бывший символом незыблемости, терял остойчивость с пугающей быстротой.

Внизу, в машинном отделении и кочегарках, разыгрывалась трагедия, скрытая от глаз тех, кто был на палубе. Люди, работавшие у топок и механизмов, оказались в ловушке. Вода, смешанная с угольной пылью и маслом, врывалась в отсеки, гася топки, вызывая выбросы пара. Темнота, крики, шипение остывающего металла — ад спустился в трюмы «Виктории». Но приказа покинуть посты не поступало. Дисциплина держала людей у механизмов до последнего, пока вода не сомкнулась над их головами.

На верхней палубе поведение Трайона становилось все более сюрреалистичным. Вместо того чтобы немедленно объявить эвакуацию, он отдал приказ, который в данной ситуации граничил с безумием. Видя, что соседние корабли эскадры начали спускать шлюпки, готовясь к спасению экипажа флагмана, адмирал семафором передал сигнал: «Аннулировать отправку шлюпок». Он все еще верил — или заставлял себя верить, — что «Викторию» можно спасти, что водонепроницаемые переборки выдержат, что корабль дотянет до мелководья. Этот жест гордыни и отрицания реальности стоил жизни сотням моряков. Шлюпки других кораблей вернулись на места, потеряв драгоценные минуты.

Крен достиг двадцати градусов. Ходить по палубе стало невозможно. Люди катились к правому борту, хватаясь за леера, орудия, вентиляционные трубы. Стройные ряды матросов, выстроенных на палубе по тревоге, рассыпались. Началась паника, сдерживаемая лишь голосом старшего офицера, который, стоя по колено в воде, продолжал отдавать команды, пытаясь организовать борьбу за живучесть, уже проигранную в момент удара.

Нос броненосца погрузился в воду по самые якорные клюзы. Вода начала заливать бак, проникая через клюзы внутрь, ускоряя затопление. Корма начала подниматься. Гигантский корабль вставал на дыбы, готовясь к своему последнему погружению.

Трайон оставался на мостике. Он не пытался спастись, не искал спасательный жилет. Он стоял, вцепившись в поручень, и смотрел, как вода подбирается к его ногам. В его позе была какая-то жуткая торжественность, словно он принимал парад собственной гибели. Рядом с ним стоял его штаб, офицеры, которые не смели покинуть адмирала без приказа, и этот приказ так и не прозвучал.

«Виктория» умирала. Стальной колосс, созданный для того, чтобы выдерживать попадания снарядов, оказался беззащитен перед простой геометрической ошибкой и человеческим упрямством. Прошло всего десять минут с момента столкновения, но судьба корабля была решена. Он больше не принадлежал флоту Ее Величества; он принадлежал гравитации и морю. Стон металла, скручиваемого чудовищным давлением, перекрыл все звуки, став погребальным звоном по флагману.


Глава 3. Винты в небе

Последние минуты «Виктории» напоминали кошмарный сон, в котором законы физики и здравого смысла были вывернуты наизнанку. Крен достиг критической отметки. Палуба, усыпанная людьми, превратилась в отвесную скользкую стену. Те, кто не успел прыгнуть за борт, срывались вниз, кувыркаясь и ударяясь о надстройки, орудийные башни и шлюпбалки, превращаясь в бесформенные куклы еще до того, как коснуться воды.

И тут произошло самое страшное и сюрреалистичное. Броненосец, потеряв остойчивость, резко лег на правый борт, а затем перевернулся килем вверх. Огромное, красное от сурика днище корабля показалось из воды, похожее на спину доисторического морского чудовища, всплывшего подышать. Но это было не просто всплытие.

Корма корабля продолжала подниматься в небо, и из воды показались гигантские бронзовые винты. И они вращались.

Машины «Виктории» все еще работали. Пар продолжал поступать в цилиндры, кочегары и механики, запертые в стальном гробу, продолжали выполнять свой долг до последней секунды, не зная, что их усилия превращают гибель судна в мясорубку. Огромные лопасти винтов, каждый диаметром в несколько метров, молотили воздух, а затем, по мере погружения носа, начали рубить воду, создавая чудовищный водоворот, в который затягивало людей, барахтающихся у кормы.

Это была сцена из дантова ада. Вращающиеся винты, сверкающие на солнце, рассекали тела, ломали обломки шлюпок, вспенивали воду, окрашивая её в красный цвет. Грохот работающих механизмов, смешанный с криками людей и шипением пара, вырывающегося из лопнувших труб, создавал какофонию безумия.

А на мостике, который теперь находился под водой, разыгрывался последний акт драмы адмирала Трайона. Согласно свидетельствам выживших, в тот момент, когда вода захлестнула его, он не пытался плыть. Он оставался на своем посту, прямой и неподвижный, словно ожидая, что море расступится перед его авторитетом. Но самым жутким было не это.

Рядом с ним, в воде, оказался его верный слуга, мичман Ланьон. Ланьон, преданный своему адмиралу до фанатизма, пытался помочь Трайону, протягивая ему руку. Но адмирал оттолкнул её. Жестом, полным высокомерия и странного, неуместного спокойствия, он дал понять, что помощь ему не нужна. В этом жесте было что-то гротескное, почти комическое: человек, который только что утопил собственный флагман и погубил сотни людей, отказывался от спасения, словно отвергал плохо поданный бокал вина.

«Виктория» уходила под воду вертикально, носом вниз, как гигантский дротик, брошенный с небес. Воздух, вытесняемый из отсеков, вырывался наружу с ревом, взрывая палубы. И в этот момент, когда корма с вращающимися винтами стояла перпендикулярно горизонту, произошло нечто, превратившее трагедию в фарс.

Один из матросов, сидевший верхом на киле перевернутого корабля (он каким-то чудом удержался там), вдруг достал из кармана нож. В этой ситуации, когда мир рушился, когда вокруг гибли товарищи, его охватила абсурдная идея: спасти флаг. Он начал пилить фал, на котором висел адмиральский вымпел, уже ушедший под воду. Он пилил его с остервенением безумца, словно спасение куска мокрой ткани могло отменить катастрофу.

Корабль дернулся в последний раз. Раздался глухой подземный взрыв — это взорвались котлы, встретившись с ледяной водой. Столб пара, пепла и обломков взлетел в небо, накрыв собой место гибели.

«Виктория» исчезла.

На поверхности осталось огромное масляное пятно, обломки дерева и сотни голов, качающихся на волнах. Наступила тишина. Абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь плеском воды.

Адмирал Трайон не всплыл. Он ушел на дно вместе со своим кораблем, став вечным пленником собственной ошибки. Говорят, что перед тем, как вода накрыла его с головой, он произнес фразу, которая стала эпитафией его карьере и жизни. Фразу, полную горечи и запоздалого прозрения, но сказанную с той же невозмутимостью, с какой он отдавал роковой приказ. «Это целиком моя вина».

Но фарс на этом не закончился. Когда спасательные шлюпки с других кораблей (которые все-таки были спущены, несмотря на запрет) подошли к месту крушения, они увидели странную картину. Среди обломков плавал попугай адмирала, большая зеленая птица, чудом выбравшаяся из затопленной каюты. Попугай сидел на куске мачты и, нахохлившись, повторял одну и ту же фразу, которую, видимо, часто слышал от своего хозяина: «Какой дурак! Какой дурак!».

Эта птица, выкрикивающая оскорбления над могилой трехсот пятидесяти восьми моряков, стала финальным аккордом в симфонии абсурда. Эра слепого повиновения, эра викторианской надменности и веры в непогрешимость начальства закончилась под крики попугая и шум вращающихся винтов, уходящих в бездну. Море сомкнулось, скрыв под собой стального гиганта и его странного, страшного капитана, оставив живым лишь горький урок: даже боги в адмиральских погонах могут ошибаться, но плата за их ошибки всегда взимается человеческими жизнями.