Лукоморье

Няня, послушай-ка, что мне ночью привиделось.

Будто поехал я в бричке к лукоморью.

И увидел, что в небе две птицы кружат. А это и не птицы вовсе, няня, а два человека. Колдун и богатырь.

Я как закричал во всю глотку: «Ил Салабимович! Са-ла- би- мы-ыч!»

Старый колдун повернулся ко мне и руками показывает, мол, одному спускаться или двоим.

«Оба давайте!»

Спустились. С неба-то. Богатырь ругается так, что даже трава скручивается.

«Ил Салабимыч,— говорю колдуну, — присядь, разговор есть. А этот пусть помолчит пока».

Чернокнижник усмехнулся в усы, и воин взмыл сажени на три над коляской. И повис, будто его за пояс кто-то держал.

— Салабимыч, как поживаешь?

— Холодно, дорогой. Борода лэдэнэет.

— Так ведь осень на дворе. Давай до весны поживи в Казани? Или в Еревани.

— А этого? — колдун кивнул на витязя.

— Богатыря с собой возьми. Ты не возражай, ты послушай. Он мужик неплохой, хоть с виду дурачок. По хозяйству поможет -- дрова нарубить, воды принести. И царевну с собачкой возьмите, ладно?

Салабимыч выпучил глаза:

— С волком?

— С волком, с собачкой — какая разница? Ратник тебе на балалайке сыграет, девушка споет и спляшет. Соглашайся, а? Мне царевну домой нельзя: жена, понимаешь. А весной ты её снова в темницу, отыграешься за все капризы. По рукам?

— Алэксандр Сэргэич, а в чем подвох?

— Все по-честному. Отдохнёшь дома, за девицей присмотришь. Ну что, по рукам?

— Будь по-твоему.

 Колдун исчез вместе с богатырём, словно облачко растаяло. Где-то вдалеке взвизгнул женский голос. И опять вокруг стало тихо.


Поехали мы к заливу. Издалека увидали могучий дуб на берегу. А нам к нему и надо было.

Я пешком добрался до дерева и приметил на ветке русалку. Она расчесывала свои зеленоватые волосы.

— Маланья!..

Няня всплеснула руками:

— Это почему же русалку зовут как нашу стряпуху? Свят-свят-свят, не случилось бы худа!

— Да уж так приснилось. Ну, слушай дальше! Я этой девке-то и говорю:

—Привет, Маланья. Кота не видала?

— Да здесь где-то шастает.

— Барсик! Кис-кис- кис! Барсик!

Здоровенный кот вдруг спрыгнул мне на плечи. Замурлыкал, заластился.

— Барсик, красавчик, как живешь? — почесал котишке за ухом. — Не мёрзнешь?

— Мр-р, у меня шуба богатая, пухом подбитая, мр-р.

— Барсик, а как бы мне дядьку морского вызвать?

— Мр-р, ты цепью златой позвени, он и выйдет.

 
А цепь на дубе навита тяжеленная! Кое-как раскачал и позвякал. Зашумели воды, заволновались, и на берег вышел крепкий старик в чешуйчатых латах. Вода с них ручьями стекала.

— Александру Сергеичу наше почтение, — пробасил он.

— Здорово, Черномор, — говорю ему. — Не возьмёшь ли русалку на зимовку?

— Не, нам нельзя. Тридцать парней и одна девка. Не возьму.

Няня хихикнула в ладошку: «Далеко ли до греха!»

Ну и куда же нам Малашку деть? А Барсик отвечает: «К Яге в баню, конечно!»


И тут бабка в ступе явилась — не запылилась.

— Доброго здоровья, Яга!

— И тебе не хворать, касатик.

— Бабуся, а я тебе шаль привёз. Теплую. Косточки свои согреешь.

— Ой, хитёр, — голос у Яги грубый, скрипучий. — Говори, чего надо.

— Возьми к себе в баню русалку? Поживет у тебя до весны в чане, а там выпустишь. Жалко девчонку, зимой пропадёт.

— Небось, твой драный кот — ведьма ткнула когтистым пальцем мне в грудь — научил к бабушке подселять всяких беспутных-то?

Из-под крылатки возмущенный голос промявкал: «Я не драный! Я, может, к холодам линяю!» Я поприжал рукой кота, и тот замолк.

— Ягуся, так берешь Маланью?

— До ледохода, — как отрезала колдунья, накидывая шаль на плечи.

— Вот спасибо тебе, добрая бабушка.

Старая ведьма хмыкнула на мои слова, развернула ступу и подлетела к ветке, где все так же расчесывала волосы бледная нечисть. Яга махнула костлявыми пальцами, и русалка оказалась рядом с ней в ступе. Чаша поднялась выше дерева и растаяла в поднебесье.

 
Вдруг, няня, все вокруг потемнело, загрохотало. Я уже хотел просыпаться — страшно же! — но сразу стало как было. Передо мной стоял скелет в бархатном плаще и с черной короной на черепушке.

— А! Кощей! Вот удача. На ловца и зверь бежит.

— Испугался?

— Есть такое дело, молодец. Слушай, Кощей, зима на носу — дуб листья сбрасывает. Твой секретный ларец уже виден, мало ли что.

Бессмертный сразу нашел глазами высокий сук, на котором поблескивал угол хрустальной шкатулки.

— Н-да, пора. Господин поэт, прошу вас по-дружески кое-что сохранить для меня. В апреле заберу.

— А что такое?

— Э…хм… вещички.

— Любопытно. Давай, сохраню, конечно.

Кащей из-под полы своего черного плаща достал сундук. Погладил его по краю, и тот открылся. Сколько там было золота и драгоценных каменьев — не сосчитать.

Чародей повернул волшебное кольцо на пальце, и сокровище превратилось в груду жухлых дубовых листьев. По щелчку Бессмертного сундук захлопнулся, а хрустальный ларчик с ветки опустился прямо на его крышку.

Кощей снял с шеи серебряный ключик, вставил в замочную скважину и покрутил пару раз. Раздалась мелодия, какая бывает в музыкальных шкатулках, и ларчик откинул верх. Внутри оказался не живой заяц, как в сказках-то говорят, а еще один коробок. А зайчик на нем вырезан хитроумными узорами. Вдруг этот белячок стриганул ушами, створки коробка раздвинулись в разные стороны, и под ними показалась филигранная фигурка утки. Кощей дотронулся до спинки птицы. Уточка развалилась надвое, и на солнце ярко заблестел золотой орешек.

— Прощайте, сударь, до весны. Зайду потом за … вещичками, — откланялся скелет, опять повернув волшебное кольцо. Каркнула ворона, и тут же Бессмертный обратился в жёлудь, который юркнул в яйцо. Утка закрыла золото серебряным кружевом и спряталась в коробок.

Няня отхлебнула чаю и покачала головой.

— А ларец, — продолжил я рассказ, — превратился в последнее звено золотой цепи, на которой он висел.

Только Кощей спрятался, кот заерзал у меня за пазухой.

— Барсик, пойдешь ко мне домой? Арина Родионовна молока тебе нальет, — няня при этих словах улыбнулась и погрозила мне пальцем. — Сказки новые расскажет. У нас дома печка, тепло.

— А мыши?

— И мыши есть. Будешь их по ночам ловить. Царская жизнь.

— Уговорил, — мурлыка потерся головой и фальшиво вздохнул: — Эх, не прогадать бы!

Я обернулся. Цепь, будто толстая золотая змея, заползала в огромное дупло на дубе.

Хотел было сесть в коляску, тут Никита меня и разбудил.

— Так Вы, душа моя Александр Сергеевич, все свои фигуры пристроили. Это по-христиански, добро.

Няня, ласково глядя на Пушкина, допивала чай из любимой кружки. А смуглый непоседа уже натягивал сапоги.

В комнату, принюхиваясь, осторожно зашел чей-то кот.