Всеправославный музей

            Всеправославный музей.
             История о несостоявшемся проекте.

После собора, посвященного 1000 – летию христианст-ва на Руси, в монастыре Троице-Сергиевой Лавре священ-ноначалие решило организовать музей Православия. В сте-нах монастыря на тот момент уже существовало два музея: Государственный историко-художественный Загорский му-зей (ГИХЗм) и Церковно-археологический кабинет при Мо-сковской Духовной Академии (ЦАК). Если первый музей был полностью государственным учреждением и подчинял-ся Министерству культуры, то другой музей сохранил свою структуру еще от дореволюционных Древлехранилищ, и содержался за счет Духовной Академии. Но эти музеи не были собственно музеями Троице-Сергиевой Лавры — монастыря. У старинной обители, имеющей почти 700 лет истории, — своего музея, как такового, не было. И вот, самому монастырю, первому по значимости и славе среди русских монастырей такая ситуация показалась несправедливой. В то время в стране затевалась «перестройка» — и монастырь захотел, воспользовавшись ситуацией в политике СССР, вернуть церкви хотя бы часть ее территории и святынь, которыми владела Церковь до 1917 года. А помочь  выполнить эту задачу должна была организация музея именно в стенах монастыря Троице-Сергиевой Лавры.
Так совпало, что в это самое время я пришел в Гефси-манский скит, являющимся подворьем монастыря. Одно-временно я продолжал работать в музее Абрамцево, что располагался в 15 километрах от Лавры. Мне было около пятидесяти лет, я был полон надежд и сил, желал стать на-стоящим монахом по древнему образцу, но жил, так сказать, на четыре дома — в Москве, вместе со старенькой мамой, в Гефсиманском скиту в качестве послушника, в абрамцевском музее, совмещая должность реставратора и зам. директора по научной работе, а так же преподавателем реставрации икон при Иконописной школы Московской Духовной академии. У меня совершенно не было свободного времени, я постоянно находился или на работе, или на послушании, или в разъездах. И хотя под вечер у меня глаза закрывались сами собой, и я еле-еле мог стоять на ногах, я был доволен. Мне казалось, что такая напряженная жизнь, полная нагрузками и разными поручениями должна украшать мужчину моего возраста, и я брался за всё, что мне предлагали…
И вот однажды меня вызвал к себе Наместник мона-стыря Лавры, тогда еще архимандрит, отец Феогност (ныне митрополит), и предложил участвовать в создании право-славного музея. Я, не раздумывая, согласился, только по-просил не переводить меня окончательно в Лаврский мона-стырь из Гефсиманского скита. Я только-только сжился с братией скита, по-дружески сошелся с отцом Феофилактом, скитоначальником Гефсиманской обители, был под обаянием его харизматической личности, поэтому боялся пуститься в новое плавание без только что обретенного руководителя. Отцу Феогносту моя просьба понравилась, и он благословил включить отца Феофилакта также в группу участников создания православного музея. «Вдвоем вы быстрее добьетесь успехов!» — заключил отец наместник и назначил нам явиться в ближайшее время. Замечу, что когда на совете «старцев Лавры» стало известно, что я работаю в музее заместителем директора — эта информация сыграла решающую роль в вопросе о принятии меня в число послушников монастыря. Отец Феогност тогда даже выразился высоким слогом: «Господь Сам к нам посылает нужных работников…»


                *   *   *

Но когда я сообщил отцу Феофилакту о решении наме-стника, отца Феогноста, я с удивлением не обнаружил на лице моего руководителя никакой радости. Наоборот, о. Ф. стал предельно  строг и заставил меня тщательно переска-зать весь разговор с наместником, не упуская ни слова. «Тут, конечно, не без промысла…» — сделал он свое за-ключение. Значительно позднее я догадался, что я препод-нес своему любимому батюшке «подарок наоборот». Он во-все не рвался в бой  создавать Православный музей, про се-бя считая эту идею фикцией, но послушание есть послуша-ние, и мы через несколько дней вдвоем предстали пред оча-ми отца Феогноста.
Следует хотя бы коротко рассказать об отце Феогносте (Гузикове). Этот монах прославился тем, что дольше всех  управлял Троице-Сергиевой Лаврой. Больше него монасты-рем управляли только сам преподобный Сергий Радонеж-ский, основатель обители, и преподобный Антоний (Медве-дев)
В юности он подвизался на горах Кавказа, мечтая стать отшельником, по примеру кавказских анахоретов времён Советской власти. Но Господь уготовал ему другую стезю. Попав в Троице-Сергиеву Лавру о. Феогност становится монахом, затем пройдя все ступени священства, назначается наместником Лавры. В 2002 году стал первым епископом-наместником Троице-Сергиевой лавры за всю её историю.    А  За усердное служение Церкви 16 мая 2021 года патриархом Кириллом возведён в сан митрополита[16].
Был «душою» идеи создания Православного музея.

Итак, мы предстали перед строгим взором наместника Лавры. Если кто считал отца Феофилакта грозным и стро-гим, то по сравнению с отцом Феогностом, грозность и строгость этого батюшки, нужно было множить на два. Тут только отец Феогност обратил внимание отца Феофилакта, что у его послушника рваный подрясник и замызганный подтеками от свечей. Уже на другой день я сиял в новейшем подряснике, новой скуфейке и с новыми четками. Но одновременно с тем я  получил указание носить новое облачение только в пределах Лавры, а в скиту использовать старое облачение.
Тем временем, события перестройки в стране привели к тому, что монастырь начал возвращать себе здания, территорию и часть икон, которые во время Советской власти передали Загорскому музею. Процесс возвращения оказался весьма болезненным и склочным, дело осложнилось скандалами, открытыми выступлениями и бесконечными спорами. Даже дошло  до того, что сотрудники музея соорудили плакаты и вышли на демонстрацию в защиту своих угодий. Война между музеем и монастырем приобрела острейший характер. Никто не хотел уступать ни пяди земли, тем более возвращать иконы и другие святыни Церкви.
Но еще почти 100 лет назад, накануне революции в царской России поняли, что создание музея при Церкви имеет первостепенное значение:  «См.  О необходимости предоставления церковно-археологическим музеям возмож-но лучшего и удобного помещения для хранения памятни-ков церковной старины…»*
(Богословский Вестник. 1913. Т. 1. № 2. Церковно-археологические музеи на предварительном съезде деятелей музеев в Москве в 1912 году).
Итак, отец Феофилакт был официально включен в со-став группы, создающих будущий православный музей, од-нако это совсем не означало, что он тотчас загорелся жела-нием участвовать или помогать работе этой группы. Скажу больше, более прохладного отношения к нашему делу, я не встречал ни в ком из участников нашей группы. Может-быть, некоторым монахом не нравилась такая затея с музе-ем, но они это внешне скрывали. О. Феофилакт даже внеш-не не скрывал своего неодобрения этим послушанием. Во-первых, он почти не появлялся на постоянных совещаниях, которые проводились еженедельно по поводу благоустрой-ства помещений для будущего музея, во-вторых, он совсем не интересовался проблемами, которые постоянно мне при-ходилось решать самому. А кто я такой был в монастыре и с какими полномочиями? — Новенький послушник из даль-него скита, слова которого не имели никакого веса в  древ-нейшем и всеми почитаемом монастыре. Как говорили опытные лаврские монахи, — чтобы к тебе прислушались в монастыре – ты должен прожить здесь не меньше двадцати лет, а статус у тебя должен быть не ниже архимандрита…
Решить простую задачу, как например – замаскировать толстый, безобразно заметный черный резиновый кабель, нагло пересекающий весь потолок — надо было обегать все монастырские службы, чтобы согласовать – как-нибудь уб-рать этот кабель. А когда, спустя несколько недель, выяснилось, что убрать этот кабель никоем образом нельзя, то единственным решением этой задачи оказалось — надо «штробить»* (долбить) потолок, чтобы скрыть кабель в об-разовавшуюся канавку в потолке. Но чтобы штробить пото-лок в архитектурном памятнике 17 века надо было согласо-вывать этот вопрос с архитектурным надзором, а это – ещё такая волокита, с которой лучше не связываться! И пока во-прос об одном единственном кабеле тонул в согласованиях и обсуждениях в море инстанций — финал этой истории терялся и предавался забвению… Наконец, в результате всяческих действий и уловок, согласование получено, и вот, спустя пару месяцев, пришли рабочие, которые начали штробить потолок, потом пришли электрики, которые упрятали кабель в канавку — а после них пришли маляры, которые замазали на потолке жуткий шов, — и после всех этих операций выяснялось, что надо заново белить весь потолок… На все это ушел не один месяц… И таких проблем на каждом шагу создания музея на пустом месте был не один десяток.
Когда, наконец, пришло решение на уровне правитель-ства России — вернуть монастырю здания, которые занимал государственный краеведческий музей в Лавре, а сам бывший Загорский музей выселить за пределы территории Лавры – тогда  появилось множество освобожденных помещений — и  пришлось заново решать вопрос – где предпочтительно разместить будущий православный музей? Тут оказалось, что многие лаврские службы давно претендуют на то или иное здание. Я как раз присутствовал на совещании, которое проводил архимандрит отец Иеремия, помощник эконома. Итак, было объявлено, что музей надо делать в помещении, которое издревле носило название «Больничные палаты». На что отец Тихон (Барсуков), Главврач монастырской Больницы, попросил слова, а когда получил его — задал вопрос председателю совещания:
— А что, разве нашей Больнице не требуются новые нормальные помещения? Разве само название «Больничные палаты» ни о чем не говорит?
Отец Иеремия попросил не нагнетать обстановку, по-обещав расширение территории больничных служб обсу-дить позднее. Тогда подал голос отец Казначей:
— А как собираются использовать освободившийся Казначейский корпус? — Этот вопрос также тогда остался без ответа. Но он пробудил вопрос отца Келаря, который тут же присутствовал на совещании.
— А как на счет Келарской службы? — послышался голос отца Келаря. «Неужели нам ничего не дадут, для хра-нения облачений и икон? Ведь у нас раньше были Келар-ские палаты!» Так отец Иеремия был поставлен в тупик пе-ред множеством вопросов и проблем — дашь одному по-мещение, другие обидятся, что про них забыли… Не дашь помещение - пойдут жаловаться начальству, отцу Намест-нику, мол, вот, обижают… Забегая далеко вперед, сообщу, что полностью отремонтированные «Больничные палаты» забрал в конце концов для себя сам отец Наместник. А сколько до этого было споров и надежд!…
Пришла весна и вместе с нею пришла новая беда — стена, выходящая на Гульбище* (В древнерусской архитек-туре — крытая галерея, приподнятая над землёй на столбах или аркадах и идущая вокруг всего здания ) в сторону храма преподобных Зосимы и Савватия Соловецких - покрылась мокрой изморосью, которая замерзала по ночам, и свободно протекала днем. Естественно, что справиться с подобной бедой в одиночку я не мог. А мой «помощник», мой руководитель и мой духовный советчик — о. Феофилакт — всеми этими проблемами не интересовался. Когда же я начинал сам рассказывать ему о делах создания музея — отец Феофилакт морщился и умело переводил разговор на другую тему.
Но более всего меня удивил и запомнился его посту-пок, когда мне удалось однажды затянуть его в помещение Больничных Палат, где планировался главный зал будущей экспозиции, и я стал показывать ему эскизы, отец Феофи-лакт вдруг спросил: А что это за доски, что лежат там в уг-лу? – и указал на доски, фанеру и пиломатериалы, остав-шиеся от экспозиции бывшего музея. Мне стало даже не-много обидно, что мой батюшка совершенно не заинтересовался моими эскизами, которым я посвятил не один вечер. Я поведал, что пиломатериалы остались от прежних хозяев Больничных Палат — музейщиков. «Хорошо,- изрек  о. Фиофилакт, - я знаю, как этим распорядиться…»
На другой день из Гефсиманского скита была предпри-нята экспедиция из самых трудоспособных монахов в Лав-ру. Материалы из Больничных Палат были разобраны, упа-кованы в известный Каблучок и успешно доставлены в Скит. Что это было? — конечно, хозяйственная бережли-вость и смекалка, знание того, что никто из лаврского на-чальства об этом не спросит, но ведь я приберегал этот ма-териал для будущей экспозиции, искал каждую досочку, каждую фанерку… Чтобы получить такое количество пи-ломатериала у помощника эконома отца Иеремии, мне было необходимо написать множество заявок, обоснований, согласований и проч… А тут во мгновение ока весь собранный мною запас перекочевал в скит неизвестно для каких нужд! Я был поражен этим поступком батюшки, и затаил в душе обиду, но не за себя, а за будущий православный музей!
Меж тем подтеки на восточной стене не прекращались, даже несмотря на то, что приглашенные рабочие разобрали крышу на гульбище в поисках протечки сверху. Позже выяснилось, что происхождение этой мокроты было не сверху, а снизу. Оказалось, что грунтовые воды в этом месте не нашли себе иного выхода, как подниматься вверх по трещинам в стене. Никто в тот момент в монастыре не знал, как бороться с такой бедой. Поставили две «сушильные пушки», работающие днем и ночью, но ничего не добились  — как только пушки выключали или убирали, так стена опять начинала мокнуть.
Я забыл упомянуть, что в непосредственные начальни-ки по делам музея мне поставили иеромонаха отца Н., заве-дующего в те годы экскурсионной службой Лавры. Отцу Наместнику, очевидно, стало ясно, что меня в монастыре мало кто слушает, уже не говоря о помощи. И чтобы уси-лить мое положение в группе создателей Православного музея, мне приставили в помощь отца Н.  Фактически я ему должен был подчиняться: я послушник, а он – иеромонах. Но мы с ним сумели найти общий язык, и решали возни-кающие вопросы по мере их срочности.  С отцом Н. я встречался почти каждый день, с ним советовался по всем вопросам. Его ко мне прикрепили, когда окончательно ста-ло ясно, что отец Феофилакт не будет участвовать в созда-нии музея. Он-то, как раз, мне и объяснил, что если хочешь, чтобы тебя услышали в Лавре — нужно, по крайней мере, быть игуменом или архимандритом…
Началось самое трудное – подбор экспонатов. Если в музейной среде создание музея должно было последова-тельно пройти через известные этапы: идея – концепция - тематический план – тематико-экспозиционный план – монтажные листы – создание экспозиции,  и каждый  этап принимал Ученый совет, то в нашем случае всё зависело от слов отца наместника. А характер у него был непостоянный. Сегодня он внимательно выслушивал и одобрял одну идею, завтра – совсем другую, на третий день он оказывался не в духе, или занят, или переносил встречу. Почему я это пишу? – могут задать мне вопрос люди, знающие о. Феогноста с другой стороны. Конечно, в церковной среде не принято критиковать священноначалие. Но постоянная смена руководящего состава в Лавре — факт, который столько принес вреда работе… Сегодня – один отец Эконом, завтра - другой, сегодня один отец Казначей, завтра – другой, сегодня один Главный Энергетик, завтра – другой. И так за все время, пока я подвизался в создании Православного музея, состав руководства обновлялся постоянно. Может так оно и надо в монастыре — точно не знаю, но пока договоришься с одним начальником, пока привыкнешь к его особенностям, и начинаешь с ним работать — вдруг бац! Приходит новое лицо и все отношения приходится строить заново…
Я понял, что идти путем, обязательном в мирском об-ществе, как в музее — невозможно, поэтому сразу начал с конца: создавать эскизы готовой экспозиции. Например, на совещании озвучивалось, что можно будет выставить две иконы, по преданию принадлежавшие самому преподобно-му Сергию — вскоре появлялся эскиз, как эти иконы поместить в зале, чтобы можно было к ним «прикладыватся» посетителям. Упоминали, что в ЦАКе хранятся тапочки преподобного Сергия, а в Троицком храме находятся под стеклом деревянные чаши для причастия, которые  держал в руках Сам Преподобный. Подразумевалось, что все эти подлинные предметы можно было бы объединить в одном месте — в главном зале музея Православия. Постепенно музейный состав главного зала новосоздаваемого музея определился. Но этого было слишком мало.  Другой зал, по идее отца Н., можно было посвятить старинному шитью и древним облачениям, которые хранились в монастырской ризнице, но не использовались во время церковных служб, ввиду их ветхости. Еще один зал – отдать иконам и древним книгам… Экспонаты все принадлежали монастырю или Духовной академии, поэтому не надо было ни у кого ничего отбирать или привозить в Лавру на выставку.. Идея посте-пенно обретала реальные очертания. А с помощью эскизов казалась вполне достижимой.
Но подстерегали другие существенные проблемы – ко-торые на то время оказались неразрешимыми. Как в госу-дарственном музее поступают с уникальным и дорого-стоющим экспонатом? — помещают его в специальную витрину, подключенную к сигнализации и тщательно охра-няемую. А как быть с церковными реликвиями, к которым приходящий православный человек захочет приложиться, то есть поцеловать? Значит надо сделать такую витрину или такой аналой, куда можно было бы положить подлинную икону Николая Угодника, глядя на которую, молился сам  преп. Сергий Радонежский. Да надо предусмотреть, чтобы эту икону не повредили целующие ее приходящие люди — поэтому надо положить ее в специальный киот, где бы она сохранялась от множества прикладываний. Да чтобы этот киот сохранял в себе соответствующую температуру и влажность, в которых должны находиться раритеты. А также, чтобы аналой, на котором будет находиться киот с иконой — не колебался, не раскачивался, не сдвигался с места. И этих «чтобы» накапливалось раз от раза все больше и больше. Кончилось тем, что меня послали в командировку в Москву, где разрабатывалась в то время специальная капсула для иконы — Владимирской Богоматери из Третьяковки, для того, чтобы можно было эту икону безопасно выносить во время крестных ходов и для участия в выездных Богослужениях. Я тогда набрал рекламных проспектов фирмы, которая проектировала  «капсулу», а представитель фирмы мне сообщил, что сейчас они, вместе с военными организа-циями разрабатывают такое стекло, которое бы не треснуло, даже если бы на него кинули взрывающуюся гранату. И показал вариант стекла, которое напоминало скорее бутылочное стекло зеленого цвета. Я наивно пробормотал, что за таким стеклом и икону разглядеть трудно. На что мне представитель фирмы назидательно сообщил, что главное — сохранность, а видимость иконы – фактор второстепенный.
Итак, я передал отцу Н. результаты моей командировки – буклеты и рекламные проспекты для музейных витрин, которые в основном закупались за границей. Когда мы выложили всю эту продукцию перед отцом наместником, его заинтересовал вопрос о цене этих «капсул, витрин и киотов» — ? И в ответ — сначала нам пришлось услышать «кряканье», затем хохот священноначальства. Стало ясно, что закупки этого оборудования в ближайшее время ожидать не следует.

                *   *   *

Только спустя много лет, я стал понимать бессмыслен-ность этого предприятия.
В самом деле – зачем собирать в одном месте вещи, имеющие отношение к преподобному Сергию? Его тапочки прекрасно украшают музей Академии, личные иконы хра-нятся  с особым бережением в Ризнице, их выкладывают на аналой по Великим праздникам, а посох и чаши почиют в ногах у раки Преподобного. Только сейчас я вижу собст-венную глупость и азарт, с каким я взялся хлопотать о соз-дании этого Православного музея. Видно во мне тогда еще не «перегорел» научный руководитель абрамцевского му-зея, я готов был свернуть горы, и рыл под собою землю, устраивая в Лавре музей. А кончилось все дело совершенно иначе. По Божьему Промыслу Отца Наместника Лавры сде-лали «содиректором» Ризницы – коллекции лучших икон и облачений, сохранившихся в Загорском музее. Так двойное подчинение Ризницы решило все вопросы — Лавре не надо было тратить деньги на создание нового музея, а Загорско-му музею осталась честь присутствия и часть территории в центре Лавры.

                *   *   *
Человек предполагает, а Господь располагает. Как хо-рошо, что все закончилось таким образом, в общем даже и не особо далеко зайдя. Ведь в наших планах мы собирались создать не больше, не меньше, как Всеправославный музей! Не буду здесь приводить идей, которые посещали головы создателей этого проекта… Я вернулся к полноценным занятиям по преподаванию реставрации икон. Отец Н. также вернулся к руководству экскурсиями в монастыре. Отец Наместник стал сначала содиректором Ризницы, затем епископом Сергиево-Посадским, а сейчас уже и митрополитом… Но до сих пор меня не оставляет в покое мысль — знал или не знал о. Феофилакт о конечной неудачи нашей затеи? Было его нежелание участвовать в этом результатом Провидения или нет?  Увы, теперь его уже не спросишь…