Брошенка

Томка шла по двору, волоча неподъёмную сумку с продуктами, выглядывала своих мальчишек. Нет, не видно. Или дома сидят, или опять убежали куда. Сто раз говорила: со двора ни ногой! У них тут рядом и пруд старый, и стройка, и шоссе, и железная дорога. Нет, всё как об стенку горох.

Завтра первое сентября. Младший, Сашка, пойдёт в первый класс. Старший и средний — во второй. Старший оставался в первом классе на второй год. Как назло, на собрании сказали, что продлёнка для первоклашек будет работать со следующего понедельника. А на этой неделе всего три учебных дня, и будет по три урока. В одиннадцать пятнадцать уже надо идти забирать. Вот на кого это рассчитано? На тех, кто не работает? У кого бабушки есть?

Томка с мужем работают, бабушки тоже. Да и не рвутся они с внуками сидеть. Томка просила подкинуть Сашку на продлёнку к второклассникам — нет, не разрешили. Сказали, с вашими двумя с ума сойдёшь, ещё третьего не хватает. Ладно, она как раз с двадцать пятого числа уволилась со старой работы, а на новую ей только десятого. Сашку встретила из выездного детского сада, у старших закончилась смена в городском летнем лагере. Всё перестирала, купила тетради и прочую канцелярию к школе.  Продержится и первые учебные дни без продлёнки.

Надо бы цветочков Сашке, всё-таки первый класс, все с цветами будут. Но не покупать же! У соседки попросить, у бабы Маши, она у себя под окном цветы разводит. Баба Маша даст. Томка подкидывает ей иногда что-нибудь из продуктов, за лекарствами ходила, когда та болела, с праздниками поздравляет. А старушка не отказывается посидеть часок-другой с ребёнком. Но особенно сближают их нечастые посиделки со сладеньким винцом и задушевными разговорами. Томка вгляделась в пёстрые заросли под стеной дома. Вон, точно, красные и розовые шарики на высоких крепких стеблях, она не знает, как называются. Сейчас и попросить, пока не забыла. Томка вошла в сумрачный подъезд. Под ногами что-то хрустит. Опять ребята грызли кукурузные хлопья, рассыпали по всей лестнице.
Позвонила сначала в квартиру соседки.
- Баб Маш, я на минуточку. Вот, я вам тут…
Достала из сумки пару яблок, четыре морковки.
- Потрёте, салатик сделаете. Витамины.
- Ой, Томочка, вот спасибо! Дай Бог здоровья! Да ты присядь, отдохни! - захлопотала соседка, - опять сумку тащишь. Да оно и понятно — семья, четыре мужика, шутка ли! А то давай, чайку налью, а? Только заварила, свежий, с мятой.
Томка села на табуретку, вытянула гудящие ноги.
- Давайте. Пить, правда, хочу — аж в горле пересохло. От самого метро пешком иду, автобуса нет и нет.
С удовольствием отхлебнула крепкого освежающего чаю.
- Баб Маш, чего попросить хотела… У вас там под окошком цветы, шарики такие, красные…
- Циннии.
- Ну, да. Сашка завтра в первый касс идёт…
- Цветочков ему срезать? В школу? Сейчас, сейчас!..
Баба Маша с готовностью подхватилась, взяла ножницы.
- Ты сиди, чаёк-то пей, вон, конфетки, печенье, бери, а я сейчас!
Вернулась с пятью цинниями на длинных стеблях — три красные, две розовые, серединки жёлтые. Цветы, как гофрированные. Красивые.
- Вот. Пусть Сашенька в школу с букетом идёт. Первый раз в первый класс!
- Спасибо, баб Маш! Ну, пойду, там мои одни дома.
- Так Артём вроде с ними? Я видела, он с час назад в дом заходил.
- Да? Странно… На работе должен быть. Ну, ладно, сейчас узнаю. До свидания.
К себе звонить не стала, открыла ключом. Странно, тихо. Но в коридоре валяются детские сандалии. В ванной шумит вода. Поставила сумку с продуктами к стеночке, прошла с цветами в комнату, откуда доносились голоса. Дети играли на полу в машинки.
- Вы одни?
- Не, папа пришёл. Сказал нам тут играть и не шуметь, - ответил старший, Вовка. - А цветы кому?
- Сашке. Вы в первый класс тоже с цветами шли.
- А я тоже хочу с букетом, - сказал Мишка.
- Во второй класс не обязательно, - отмахнулась Томка.
- А что ты принесла? Мы есть хотим.
- Принесла кое-чего, - подмигнула детям Томка, - сейчас пойду, сумку разберу, поесть приготовлю. Сосиски будете?
- Будем!
- Ура!
- С макаронами!
- И суп погрею.
- Не хочу суп!
- Немножко, по одному половничку. А потом чай с пряниками, сырки глазированные.
- Ура!
- А папа чемоданы взял, - вдруг сказал Сашка, и все замолчали.
- Он сказал, что уходит от нас, - не глядя матери в глаза, подтвердил Вовка.
У Томки обмякло всё тело, задрожали руки, и потемнело в глазах.
- Мам, ты чего?
- Сейчас, сейчас, - прошептала Томка, стряхивая с себя руки детей и силясь встать на ватные ноги. - Как уходит? Куда?..

Из коридора донеслись звуки открывающейся двери ванной, выключателя, затем щелчок замка на входной. Томка вскочила, понеслась, спотыкаясь, упала грудью на дверь, как на крышку гроба, и заголосила-запричитала, барабаня по ней кулаками:
- Артё-ё-ём!.. Артё-ё-ём!..

Затем стала рвать на себя ручку, хотя дверь открывалась наружу, пока тихонько подошедший Вовка не открыл замок. Она выскочила на площадку, размахивая букетом, скатилась вниз по лестнице, вылетела из подъезда и завертела головой во все стороны. Артёма нигде не было видно. За её спиной захлопнулись дверцы лифта, раздался щелчок и тихое гудение. Она бросилась назад, стала лихорадочно тыкать в кнопку, но лифт невозмутимо возносился наверх. Томка задрала голову, прислушиваясь и мысленно считая этажи. Стоп! Точно, шестой! Так он к этой!.. К ней.. к Регинке! Томка побежала вверх по лестнице. С колотящимся сердцем, на подкашивающихся ногах добралась до шестого этажа и уткнулась носом в красивую обитую дверь, преграждавшую вход в тамбур на четыре квартиры. В какой именно живёт Регинка, она не знала, поэтому стала исступлённо звонить во все, стучать кулаками, выкрикивать ругательства и угрозы. Через какое-то время дверь открыл незнакомый пожилой мужчина и, не впуская её, велел прекратить хулиганить и пригрозил вызвать милицию.
- Мне Артёма! Артёма! - кричала Томка и рвалась внутрь, - Артём! Мой муж!
- Почему вы ищете вашего мужа у нас? - удивился мужчина.
- Потому что он к этой… к Регинке! Он у неё!
- Ну, если вы считаете, что он у неё, почему вы не позвонили в её квартиру, а переполошили всех жильцов? У меня, например, вашего мужа точно нет.
- Я звонила! Она не открыла. Только вот… вы.
- Ну, значит, или её нет дома, или она не хочет открывать. Имеет право. А вот вы шуметь и беспокоить соседей права не имеет. Идите домой и ждите, когда муж ваш сам вернётся.
- Он не вернётся, - упавшим голосом сказала Томка.
- Да? Что ж, вполне возможно. Я бы к вам тоже не вернулся. Всего  хорошего. - Сказал мужчина и закрыл дверь.
Томка поплелась вниз. Вошла в квартиру, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной. Из комнаты вышли ребятишки.
- Мам, а есть когда будем?
- Мы есть хотим!
- Сейчас, сейчас…
Больше всего ей хотелось упасть и выть в голос, потому что горе было невыносимым. Артём ушёл. Всё-таки ушёл. Он давно говорил, что уйдёт. Томка боялась, но не верила. Как он уйдёт, когда у них трое детей? Как он может уйти, когда она его так любит? А вот, пожалуйста, ушёл. Ни дети не удержали, ни её любовь. Как же та-а-ак?..
- Ма-а-ам! А Сашка из сумки сырки ест!
- Иду.

Томка — поздний ребёнок лимитчиков, дворничихи и слесаря-сантехника. Она родилась, когда её старший брат уже был женат и жил отдельно, поэтому она его практически не знала. Родители появлению дочки не обрадовались. Только сына вырастили, женили, тут бы пожить, наконец, для себя, так нет, опять всё сначала.

Училась Томка плохо, зато рано созрела, с четырнадцати лет прибилась к компании барачной молодёжи и приобщилась к прелестям взрослой жизни. Выглядела она намного старше своего возраста, курила и выпивала наравне со всеми, поэтому парни, забыв, а многие и не зная, что она малолетка, охотно уединялись с ней на предмет более близкого общения, благо, в их квартале, целиком состоящем из длинных двухэтажных бараков и сараев, мест для этого достаточно, а Томка была на редкость неприхотлива. Родители воспитывали, как могли — ругались, грозились, колотили всем, что попадало под руку, прятали зимние сапоги, отнимали сигареты, не давали денег. Школа поначалу тоже старалась увлечь, вовлечь, заинтересовать, но у Томки уже прочно сформировались другие интересы, и ей ставили тройки, считая дни, когда она, наконец, уже уйдёт.

Так Томка куролесила, переходя из рук в руки, пока не познакомилась с Артёмом и не влюбилась в него без памяти. Ему тоже нравилась доступная беспроблемная Томка, и он с удовольствием проводил с ней время. Их в компании даже стали называть парой и беззлобно подшучивали над Артёмом, продолжая пользоваться по привычке время от времени Томкиной безотказностью.

А  конце восьмого класса выяснилось, что она беременна. Родители были в отчаянии — шо, опять?!. Ну, уж нет! Вот кто заделал, тот пусть и растит, а с них хватит! Томке устроили допрос, и она без колебаний указала на отца — Артём. Тот взвыл не хуже её родителей — как?!. Почему он? Там кто только не перебывал! Остальные ребята, на которых не пало подозрение, похохатывали, хлопали Артёма по плечу и шутили с оттенком сочувствия:
- Кто последний, тот и папа! Ха-ха-ха!..

Хорошо им было веселиться, а Артём пришёл в ужас, когда узнал, что ей нет даже шестнадцати. Томкина мать велела мужу побриться, одеться поприличнее, и они пошли к родителям Артёма с официальным визитом.

Те жили  в другом бараке, получше, у них была не комната, а двухкомнатная квартира. Едва войдя, Томкина мать сразу поняла: интеллигенция, можно не церемониться. В квартире чисто, красиво, много книг. Мать медсестра, отец мастер на заводе. Можно в случае чего пригрозить и месткомом, и профкомом, а возможно, и парткомом. Побоятся, небось, огласки-то. Мать обесчещенной школьницы поставила вопрос ребром:
- Или пусть признаёт ребёнка своим и женится. Любишь кататься, люби и саночки возить. Забирайте Томку с дитём к себе, живите, растите. У нас негде, одна комната, у вас хоромы. Или пишем заявление в милицию, она несовершеннолетняя, скажет, что её согласия не было, и пойдёт ваш Артём по статье, а там таких не любят. И опять же, ребёнка она родит и вам принесёт, нам не надо. Всё равно вам растить. Она, дура, призналась-то поздно, все сроки уж вышли. Сказала бы раньше, и проблемы не было. Заплатили бы нам, конечно, да и всё. А теперь вот такой расклад.  Соблазнил малолетку, так и так отвечать придётся.
- Тут ещё неизвестно, кто кого соблазнил, - возразила неробкая мать Артёма, - вам, мамаша, лучше надо было за дочкой своей следить, а то про неё такое говорят…
- Да? - подбоченясь и прищурив недобро глаза, пошла в наступление Томкина мать, - и что же такое говорят, интересно?
- Говорят, что на вашей дочурке пробы ставить негде, - не дрогнула противная сторона, - и Артём тоже несовершеннолетний, ему всего семнадцать.
- Ладно, чего считаться, - примирительно сказал Томкин отец, - наша говорит, что у них любовь, всё равно не удержать. - Он махнул рукой. - Поженить, да и пусть живут. Дело молодое.
- Опять же, дитё родится, вашему отсрочку от армии дадут.
- Да зачем она, Артём училище заканчивает при отцовом заводе, а там бронь. Оборонка.
- Ну, и так хорошо.
- Надо бы детей послушать. Что они сами хотят.
- Чего их слушать? Чего они хотели, уж всё сделали. А теперь что ж? Томка прямо говорит: Артёма люблю, хочу замуж за него, семью. А уж куда он хочет — к ней под бочок на законных основаниях или в тюрьму, это ему выбирать.
- Но ребёнка в любом случае вам, - напомнила Томкина мать. - Ну, мы пошли. А вы думайте, решайте. Только недолго. А то мы сами всё решим.

Через месяц их расписали. Томка перебралась к Артёму, стали жить в его комнате.  Её родители вздохнули свободно. Слава Богу, и дочь вырастили, замуж выдали. Можно, наконец, пожить для себя, в тишине и покое.

Родители Артёма, наоборот, вздыхали тяжело — совсем ни к чему их сыну этот ранний брак с малолетней шлюшкой, он получает хорошую, перспективную специальность, будет работать на станках с числовым программным управлением, собирается потом поступить в институт, на вечернее или на заочное. А тут жена, ребёнок скоро.  Одни расходы и беспокойство. Какая уж тут учёба? Они не верили, что Томка носит ребёнка от их сына и уже заранее относились к нему не как к внуку, а просто как к расплате за юношескую легкомысленность Артёма. Что его потянуло на эту смазливую соплюшку? И ведь надо же, как не повезло — кто только с ней не гулял, а крайним оказался он.

Томка, получив троечный аттестат о неполном среднем образовании, больше учиться нигде не стала. Хотели устроить её куда-нибудь на необременительную работу, чтобы хоть стаж шёл, декретные получить, да зарплату какую-никакую, но нигде её не взяли — малолетка, ничего не умеет, через пару месяцев  уйдёт в декрет. Ну, и кому такой работник нужен?

Артём учился, проходил практику, его родители тоже работали. Томка оставалась на целый день одна. Чем заняться, не знала. Книг она не читала, шить, вязать не умела. Делать что-то по хозяйству не хотелось — у них свой, непонятный ей порядок, что ни сделаешь, всё не так. Свекровь чистюля, привыкла у себя на работе к стерильности и от Томки требует: в уличной обуви не ходить, посуду мыть с мылом и содой, никаких «сполоснуть», ванну, раковину, унитаз после себя оставлять чистыми, из общего блюда ложкой не есть, в кастрюле половник не оставлять, какими попало полотенцами не вытираться и прочее, и прочее. Для всего отдельные моющие средства, мочалки, тряпочки, щёточки. Запомнить невозможно, не то что выполнять. Ходишь, как по минному полю. Валялась на диване, смотрела телевизор, ела, спала.

По первости придумала встречать мужа — делать всё равно нечего, а так хоть прогуляешься. Он был недоволен, стеснялся подурневшей расплывшейся Томки, которая вешалась ему на шею и висла на руке. Не хотел, чтобы его с ней видела компания,  с которой он выходил из училища или с завода. В компании были девушки, и Томка люто ревновала Артёма к ним ко всем. Добилась того, что он категорически запретил ей  даже приближаться к месту его работы и учёбы.

Пыталась готовить для него еду — как готовила её мать, не принимая во внимание то, как готовит свекровь, к чьей стряпне он привык.  Артём брезгливо смотрел на тарелку с крупно порезанными непроваренными, непрожаренными, непромытыми кусками, зачерпывал ложкой мутную неаппетитную жижу, морщился и есть отказывался. Свекровь, выразительно вздыхая, стряхивала варево в унитаз и сервировала сыну трапезу из трёх-четырёх блюд с различными салатничками, вазочками, тарелочками, блюдечками, на которых красовались закуски, соленья, десерт.  Энергично мыла раковину, плиту, рабочий стол, высказываясь без обиняков:
- Да уж, досталась невестушка. За что не возьмётся — ничего не удаётся. Яичницу пожарит — от сковородки  не отдерёшь, чайник поставит — или воды забудет налить, или выключить, пельмени готовые в кашу разварит, суп вот картофельный, уж чего проще — и тот прямиком на помойку. Мужа кормить нечем. А кухня зато вся угваздана, где уж нам сразу помыть, вытереть! Всё застыло. Ничего, свекровь после двух смен придёт, отмоет, наготовит. А продуктов сколько испорчено! А ведь ты их не покупала, домой не тащила. Всё мы с отцом. Что ж тебя мать ничему не научила? Зато замуж поскорее пристроила. А не с этого начинать-то надо было.

И всё в таком духе. Артём молча ел, своей маме слова поперёк не говорил. А что скажешь? Всё так и есть.

Томка стала уходить к матери. Они с отцом тоже были на работе, но дома всё привычно, да и мать не целый день метёт, всегда может прийти домой, покормить дочку, поговорить с ней.
-  Денег-то он тебе даёт? - беспокоилась мать.
- Нет. У него стипендия только. На проездной, на столовую, тетради там, кроссовки себе купил. - И вспоминала: - В кино с ним ходили, мороженое ели.
- А за практику должны платить, - напоминала ушлая мать.
- Там немного, он матери отдаёт, на хозяйство.
- Смотри, вот начнёт работать, сразу скажи, чтоб зарплату всю тебе отдавал. Ты жена. Поняла?
Томка кивает. Сказать-то она скажет, а вот послушает ли он её?
- На вот, тут вещи детские, соседи отдали. До года примерно. Ещё на постарше есть, ну, пусть пока у нас полежат. На выписку заранее приготовь. Вдруг раньше родится. Одеяло ватное, шапку тёплую. Ленты я сама куплю, когда будет известно, кто. Муж-то твой кого хочет?
- Ему всё равно, - уклончиво говорит Томка, стесняясь сказать правду: Артём вообще никого не хочет. И даже её. А ведь ещё совсем недавно оторваться друг от друга не могли.
- Ничего, вот родится, хорошо бы малец, мужики все пацана хотят, ещё как полюбит!
Томка совершенно не представляет, что в их комнате скоро появится ещё один человек, ребёнок, что с ним делать? Она знает, что дети плачут, пачкают пелёнки, их надо кормить, купать. Она целый день дома одна. Как?..
- Ничего, свекровь поможет, - оптимистично обещает мать, - внук — святое дело. Она на пенсию не собирается?
- Она же моложе тебя, - удивляется Томка.
- Ради внука могла бы хоть на полставки перейти. А пошёл бы в садик, снова работай.

Но свекровь вовсе не собиралась бросать работу и нянчить Томкиного ребёнка. Ей сама Томка надоела в доме до зубовного скрежета. Глупая ленивая неумёха и неряха. Родная мать не растерялась, сбагрила её и умыла руки. А воспитывать и всему учить придётся им? Вот не было печали. А куда деваться, квартиры своей ухоженной жалко, чистоты и порядка, к которым приучены и муж, и сын. Свекровь поставила жёсткое условие: чтобы к её приходу всё было чисто, так, как она оставила. Выделила им полку в холодильнике. Вернее, Томке. Та иногда что-то покупала, готовила, самое простое — картошку в мундире, макароны, готовые котлеты, что-то приносила от матери. Никто из семьи к этому не притрагивался.

Рожала она долго и тяжело, с осложнениями, а ребёнок был мелкий, и их держали в роддоме десять дней -  желтушка, плохо заживал пупочек и ещё что-то по мелочи, Томка не вникала. Она, одуревшая от бесконечных кормлений и сцеживаний, каждую свободную минуту спала каменным сном.

Увезли её в роддом, когда все были на работе, она даже не подумала, что надо как-то сообщить. Да и не знала она ни одного телефона, а записку написать не догадалась. Вечером, придя домой и не обнаружив её, никто не забеспокоился, все подумали, что она у матери. Совсем поздно эта мать позвонила им и сказала, что Томка в роддоме, пока ничего не известно, дала номер справочной. Наутро все снова разошлись по своим делам, телефоном справочной никто не воспользовался. Вечером снова позвонила Томкина мать, сказала, что родила. Мальчик.

Известие это никого особо не обрадовало. Оно означало новые хлопоты, трудности и расходы. Томкины родители притащили подержанные кроватку, коляску, ванночку, сумку с вещами, голубые ленты. Артём с отцом сделали перестановку в комнате, свекровь всё помыла, перестирала.

Забирали Томку мать и муж.  Выйдя из такси, мать передала ребёнка зятю, поцеловала дочь, поздравила обоих, придержала им дверь подъезда, пропуская в дом, и с чувством выполненного долга пошла к себе.

В тихой уютной квартире воцарился ад. Ребёнок, названный Вовкой, беспрерывно орал, мало спал, плохо ел. Молодая мать не умела его ни покормить, ни укачать, ни помыть. Да и понятно, что не умела. Но она не хотела никого слушать, ничему учиться, она хотела только спать. Ребёнок не вызывал ни у кого никакого умиления. Он не давал спать всем, раздражал, от него хотели только одного — чтобы он замолчал. Замолкал он только на руках у свекрови. Она ловко кормила  его из бутылочки, пеленала, купала, укладывала, успокаивала. Но она совершенно не собиралась этого делать постоянно, вместо матери. Мало того, что хозяйство полностью на ней, так теперь ещё прибавились пелёнки, бутылочки, а там прикорм, горшок… Опять всё на неё?

Томка бестолково носилась по квартире с ребёнком на руках, как заполошная,  всё разбрасывая, пачкая, не прислушиваясь к тому, что ей говорят. Гулять с ребёнком не ходила — не могла собраться, да и толку-то, он на прогулке тоже орал благим матом так, что даже подхватил бронхит. Когда стало тепло и он немного подрос и выправился, а вернее, Томка немного привыкла с ним управляться, они стали выходить на улицу и заезжать к её матери. Мать могла, отдыхая, посидеть на лавочке, покачивая коляску, или уложить его дома и дать Томке возможность тоже поспать пару часиков.

Артём испытывал к мальчику неприязнь. Возможно, из-за того, что тот совершенно не был на него похож - Артём смуглый брюнет с узким лицом, Вовка светленький, круглолицый, нос картошкой, а может, ему было неприятно постоянно видеть у себя дома причину ненужного ему скоропалительного брака с этой Томкой, на которой он при других обстоятельствах никогда бы не женился.

И он, так же, как и его родители, стал брать дополнительные смены, выходить на подработки в праздничные дни. Приходится — раньше они жили втроём, и все зарабатывали, а теперь нужно обеспечивать ещё двоих. А главное — отработать лишнюю смену было легче и приятнее, чем провести это время дома, где уже не было ни чистоты, ни порядка, ни уюта, ни возможности отдохнуть, а был визг, плач, крик, вонь от брошенных где попало марлевых подгузников, тухнущих в тазу пелёнок, немытой посуды и закисших бутылочек. Томка почти все дни была одна и ничего не успевала. Свекровь уже не готовила так вкусно и разнообразно, как раньше, а Томка успела привыкнуть к её пельменям, пирожкам, блинчикам, холодцу, домашней буженине, фаршированному перцу. Её мать ничего этого не делала. Теперь свекровь угрюмо варила в больших кастрюлях суп, картошку, макароны, тушила мясо, покупала сосиски и готовые котлеты. Лишь бы было что достать, разогреть и поесть. Безо всяких изысков.

Вовке пошёл восьмой месяц, он уже сидел, интересовался игрушками, начинал ползать, стал спокойнее, ел жиденькие кашки из бутылочки, детский кефирчик и творожок. Кашки покупала свекровь, и она же научила Томку их заваривать и остужать, а за кефиром и творожком ходил на детскую кухню свёкор — у Артёма смена начиналась раньше, чем открывалась молочная кухня. Жизнь вроде начала входить в нормальную колею, стало меньше крика, ребёнок спал почти всю ночь, а с ним и уставшие за день взрослые.

Свекровь, чуть придя в себя, напекла в выходные пирогов, сварила вкусный куриный суп, который дали попробовать и Вовке, накрутила домашних котлет, разделала селёдочку. Первый раз за долгое время сели за стол все вместе, свёкор, переглянувшись с женой и сыном, достал графинчик, и тут Томка огорошила всех радостным известием: она снова беременна, и срок уже большой.

Воскресная семейная трапеза превратилась в поминки по убиенной мечте о спокойной жизни.  Для родителей Артёма это было ударом. Им остро хотелось прибить безмозглую Томку, а заодно и своего сына, но — нельзя. Она носит их внука. В этот раз сомнений быть не могло. Редко выпивающие свёкор и Артём напились — отнюдь не на радостях — и, не обращая на сидящую тут же Томку внимания, обсудили вопрос и решили: раз уж ничего сделать нельзя, пусть рожает, но! - в последний раз. Вовку не пойми от кого растят, а тут вроде свой.

Этот самый Вовка как раз проснулся — голодный, обкаканный — и немедленно заревел. Томка понесла было его в комнату к свекрови, чтобы помыла и переодела, пока она приготовит кашу, но свекровь, свернувшись калачиком на диване, глухо сказала:
- Уйдите. Дайте мне отдохнуть перед тем, как ещё одного на шею посадите.

Артём, для которого новость стала ударом не меньшей силы, чем для родителей, устроил Томке за закрытыми дверями грандиозный скандал.
- Ты же говорила, что, пока кормишь, ничего не будет! - кричал он, сжимая кулаки.
- Он уже прикорм ест, - объясняла Томка, - я его только раз в день кормлю, на ночь. Молоко кончается.
- Почему не сказала? - в отчаянии вопрошал муж.
- Думала, кончится совсем, тогда и скажу.
- Дура! - кричал Артём. - Ну, ладно, а когда залетела, почему сразу не сказала? Когда можно было ещё что-то сделать?
- Не сразу поняла. А потом ещё не совсем была уверена.
- У тебя свекровь медик! Могла с ней посоветоваться! Она бы сразу поняла, к врачу направила. А теперь что делать? Куда нам ещё одного?
- Тём, ну, не переживай ты так! А представляешь, если девочка родится, а? Дочка. Хорошенькая, лапочка такая. Хочешь дочку?
- Не хочу! - взревел Артём. - Никого не хочу! И спрашивать раньше надо было, а не сейчас, когда уже поздно. Дура!
И стал стелить себе на раскладушке.
- Ты чего, Тём? - удивилась Томка, - иди сюда. - И, откинув одеяло, похлопала ладонью рядом с собой. - Вовка спит. Иди!
- Нет уж, хватит! И не лезь ко мне больше!
- Вот дурачок! - захихикала Томка, - сейчас-то как раз можно!

Мать, когда узнала об очередном пополнении дочкиного семейства, отреагировала по-другому.
- Ну, и хорошо. Двумя ты его крепче к себе привяжешь. А в случае чего, алименты треть зарплаты. А если девчонка родится, так и совсем хорошо — квартиру трёхкомнатную дадут, дети-то разнополые получатся. Рожай спокойно!
Бараки потихоньку расселяли, все жильцы стояли на очереди.

Но родился опять мальчик. Тоже мелкий, беспокойный, похожий на Томку. От Артёма ничего, словно он вообще не при делах.

Всей семьёй обречённо поплелись по второму кругу ада. Взрослые привычно спасались работой, Томка, за год немного поднаторевшая в деле материнства, колбасилась дома уже с двумя мелкими. Её родители  ещё работали, но взяли дачный участок, для души, все деньги уходили на строительство домика, помогать Томке не могли. Но обещали через несколько лет яблоки, смородину, шашлыки по выходным.

Вовку сдали в ясли. Он там болел, но всё равно это было большим подспорьем. У Томки даже какой-то азарт появился — поскорее дорастить второго, Мишку, до года, и тоже в ясли. А сама пойдёт работать и будет иметь свои деньги. Муж ей зарплату не отдавал. Зачем? С грудным ребёнком по магазинам не походишь, в очереди не постоишь. Всё равно продукты покупают родители и он — в магазинах, на рынке, на работе заказы. Томке надоело просить и объяснять каждый раз, когда что-то надо ей или ребёнку. Что им нужно и сколько, решала свекровь. Всё по минимуму, десяти пар ползунков ребёнку и трёх пар трусов Томке вполне достаточно, стирать нужно чаще, а не держать по три дня в тазу.

Артём поступил в институт, на вечернее, Томка не понимала — зачем? Домой приходил только ночевать. Свёкор много работал, покупал продукты, помогал жене с уборкой. Свекровь тоже работала с подработками, готовила, стирала, убирала, гладила. Вечером падали в кровать как убитые.

Томка занималась только детьми — механически, как робот: покормить, подмыть, переодеть, отвезти в ясли, забрать. Просыпаясь утром, ждала только одного: когда закончится день и можно будет уложить детей и лечь спать самой. Она уже втянулась в такой режим, существовала внутри него, не включая ни голову, ни сердце. Она не вникала в развитие детей, только водила регулярно в поликлинику — за этим следила свекровь. Первые улыбки, зубки, первое слово, первые шаги прошли мимо её сознания. Вовка начал ходить, потом бегать, и от этого прибавилось только хлопот — он носился, орал, всё хватал, будил Мишку, а она носилась за ним с орущим Мишкой на руках. Особенно трудно было, когда ехали в ясли. Томка приспособилась было по дороге заезжать к матери, оставлять ей Мишку в коляске, пока сдаст Вовку. Но мать не всегда могла и не всегда хотела.

Зато она как-то подкинула Томке идею:
- В четвёртом бараке некоторые ордера уже получили. Скоро и до нас очередь дойдёт. Ты смотри, у вас двое пацанов, вам двухкомнатная положена. А вот если бы ещё один был, уже неважно, парень или девка, то сто процентов трёшка. Думай.

И Томка задумалась. Сидеть с детьми она уже привыкла. И какая разница — двое, трое? Трудно только первый год, а там ясли, садик. А зато трёхкомнатная квартира! Отдельная спальня, без детей! Своя кухня. Общая большая комната с телевизором! Вот Артём обрадуется. И всё это в её руках. А ордера уже раздают. Надо поторопиться. Томке уже не хотелось двушку. И очень хотелось родить, наконец, ребёнка, похожего на Артёма. Он и его родители разглядят «свою породу» и полюбят малыша, а заодно, может, и старших. И она, решив удивить и осчастливить Артёма и себя, конечно, и свёкров, забеременела в третий раз и сообщила по традиции уже на пятом месяце.

Не убили её только потому, что элементарно не было сил. Простых физических сил, чтобы свернуть шею этой идиотке, превратившей их жизнь в ад. Артём с отцом всерьёз обсуждали вариант поселиться в общежитии завода — такая возможность была. Жалко только было оставлять мать в квартире, оккупированной Томкой и её выводком. Мать категорически не соглашалась бросить на произвол судьбы своё, пусть даже осквернённое, гнездо.

- Тёмочка, - ластилась к мужу Томка, - это же всё ради нас, ради тебя. Представь: большая квартира, в новом доме, три комнаты! Ребят в их комнате закрыл, и пусть играют, а всё остальное наше! Я работать пойду, кровать купим, арабскую, как ты хотел, два на два тридцать. Хоть вдоль ложись, хоть поперёк. А, Тём?..

Она прижималась к нему, тянулась к губам, и он, злясь на неё и на себя, снова ложился с ней на разложенный продавленный диван. А в голове уже занозой сидело: арабская кровать, два на два тридцать — это вещь! Особенно в отдельной спальне с закрытой дверью.

Томка с героической гордостью вынашивала свой будущий ордер на большую жилплощадь. Родила, как и в предыдущие разы, раньше срока, снова мелкого желтушного мальчика. И хорошо. Всё равно трёшка, а зато всю одежду от старших Томка сохранила, не надо будет покупать никаких платьев-юбочек, для пацана всё есть. Такая экономия! Правда, ребёнок опять не был похож на Артёма, но мать успокоила:
- Дочка была бы похожа, а пацаны — они завсегда в мать. А три сына — это ж какое богатство! Отцу гордость.

И опять — Мишку в ясли, сама с младшим, Сашкой, дома. Дело привычное. У Артёма была любимая работа, интересная учёба, друзья, коллеги, сокурсники, на детей он внимания не обращал, научился абстрагироваться от их присутствия. Родители тянули срок до получения молодыми своей квартиры под лозунгом «Что воля, что неволя — всё равно». Дети как-то росли. Уже Вовка ходил в садовскую группу, уже Сашка пошёл в ясельную. Томка пристроилась на почту разносить газеты.

Свекровь сама купила спираль, за руку отвела Томку к врачу, и жизнь молодых супругов заиграла новыми красками. Томка, повзрослевшая, пополневшая, была всё так же влюблена в своего Артёма, как в восьмом классе, только теперь она могла наслаждаться близостью с ним на законных основаниях и не боясь нежелательных последствий.

Всё было хорошо, хотя и тесно, конечно. Но переносились бытовые неудобства уже легче. Знали - это временно. И действительно, когда младшему исполнилось два года, им предложили квартиру. Даже две — на выбор. Одна — трёхкомнатная, просторная, на четвёртом этаже, в кирпичном доме, в приличном районе, за выездом. ЖЭК сделал там косметический ремонт — свежие обои, краска, побелка. Пол паркетный. Но далеко от родителей. Вторая — по ту сторону шоссе, почти напротив бараков, в новом панельном доме, сверкающем бело-голубой плиточной облицовкой, длинном, многоподъездном, с большим двором. И эта квартира была аж четырёхкомнатная. Четырёх! Четыре комнаты — одна большая, три маленькие, кухня шесть метров, лоджия во всю стену. У Томки дух захватило. Думала ли она, родившаяся и выросшая в служебной дворницкой комнатушке в бараке, что когда-нибудь будет жить в таких хоромах? Да с любимым, таким красивым мужем и тремя сыночками? Многие её бывшие одноклассницы не то что детей не имеют - даже ещё не замужем. А Томка всех обошла! Квартира новенькая, чистенькая, с иголочки.

Конечно, о чём тут думать! Томка сразу сделала выбор. И родители — и те, и другие — через дорогу, всегда забежать можно, мало ли, детей на выходные подкинуть. Они большие уже, всё понимают.

Артём и его родители советовали не торопиться, подумать: трёшка всего на несколько метров меньше площадью, зато тёплая, кухня десять метров, все комнаты раздельные, рядом станция метро, район хороший, парк, вся инфраструктура рядом. А в новом доме квартира хоть и четырёхкомнатная, но малогабаритная: большая комната проходная, из неё две двери ведут в двенадцатиметровые, и ещё одна, напротив входной двери, комнатка — девять метров. Коридор маленький, узкий. Первый этаж, квартира угловая, на три стороны, наверняка холодная. И до метро ехать автобусом, и стройка вокруг не закончится ещё много лет.

Но Томка все советы воспринимала, как попытку отнять у неё одну комнату.  Дураку ясно, что четыре в новом доме лучше, чем три в старом! А что первый этаж, так и хорошо — дети будут бегать сами во двор, в лифте не застрянут, и целый день на глазах, окна-то во все стороны, и позвать их можно из любого, что-то сказать, мячик кинуть или кофту тёплую дать. Томка всю жизнь прожила на первом этаже и не представляла, как это — жить высоко? А сказать кому: у меня четырёхкомнатная, в новом доме улучшенной планировки! А? Как звучит! Томка упёрлась, и сдвинуть её было невозможно. Родители поддержали дочку. Им и во сне не мог привидиться такой вариант. Родители Артёма видели один плюс — что сын будет жить недалеко от них, а в целом считали, что, конечно, надо брать полноценную трёшку в обжитом кирпичном доме.

Но Томка считала, что решающий голос у неё — ведь это благодаря ей предоставлен такой шикарный выбор. И она без колебаний согласилась на облюбованную новую квартиру.

Никакого переезда с машиной и грузчиками затевать не пришлось — в руках перенесли через дорогу узлы с вещами, а вечером, по темноте, мужики перенесли диван, на котором они спали у Артёма, его письменный стол, детскую кроватку, разобранный шкаф для одежды. Томкин отец притащил её детский диванчик, столик, пару стульев. Этого было мало, конечно.

Решили копить деньги и покупать в дом всё новое. А пока Томка ходила по пустой гулкой квартире и не могла прийти в себя от восторга. Сколько места!

Рядом с домом был тоже новый детский садик — комбинат с яслями. Говорили, что очередь туда на годы вперёд, но многодетным — а три ребёнка уже считалось многодетные — вне очереди. В их доме тот стояк квартир, что над Томкиной, был полностью отдан для многодетных семей. Только в остальных квартирах детей было от четырёх. Томке предложили, потому что объективный минус — первый этаж, никто не хотел брать. Вот как повезло! Всех детей сразу определили в сад, да на пятидневку, красота! Томка устроилась туда же нянечкой. Дети рядом, всегда можно повидаться, да и присмотр, и отношение другое, когда мать тут же работает. И подработку взяла — подъезд мыть по вечерам. Артём на своём заводе зарабатывал хорошо, стали покупать мебель, посуду, одеяла, шторы.  Томку распирало от счастья.

Мальчишки росли, болели, хулиганили. Мать не слушались, отца побаивались.  Он с ними не гулял, не играл, практически совсем не общался. Только раздражённо делал замечания, отдавал резкие приказания, наказывал: дёргал за руку, когда растаскивал их, сцепившихся в драке, ставил в угол, лишал сладкого, телевизора. Томке было обидно, что он так неласков с сыновьями, но его строгость хоть как-то позволяла держать их в узде. Сама она с ними еле справлялась.

В их подъезде по известным причинам оказалось много ребятишек. Были благополучные, культурные семьи с образцовыми детками: музыкальная школа, изостудия, фигурное катание, танцы. Они не болтались бесконтрольно по двору, были вежливы, на них нарадоваться не могли другие соседи. Были семьи попроще, где родители работали, дети ходили на продлёнку и в школьные кружки, потому что водить далеко их было некогда. В свободное время они гуляли во дворе и особых проблем никому не доставляли. Было несколько семей не совсем благополучных — родители выпивали, воспитанием детей особо не занимались. Эти ребята быстро нашли общий язык, сбились в стаю, слонялись по двору, маясь от безделья, ко всем приставали, задирали младших, грубили старшим, развлекались сообразно своему уровню развития: хлопали дверями в подъезде, звонили в квартиры и убегали, катались в лифтах, жгли пластмассовые кнопки, бросали горящие спички в почтовые ящики. От них страдал не только их подъезд, но и весь дом. Именно к ним примкнули Томкины дети, как только немного подросли.

Они жили на первом этаже и считали общий тамбур, площадку возле лифтов, лестницу, всё пространство до входной двери продолжением своей квартиры и местом для игр. Оставляли там игрушки, тащили палки, камни, песок, жёлуди, грызли семечки и хрустящий картофель, сыпали крошки, бросали фантики, упаковку. Зазывали приятелей со двора, бегали, шумели, брызгались водой. Соседи неоднократно жаловались.
Однажды в дверь позвонили, Томка открыла. Незнакомая женщина держала за воротник Сашку.
- Здравствуйте. Это ваш ребёнок?
- Мой, - подбоченилась Томка, готовая принять бой, - а чего надо?
- Они замусорили весь подъезд, и посмотрите, что сделал с моим пальто конкретно вот этот мальчик!
На модном светлом весеннем пальто  было грязное пятно, от него вниз стекала дорожка какой-то липкой вонючей жижи.
- Что это? - не поняла Томка.
Оказалось: ребятишки набрали гнилой картошки, а поскольку на улице было холодно, они привычно пошли в подъезд и стали развлекаться, кидая размякшую картошку об стену. Их забавляло, как она сочно шмякается, а потом медленно сползает вниз, оставляя грязный сопливый след. Они даже соревновались — кто выше кинет. Тут вошла эта женщина, а Сашка, стоя на лестнице, как раз швырнул картошку и попал в неё.
- Вы где картошку взяли? - удивилась Томка.
- На помойке, - ответил приободрившийся Сашка, передёргивая плечами и крутя головой, потому что женщина отпустила, наконец, его воротник.
- Сколько раз говорила, чтоб не смели к ней подходить! - заорала Томка и замахнулась. - У-у-у!.. Хоть кол на голове теши. Ну что ты с ними будешь делать? - доверительно обратилась она к женщине, ища поддержки.
Помойка располагалась напротив их лоджии, у торца дома, Томка даже пакеты с мусором приспособилась метать прямо из окна и почти всегда попадала в контейнер. Рано утром приезжала мусорная машина, лязгая и грохоча, опорожняла контейнеры. Шум, вонища! Окна открытыми держать невозможно. Впрочем, запах пробирался в большую комнату и при закрытых окнах. Некоторые ребятишки, в том числе её, регулярно наведывались на помойку. Томка ругалась, спрашивала:
- Зачем? Что вам там нужно?
Они бесхитростно отвечали:
- Ну… Там много всего интересного.
Она отвесила сыну затрещину.
- Живо проси прощения!
Сашка заученно пробубнил:
- Я больше не буду!
Томка удовлетворённо сказала:
- Вы не волнуйтесь, я его сейчас дома накажу.
И взяла Сашку за руку, чтобы увести. Женщина удивлённо воскликнула:
- Подождите! А мне что делать? От ваших извинений и наказаний моё пальто чистым не станет. Ваш сын его испортил. Вы посмотрите!
Томка присмотрелась, сказала:
- Щас, погодите, - и скрылась за дверью.
Вышла с несвежим кухонным полотенцем, один конец которого, намоченный водой, держала в горсти.
- Давайте, счищу, держите вот так.
- Да вы что! - женщина даже отшатнулась. - Хотите грязь в ткань втереть? Его после этого только выбросить. А пальто новое, импортное. Я его и надеть успела всего два раза.
- Так чего вы от меня хотите? - начала заводиться Томка.
- Пальто придётся сдавать в химчистку. Будет справедливо, если вы её оплатите. Я принесу вам квитанцию, вы отдадите деньги.
- Какие деньги? Чего сразу в химчистку? Дома застирайте с порошком, высохнет, и ничего не будет видно.
- Нельзя его застирывать, это же шерсть!  Только химчистка. И кстати, они сильно намусорили в подъезде и на лестнице, там ошмётки гнилой картошки валяются, не дай Бог, кто-то поскользнётся, упадёт. А если пожилой человек или ребёнок? Разбиться же можно на бетонных ступеньках. А если бы они решили не картошкой кидаться, а камнями? А если бы в лицо попали? Это уже знаете, как называется? Хулиганство.
- Ну, ладно ещё, тоже, нашли хулигана! Да ему шесть лет всего. Они баловались просто. Можно подумать, ваши не балуются.
- Вот видите, он в шесть лет такое вытворяет, а в десять что ему в голову придёт?
- Не ваше дело! - пошла в наступление Томка. - За своими следите! Вы, вообще, кто? Я вас в нашем доме не видела.
- Я здесь недавно живу. Если бы знала заранее, что подъезд населён многодетными, ни за что бы сюда не переехала! Когда приезжала смотреть, ничего такого не заметила, потом полгода ремонт делали, редко наведывалась, а въехала, и пожалуйста!.. Так я вам квитанцию принесу, а вы за своими детками всё-таки присматривайте.
Женщина пошла к лифту. Навстречу ей попалась пожилая соседка.
- Здравствуйте!
- Здравствуйте! Ой, кто же вас так? Чем?
- Да вот, мальчик из первой квартиры. Они гнилой картошкой кидались. И в меня попали. Вы осторожнее, там на полу может быть скользко. Смотрите под ноги.
- Ах, поганцы!.. Уж не знаешь, чего и ждать от них. А пальто-то какое хорошее! Дорогое, видать.
Женщина в испорченном пальто вздохнула.
- И ведь что интересно — продолжала словоохотливая соседка, - отец у них очень приличный мужчина. Вежливый, руки золотые, всегда поможет, не откажет. Не пьющий. А мать, Томка эта, лахудра и хабалка, прости, Господи! И дети все в неё.

Томка отшлёпала Сашку, крикнула прячущимся во дворе старшим, чтобы шли домой, а сама взяла веник, совок и пошла подметать подъезд, а то и впрямь кто-нибудь грохнется. Сама она мыла другой подъезд, жильцы там в основном аккуратные, уборки немного. А в их подъезде уборщицы меняются постоянно. Многочисленные дети мусорят и пачкают не только на первом этаже, а на всех. Она, Томка, ни за какие деньги не взялась бы мыть свой подъезд.

А эта… цаца, в доме без году неделя, а претензий выше головы. Многодетные ей не угодили, надо же! Своих, небось, нету, вот и завидует.

Артём узнал про этот инцидент спустя несколько дней, случайно, услышал, как соседи обсуждали на лавочке. Окликнули его, спросили: что, новая соседка не имеет больше претензий, оплатили ей чистку? Видели её в этом пальто — как новенькое, слава Богу. И женщина-то сама приятная, культурная. А вы уж своим ребятам внушение сделайте, а то в другой раз чего похуже натворят.

Он пришёл домой, потребовал объяснений. Томка сказала, что ничего страшного, дети просто играли, а она сразу: хулиганы, квитанцию мне оплатите!
- Правильно, - сказал Артём. - Именно хулиганство и порча имущества. - Оплатила?
- Да нет, конечно! Она же её не принесла. Поняла, видать, что зарвалась.
- Это ты зарвалась! И детей распустила. Надо было извиниться и сразу оплатить.
- Тём, ну, я же не знаю, сколько это стоит. Я думала, принесёт…
- Конечно, откуда тебе знать! Ты химчисткой не пользуешься. Мужской костюм три семьдесят стоит. Женское пальто, импортное… Да если срочно… Надо было сразу дать ей пять рублей. Наверное, хватило бы.
- Пять? - возмутилась Томка, - не жирно за одно пятно? Да его так оттереть можно было. Я хотела, а она не дала. Денег решила с ребёнка слупить! Вот жлобина!
- Да не с ребёнка. С тебя. В качестве возмещения нанесённого ущерба. Я бы посмотрел, как бы ты верещала, если б тебе новую вещь так испортили. Я говорил, детей надо воспитывать, а не только кормить и одевать. Вырастила неуправляемых безобразников, теперь расплачивайся. Это первый звоночек. Дальше будет хуже.
- Да ладно тебе, Тём!  Всё же обошлось. И денег она никаких не просила.
- Великодушный человек, - пробормотал Артём. - Только таких, как ты, великодушие ещё больше развращает.
 - Тём, ты чего?..

Потом он видел эту новую соседку несколько раз, мельком, не встречаясь даже взглядом. Как мальчишка, наблюдал из-за шторы, когда она разговаривала с двумя женщинами во дворе. Она ему нравилась — красивая, приветливая, держится со спокойным достоинством. Он поймал себя на том, что постоянно ищет её взглядом, сожалея, что не может прокатиться с ней в лифте - интересно, с какого она этажа? Замужем или нет? Из разговоров соседей выходило, что живёт одна. Ему очень хотелось с ней познакомиться.

Как-то Артём пошёл в ЖЭК, чтобы взять новую квитанцию, потому что лежащая в почтовом ящике была сожжена малолетними хулиганами, в числе коих были и его мальчишки. Он их отругал, затащил домой и велел Томке заняться, наконец, их воспитанием, а не ждать, когда этим озаботится детская комната милиции. Велел мультики им не включать, сладкого не давать и ушёл. Томка покричала, отшлёпала разбегающихся по разным комнатам ребятишек, добилась от каждого заученного «Я больше не буду!» и с чувством выполненного долга вернулась к стирке. Но дети носились по квартире, орали, чем-то гремели, что-то роняли. Она вытерла руки, загнала всех в одну комнату и заперла дверь, зная, что они перевернут там всё вверх дном. Но чем их занять, если нельзя дать с собой леденцов, печенья и посадить перед телевизором, она не знала.

В ЖЭКе все двери были нараспашку, и, стоя у окошечка бухгалтерии, Артём услышал обрывок разговора диспетчера с посетительницей.
- Женщина, ну сколько вам повторять: все мастера заняты, они на аварии, когда освободятся, я не знаю. Звоните завтра. Но завтра к вам всё равно никто не придёт, заявок много скопилось, у нас один на больничном, другой в отпуске, а тут трубу прорвало, рук не хватает, и вы ещё ходите. У вас же не потоп? Ну, и подождите.
- Да у меня уже несколько дней капает, я же не знаю, что там. Может, пока я тут у вас стою, у меня тоже потоп начался? И потом, сегодня я дома, а завтра весь день на работе. И кран-то новый, мне его ваш слесарь и ставил, зимой.
- Ну, вот и я на работе. Подождите. Да? Что?.. Нет, нету больше никого. А что я могу сделать? Запил опять, да. А эти на аварии. Не знаю я!.. Женщина, видите, тут без вас рвут на части. Идите домой, не мешайте работать. На следующей неделе звоните.

Артём получил квитанцию, вышел в коридор и увидел женщину, которую сразу узнал. Вот она, их новая соседка с какого-то верхнего этажа. Надо же, какая встреча! Сейчас она была растеряна и расстроена. Артём мягко сказал:
- Здравствуйте. Что у вас случилось?
- Кран в ванной подтекает, и на пол капает, я подставила банку, но это же не выход! И каждый день всё сильнее. Хотела мастера вызвать, а они все на аварии…
- Какой адрес?
Женщина назвала — его дом, подъезд, назвала номер квартиры. Шестой этаж.
- Минут через двадцать вам удобно?
- Через двадцать? Так мастеров же нет.
- Будет вам мастер. Так удобно?
- Да, конечно! Спасибо! Через двадцать минут жду. - Видимо, она приняла его за кого-то из ЖЭКовского начальства.
Женщина, обрадованная, ушла. Артём зашёл в сберкассу, оплатил квитанцию и тоже пошёл домой. Взял чемоданчик с инструментами, поднялся на шестой этаж.
Женщина открыла дверь и удивилась:
- Вы?
- Я. - Подтвердил Артём. - Вы позволите?
Он вошёл, снял на коврике туфли. Она посмотрела вниз — хорошие носки, чёрные с серыми ромбиками.
- У меня нет мужских тапочек. Извините.
- Ничего страшного. Показывайте.
Она привела его в ванную, отделанную в розово-коричневых тонах.
- Вот, видите? А когда открываешь, то ещё сильнее.
Она потянулась к крану, но Артём мягко придержал её руку.
- Я сам.
Женщина стояла за его спиной, выглядывая из-за плеча, и смутилась, встретившись с ним глазами в зеркале.
- Ну, что там? Очень страшно?
- Да нет. Прокладку придётся поменять и подтянуть всё.
- А у вас есть прокладка?
- Есть.
- За три рубля?
- Почему за три  рубля? - удивился Артём. - Семь копеек она стоит.
- А мне один слесарь сказал: такие прокладки дефицит, у меня есть одна, для себя берёг, уступлю вам за три рубля. Плюс работа.
- Хапуга он, а не слесарь, - пробормотал Артём. - Разрешите?
Она отступила к двери. Он открыл чемоданчик, достал инструмент.
- Где у вас вентиль?
Она показала.
- Ну, не буду вам мешать. - И ушла в кухню.
Оттуда вскоре послышался визг кофемолки и потянуло ароматом свежемолотого кофе.
Артём ловко и аккуратно починил кран — он, как и отец, был мастер на все руки — тщательно вытер всё сухой тряпкой, убрал инструменты.
В дверь заглянула хозяйка.
- Готово. Проверяйте.
Она покрутила кран, потрогала то место на раковине, где раньше скапливалась лужица воды. Всё было крепко, чисто, сухо.
- Пользуйтесь на здоровье, - сказал Артём и спросил, кивнув на мыльницу: - вы позволите?
- Да, конечно!
Она сняла в вешалки полотенце и держала его на двух руках, как рушник, пока он мыл руки. Потом протянула ему.
- Спасибо большое! Сколько я вам должна?
- Да нисколько, - отмахнулся Артём. И улыбнулся. - Если только…
И он, прикрыв глаза и приподняв брови, выразительно понюхал воздух.
- Кофе? -  весело предложила хозяйка.
- С удовольствием.
Кухня тоже была красивая, даже кокетливая, со следами свежего ремонта. Стол накрыт скатертью, кофейный сервиз, на овальной тарелочке сыр двух сортов, конфетница с шоколадными конфетами, тонко порезанный лимон на блюдечке.
- Прошу! - она села, сняла крышечку с сахарницы. - Сахар?
- Нет-нет, спасибо!
Она закрыла крышку и отодвинула сахарницу в сторону.
- Я тоже без.
И опустила в свою чашку прозрачный кружок лимона. Артём не удержался:
- О! Вы тоже любите кофе с лимоном? Я думал, так пьёт только моя…
- Жена?
- Моя мама, - улыбнулся Артём. - Жена пьёт растворимый. С сахаром.
Женщина смотрела на него с удовольствием. Очень приятный мужчина, красивый, аккуратный, вежливый.
- Вы ведь не слесарь из ЖЭКа, правда?
- Правда.
- А кто?
- Инженер-конструктор с завода.
- О!.. - удивилась женщина, - а с какого, если не секрет?
Он назвал место своей работы, и его собеседница обрадовалась:
- Знаю! Мамин брат проработал на нём много лет. Инженером-технологом. Недавно на пенсию вышел. Подождите, а как же вы… в ЖЭКе?..
- Я просто в бухгалтерию заходил и тут слышу, у вас проблема. Ну, и вот…
- Понятно.
Помолчали, смакуя горячий крепкий напиток.
- Очень вкусно, - сказал Артём. - А знаете, моя мама добавляет при варке чуть-чуть соли.
- Соли? - удивилась женщина, - первый раз слышу. А зачем?
- Соль помогает лучше раскрыть вкус и аромат. Буквально несколько крупинок.
- Как интересно. В следующий раз обязательно попробую так сделать.
Она развернула конфету, подвинула за уголок фантика к нему.
- Простите… Мне почему-то знакомо ваше лицо. Кажется, я вас где-то уже встречала?
- Я живу в этом подъезде, - сказал Артём, - на первом этаже.
- А-а-а!.. - догадалась женщина, - в первой квартире?
- Да.
- Постойте, так это ваши дети мне тогда?.. Пальто испачкали?
- Мои. К сожалению. Простите.
- Никогда бы не подумала, - медленно сказала женщина, - простите мне мои слова, но они совершенно на вас не похожи.
- Увы.
Артём опустил глаза. Потом спросил:
- А у вас есть дети?
- Нет. Сначала не хотела, потому что училась, к тому же, молодость — компании, походы, песни, разные мероприятия, столько всего интересного! Потом замуж вышла, и тоже хотелось сначала для себя пожить.  А потом я, к стыду своему, поняла, что вообще не хочу детей. Совсем.
- Почему к стыду?
- Потому что считается, что каждая женщина должна хотеть и любить детей. А иначе она какая-то неправильная. Я, кстати, их люблю — племянников, детей знакомых. Но иметь своих не хочу. А недавно проходила обследование — по другому поводу — и выяснилось заодно, что я не могу иметь детей. У меня прямо как гора с плеч. Так всё совпало — не хочу и не могу.
- Вот и я тоже не хотел, - неожиданно для себя признался Артём.
- А как же?..
- Да вот так. Молодой совсем был, глупый. Сам виноват.
Женщина задумалась, разглядывая гущу на дне чашки. Артём спохватился.
- Ну, я пойду. Спасибо, всё было очень вкусно и приятно. - И вдруг широко улыбнулся. - От вас прямо уходить не хочется. Простите.
- Не уходите. Может, ещё по чашечке? С солью, как у мамы? Или вы торопитесь? И скажите уже, наконец, как вас зовут?
- Артём.
- Регина.
- Очень приятно. Нет, я не тороплюсь. И ещё чашечку выпил бы с удовольствием. Но я всё-таки пойду.
- Вы же сказали, что вам от меня не хочется уходить, - поддразнивая, напомнила Регина.
- А я не от вас. Я от себя. - Он встал из-за стола, машинально собрал чашки, блюдечки, фантики и отнёс к раковине.
Регина тоже встала и смотрела на него выжидательно.
- Запишите мой телефон, - сказал Артём, - мало ли, вдруг что-то ещё понадобится починить. Звоните.
Регина взяла с подоконника блокнот, записала номер.
- А электрику вы тоже можете?
- Конечно.
- Запишите и мой тоже. Вдруг вам захочется выпить кофе. С лимоном и солью, как у мамы. Без сахара.
- Говорите. Я запомню.

Их номера отличались одной цифрой. Так же, как этажи. Там, где  у него была единичка, у неё шесть. Легко запомнить.

Лифта он не стал ждать, поскакал по лестнице, перепрыгивая длинными ногами через ступеньки. Настроение было приподнятым, он впервые за много лет ощутил себя мальчишкой, у которого всё только начинается.

Дома стоял рёв, пахло стиркой и чем-то горелым. Вышла Томка — красная, всклокоченная, в халате с оторванной пуговицей на животе. Артём поморщился.
- Что за крик опять? Они  могут хоть когда-нибудь не орать?
- Уроки делаем, - объяснила Томка. - А Сашке скучно.
Два первоклассника — Мишка и оставшийся на второй год Вовка сидели в гостиной за большим столом, выли в голос и размазывали по лицу слюни и сопли.
- Читать никак не могут, - пожаловалась Томка, - а их завтра будут проверять на время. Бьюсь с ними, бьюсь, и никакого толку! Может, ты попробуй с ними, а?
- Вот чтобы накануне проверки не биться, надо было с ними  ещё до школы заниматься. И читать им с рождения, чтобы они к книжкам привыкали. Они ж у тебя дикие, только и могут что носиться да орать дурниной. В детском саду их весь последний год к школе готовили, первый класс уже почти отучились, Вовка аж по второму разу, и что, читать до сих пор не умеют?
- Да некогда мне им читать. И не слушают они, не хотят, убегают.
- Потому что не приучены.
- Когда мне приучать было? У меня ж их трое на руках, не один! Тут приготовить, накормить, постирать, одеть, помыть, уложить дай Бог успеть, не до книжек.
- Трое — это ты хотела, родила, ни с кем не советовалась. И не очень-то с ними надрывалась. В ясли сбагрила в год, потом в сад, на пятидневку. Детьми заниматься надо, развивать, воспитывать.
- Ну, и воспитывал бы, - огрызнулась Томка.
- Заниматься детьми в первую очередь должна ты. Ты мать.
- А ты отец!
- Не уверен. - Сказал Артём.
Томка аж задохнулась от обиды.
- Вон как заговорил, а в квартире живёшь, в шикарной, которую на них дали!
Артём промолчал, сцепив зубы. Томка испугалась. Это они в первый раз так серьёзно поругались. Мальчишки, сидевшие друг против друга, заскучав, сползли на стульях и дрались под столом ногами. Артём взял за шиворот одного, другого, рывком посадил как следует, подвинул учебники. Зыркнул на Томку.
- Уйди.
Она моментально исчезла. Он ткнул пальцем в страницу.
- Читай!
Испуганный Вовка, покраснев от натуги, начал лепетать дрожащим голосом:
- Бе-ка… ры-га-ла… ве-ки на ве-ку…
- Стоп! Смотри внимательно! Бел-ка пры-га-ла с вет-ки на вет-ку. Ну! Давай ещё раз!
- Бе-ка… ры-га-ла… Ты!.. Пап, а чего Мишка ногами!

Артём глянул на среднего так, что тот живо подобрал свои ноги под стул. Отец плотно сел за стол и методично протестировал обоих по всему учебнику. Результаты его ошеломили. Он понял, что дело плохо. Ну, вот совсем плохо.

Вовка мог механически прочитать простые слова с открытыми слогами, но повторить потом «Маша ела кашу» был не в состоянии. Две стоящие рядом согласные одолеть не мог, первую пропускал. Закрытые слоги, да если ещё с мягким знаком на конце  читать вообще не умел. И это почти за два года учёбы в первом классе! А до этого ещё подготовительная группа! Сам Артём пришёл в школу, хорошо умея читать, и даже не помнил, кто и как его научил. Как-то само собой — родители много читали, попутно обсуждали, спрашивали по прочитанному, показывали буквы, сам листал любимые книжки, знал много стихов наизусть. В садике читали слоги по карточкам, и его хвалили, ставили в пример, что вот кто-то не может запомнить буквы, а Артём уже читает. И он такой был не один. Редкостью было, когда кто-то в шесть лет не знал букв.

Он призвал к столу Сашку и быстро выяснил, что тот как раз относится к этому редкому меньшинству. Мог назвать только «А», «О», «У», «М».

Притихший Мишка натужно вымучивал гундосым голосом:
- Бе-лы-ка пы-ры-га-ла сы-ве-ты-ки…
- А теперь скажи своими словами, что ты сейчас прочитал?
Молчит.  Крутит головой, смотрит по сторонам, ждёт, когда отпустят. Вошла Томка, вытирая руки подолом халата.
- Всё читаете? Ну что, подготовились? А Сашку чего, ему ещё рано.
- Что рано? В шесть лет буквы знать? Ты вообще за их учёбой следишь? Они оба читать не умеют! Вообще. Какое там на скорость! Мишка следующий кандидат во второгодники. Да толку-то что? Вовка два года просидел — в первом классе, сказать кому стыдно, так даже читать не научился. А ты всё это время куда смотрела? Надо было давно тревогу бить, врачам его показать.
- Врачам-то зачем? - удивилась Томка, - он здоровый.
- Затем, что это ненормально! Может, ему в другую школу надо, где программа на таких, как он, рассчитана.
- Это что, в школу для дураков, что ли? - возмутилась Томка.
- Так школу для нормальных он у тебя не тянет. Его бывшие одноклассники уже сочинения и изложения пишут, а он по слогам читать не умеет. Это мы ещё других предметов не касались. Как у него с арифметикой, ты, конечно, не знаешь.
- Ну… не очень.
- Понятно. Чем так воняет?
- Картошка подгорела. Я чего пришла-то — заканчивайте, пошли ужинать.
- Картошку горелую?
- Не, я уже макароны сварила. С сардельками.

Артём тяжело вздохнул и поднялся. Тут же и мальчишки с облегчением выскочили из-за стола и понеслись, толкаясь, на кухню.

За ужином он хмуро молчал. Проблема была больше, чем он ожидал и чем могла осознать Томка. И что теперь сделаешь? Когда так всё запущено. По-хорошему, отмотать бы назад и начать как следует всё сначала, с самого рождения. А ещё лучше с самого зачатия. Уж если бы он когда и захотел иметь детей, то точно не от Томки.

Томка, чувствуя свою вину, мела хвостом, одёргивала детей, чтобы угодить мужу. Она надеялась ночью помириться, но Артём ушёл спать в гостиную на диван.

Они стали перезваниваться с Региной, иногда встречаться. Когда была возможность, он приходил к ней. Она женщина ухоженная, всегда со вкусом одетая, с ней приятно побродить под руку по музею или выставке, шёпотом обсуждая экспонаты, сидеть рядом в театре, глядя в одну программку, или на показе мод, слушая её тихие комментарии и ощущая тёплое дыхание. Артём тоже аккуратный, хорошо подстриженный, чисто выбритый, добротно одетый. Все вещи себе покупал сам. Она была образованна, начитанна, увлекалась живописью, театром, историей моды, обладала чувством юмора. У Артём тоже высшее образование, хорошая должность, широкий кругозор. Им было интересно разговаривать. У неё дома тихо, чисто, уютно. Он легко и естественно вписывался в её быт. Она вкусно готовила и красиво сервировала стол. Он ценил, искренне хвалил, сам убирал и мыл после еды. Восхищалась его умением всё починить, наладить, сделать так, как она хочет. Он старался удивить, порадовать. Внимательно и с интересом слушала о его работе. Он был благодарен. С ней он отдыхал душой.

Они скрывали свои отношения, но о них вскоре поползли слухи и ожидаемо достигли Томкиных ушей. Томка возненавидела соперницу, но открыто высказываться опасалась. Сравнение по всем статьям было не в её пользу. Правда, у неё был сильный козырь, даже три: штамп в паспорте, дети и четырёхкомнатная квартира. В то же время эти козыри были и её уязвимыми местами: штамп при желании Артёма мог смениться на другой, о разводе, за ним последовать раздел жилплощади, а детей он вообще не считал своими. Да ладно бы, не считал, бывает, и с детьми от предыдущего брака берут и растят, как своих, и любят. Но Томка видела, что дети ему откровенно не нравятся. Он их стесняется, они ему неприятны, раздражают. Ну, ладно, Вовка, она и сама не знала, от кого родила, но младшие-то точно его! Может, оттого, что они на него не похожи? Но они же не виноваты!

Регина переехала в их дом после развода с мужем. Квартира досталась ей в результате обмена — хорошая двушка в новом доме. Она работала на крупном швейном комбинате модельером женской одежды, хорошо зарабатывала и была женщиной самостоятельной и независимой. Артём ей нравился, с ним было удобно и приятно.

Неприятно только было видеть его жену и противных мальчишек. Но нервы у Регины были крепкие. Она не считала, что разрушает чужую семью. Семьи там изначально не было. А мужчина хороший. Замуж за него она не хотела, всё-таки он не дотягивал до её амбиций, её бы устроило просто жить вместе. И в конце их второго лета, видя, как ему не хочется идти домой, она сказала:
- Ты можешь не уходить. Можешь остаться. В любой день.
Он просил, глядя ей в глаза:
- Навсегда?
И она ответила:
- Навсегда.
Он поцеловал её, сказал:
- Я приду. - И пошёл вниз.
И в последний день августа пришёл с двумя чемоданами. И остался. Почти на пятнадцать лет.

Артём ушёл. Бросил Томку с тремя детьми и ушёл к  этой… Регинке. И ведь какое время выбрал — накануне первого сентября. Правда, он и старших ни разу в школу не провожал. Всё равно обидно. Теперь дети без отца, а сама она, как говорили у них в бараках — брошенка. Томка накормила детей, приготовила всё им на завтра, уложила спать. И только тогда дала волю слезам. Ей было бы не так обидно, если бы он ушёл к родителям. Но он ушёл к любовнице, в своём же подъезде, и об этом скоро будут знать все соседи. Как им теперь себя вести при неизбежных встречах?

Утром она отвела ребят в школу — Сашку с потрёпанным букетом из цинний - постояла на линейке, потом прихватила из дома начатую бутылочку и пошла к бабе Маше.

Соседка была на её стороне, но и Артёма не хотела осуждать — он ей помогал: вскрывал дверь, когда она её захлопнула, чинил замок, вешал люстру, менял кран. Всё бесплатно. Мало ли, вдруг ещё придётся обратиться. Поэтому она высказывалась обтекаемо, и по её словам выходило, что виновата во всём разлучница — Регинка. Эта версия очень устраивала Томку. Она даже повеселела — конечно, это не она виновата, и не Артём, а посторонняя фифа, положившая глаз на её мужа.
- Вот ведь какие подлые бабы-то бывают, - пьяненько причитала баба Маша, подперев мягкую морщинистую щёку ладошкой и качая головой, - сама одинокая, в свои-то годы! Так ищи себе мужика свободного, зачем чужую семью рушить? Детей сиротить? Вот погоди, отольются ей твои слёзы! А он вернётся, вот увидишь!  Семья есть семья. Опять же, дети…

Жизнь изменилась: во-первых, без мужа, во-вторых, все дети теперь школьники, в-третьих, другая работа. Из детского сада Томка уволилась. Своих детей до школы дотянула, а чужие надоели хуже горькой редьки. И мытьё это бесконечное — полов, сантехники, посуды. Привычка наводить чистоту и порядок у неё так и не сформировалась. Правда, она там была в тепле, сыта да и с собой прихватывала: хлеб, масло, кефир, иногда котлеты, тефтели, второе — то, что оставалось лишнее.  Детей в группе часто меньше, чем по списку. Тащила домой, иногда подкидывала бабе Маше. Бывало, и супчика в банку для неё наливала. Всё старушке подспорье. Да и рабочий день до четырёх часов, а то и пораньше уйдёшь. Но — зарплата маленькая, а претензий и требований полно: от воспитателей, медсестры, завхоза, заведующей, родителей. Всё, хватит.

Устроилась на овощную базу. Вот там ей нравилось. Бабы и мужики работают простые, весёлые, хваткие. С разговорами, шутками, перекурами, со стопариком под выловленный из бочки солёный огурчик, с матерком. Томка наконец-то почувствовала себя в родной стихии. Опять же, зарплата выше, и подработать всегда можно, и купить чего по дешёвке, и так прихватить.

Вместе с мужем ушла и его немаленькая зарплата. Томка сначала ждала — даст он ей денег или нет? Но прошли дни и получки, и аванса. Тишина. Она поняла: всё, надо рассчитывать только на себя.

В октябре у Артёма день рождения. Томка приготовила подарок: красивую польскую рубашку, упакованную в хрустящий целлофан. Положила её в новый пакет, причесала детей и велела идти наверх, поздравить папу. Притихшие мальчишки послушно сели в лифт. Через несколько минут они вернулись. С этим же пакетом.
- Поздравили? - спросила Томка.
- Поздравили.
- А подарок почему не отдали?
- А он не взял.
- Как не взял? А что сказал?
- Сказал: спасибо, мне не надо.
Томка забрала пакет, велела сидеть тихо и поехала наверх. Позвонила, прислушалась. Регинкина  квартира находилась в самом дальнем конце длинного коридора. Раздались мужские шаги. У неё заколотилось сердце. Артём приоткрыл дверь и молча смотрел на неё.
- Тём, с днём рождения! - заискивающе выпалила Томка. - Вот тебе подарочек от нас. Носи на здоровье!
- Спасибо. Мне не надо. - Повторил он и сделал попытку закрыть дверь.
- Почему? - взвыла Томка. - Это же от чистого сердца! Тёмочка! Дети тебя поздравляют. И я! Мы же тебя любим! Тёма-а-а!..

Томка совала ему злосчастный пакет и ломилась в узкую щель с явным намерением кинуться на шею. Он понял, что сейчас её понесёт по кочкам и по ушам соседей, быстро взял пакет, сказал: спасибо — и захлопнул дверь.

С тех пор Томка неукоснительно соблюдала правило: три раза в год — на день рождения, на новый год и двадцать третье февраля готовила подарок и посылала детей поздравлять папу. Он говорил через порог одно слово: спасибо, брал пакет и закрывал дверь.
- Зачем? - возмущались все, кому она об этом рассказывала, - он вас бросил, денег не даёт, детей знать не хочет, а ты заставляешь их ему подарки носить! А он детям хоть на один праздник что-нибудь подарил?
- Нет, не подарил. Но он и раньше подарки не покупал, всё я.
- Ну, и зачем тогда?
- Он отец. - С достоинством отвечала Томка. - пусть сейчас ушёл, но он должен знать, что у него есть дети, что они его любят.
- Да за что его любить-то?
-  За то, что он их отец. Любить и уважать.
- Ты же их унижаешь этим! Пацаны растут, подростки уже почти, они же понимают, что отец их не любит, ушёл к другой бабе, живёт с ней у вас на глазах, видят, как ты из-за него страдаешь, и таскаются к нему с этими подарками! Они же сами себя уважать не будут и тебя ещё проклянут.
- И чего ты добьёшься? Того, что они будут считать такое поведение мужика нормальным? Что можно бросить жену, детей, не платить алименты, ничем не помогать, жить на виду у всех с другой, а тебе за это любовь, уважение и подарки? Хочешь, чтобы твои сыновья так же себя вели? А что? Для них это обычное дело. Они же видят: за это вон, даже подарочки дают.
- Том, правда, ты их психику калечишь. Заставляешь унижаться перед человеком, который их знать не хочет. А ведь это будущие мужчины. Что из них вырастет?
- Всё из них нормально вырастет, - стояла на своём Томка, -  а настраивать их против него я не буду, отец есть отец.
- Да был бы отец нормальный, а то ведь… Слов даже не найду. Первый раз такое вижу.

Поддерживали Томку только мать да баба Маша. Советовали не скандалить, не требовать, быть приветливой, детей поощрять к общению. Не обрубать концы. Вдруг наживётся со своей Регинкой, и потянет его в родную семью, всяко бывает.

Томка очень на это надеялась. Она ждала, что Артём когда-нибудь вернётся, и готова была в любую минуту его принять и жить с ним дальше.

При случайных встречах она с ним вежливо, с улыбкой здоровалась. И детям строго-настрого приказала здороваться с папой, отвечать, если что спросит, и благодарить, если что даст. Но он никогда никого ни о чём не спрашивал, ничего не давал, коротко, не глядя, отвечал: привет. Или: здрасьте, - и, не задерживаясь, шёл дальше.

С Регинкой она не здоровалась, проходила мимо с независимым видом. Регина на неё не обращала вообще никакого внимания.

Томка боялась, как бы она не родила Артёму ребёнка. Заранее ревновала, что вот его-то он полюбит. Тогда её детям рассчитывать будет совсем не на что. Но дети у них так и не появились.

А выглядели они прекрасно. Артём — солидный, хорошо одетый, холёный. Про неё и говорить нечего — цветёт и пахнет, с чужим-то мужем. Они купили машину — Томка не разбиралась, но дети сказали, что «Хонда». Утром выходили из подъезда — он в кожаной куртке на меху, она в норковой шубке, на каблуках — садились в новенькую сверкающую машину и уезжали. Вечером Артём высаживал Регину около подъезда, ставил машину на парковку и шёл к ней с пакетами из дорогих магазинов, в которые Томка и не заглядывала.

Рано созрев, Томка быстро и увяла. На уход за собой не было ни средств, ни  времени, ни сил. Она располнела,  у неё были большие проблемы с зубами, отекали ноги. Выглядела лет на десять старше не только своих лет, но и Регины, которая была старше её самой на три года. К тому же, прикладывалась к рюмочке, и это отчётливо читалось на лице. Неопрятная неблагополучная тётка неопределённого возраста.

Возвращалась с работы на автобусе, уставшая, тащила сумки с овощами — списанными побитыми и подгнившими и хорошими ворованными. Шла к дому вперевалочку, тяжело дыша, вся красная, потная, сдувая со лба давно не стриженные волосы. Они у неё были цвета сливочного масла, у корней предательски отрастали свои, тёмные, пегие от ранней седины. В такие моменты особенно не хотелось столкнуться с соперницей.

Дети подросли, стали иногда встречать мать на остановке, несли сумки. Томка шла рядом, горделиво поглядывая по сторонам.  И как-то одарила взглядом, полным женского превосходства, Регину, выходящую из подъезда. Подумала мстительно: правильно Господь не дал ей детей смолоду, а теперь уж и совсем поздно. Так и состарится, не познав счастья материнства, пустоцвет, и помрёт в одиночестве, стакан воды подать некому. Мишка проводил соседку восхищённым взглядом и бесхитростно сказал:
- Правда, какая тётя Регина красивая?
Томка, вскипев от обиды и предательства, с размаху влепила ему увесистую пощёчину.

Учились мальчишки плохо. Вовку после двух лет в первом классе перевели во второй с условием: если в первом полугодии будут двойки, отправят на комиссию, а там уж как она решит. Программу он не тянул совершенно. И после зимних каникул его действительно перевели в коррекционную школу. Томка никому не говорила, что её ребёнок учится в «школе для дураков». Мишка тоже оставался на второй год, во втором, Сашка переходил из класса в класс. Но учились оба очень слабо, еле-еле тянули на троечки. И вели себя плохо, хулиганили, двое старших стояли на учёте в детской комнате милиции.

Одежда на них горела, обувь рвалась раньше, чем становилась мала, вещи все стали  некачественные, передавать, как раньше, от старшего младшему никак не получалось. И ели мальчишки очень много, и постоянно просили денег — на кино, на жвачку, на мороженое. А сами уже пробовали пиво, и пахло от них табаком. Томка сама тайком покуривала. Они так же тайком таскали у неё спрятанные сигареты. Денег никак не хватало, хотя она работала и в две смены, и хваталась за все подработки. Ей говорили: подай на алименты, шутка ли — троих парней растить! И вообще, он по закону должен детей обеспечивать.

Но Томка мечтала, чтобы Артём вернулся, и жила ожиданием этого. Она не считала свои надежды пустыми. И у неё были на то основания. Он не подал на развод, значит, не хочет порывать с ней окончательно и с Регинкой расписываться не собирается. И из квартиры не выписался, не требует её делить и разъезжаться. Они не говорили об этом, но Томка решила так: она не подаёт на алименты, чтобы не подтолкнуть его к мысли о разводе. Второй раз он с ней точно никогда не распишется. И не требует выписаться из квартиры, чтобы не подать ему мысль о размене. Пусть всё остаётся как есть.  По закону он остаётся её мужем, детям отцом, прописанным с ними на одной жилплощади. В любой момент может вернуться, и не придётся ничего менять. И она не перейдёт из своего, пусть и унизительного, статуса брошенки в совсем уж безнадёжный статус разведёнки. Разведёнка — это позор, хуже этого ничего не может быть.

Меж тем на овощной базе произошли изменения — сменилось руководство, ужесточилась дисциплина, появились охранники, досмотр сумок на входе и выходе, система штрафов. Томка, которая чувствовала себя на работе как рыба в воде, была со всеми в приятельских отношениях и знала все лазейки, попалась на проходной раз - с двумя килограммами отборной картошки, через неделю второй — с грушами и персиками. В обоих случаях товар отобрали, составили протокол, докладную записку, наложили ощутимый штраф. И предупредили: третий случай будет последним. Томка притихла на пару недель, но находиться среди тонн овощей и фруктов и ничего с собой не прихватить?!. И она, не выдержав длительного воздержания, завернула в свою кофту полкило крупных иранских фиников и положила в сумку. А что? За день потеплело, и она вышла с работы в платье, а кофта в сумке. Нашли, отобрали. Отвели к директору. Молодой совсем мужик, серьёзный не по годам. Он молча положил перед ней лист бумаги и велел писать заявление по собственному желанию. Томка привычно начала жаловаться на жизнь: трое детей, муж ушёл, пашет в две смены, чтобы всех прокормить, в люди вывести, охрана придирается, здоровья нет… Новый незнакомый директор послушал Томкину песнь про тяжкую судьбину, придвинул листок к себе и стал что-то писать, бросив вороватой сотруднице:
- Понятно. Идите.
Она с облегчением выскочила из кабинета. Слава Богу, обошлось. Молод ещё, свои порядки устанавливать. Тут люди годами работают, сами понимают, чего, сколько и как можно, а  ты директор, так смотри в документы, там всё в ажуре, а не людям  в сумки.
Наутро её уволили по статье. Выдали расчёт за вычетом штрафов, и пошла Томка домой, безработная и с пустой сумкой.

Надо было срочно искать другую работу. Она стала обзванивать всех знакомых — нет ли у кого на примете подходящего места. Одна приятельница сказала, что в банке, где работает её родственница, требуется женщина для работы в ночную смену — считать и упаковывать мелочь. Зарплата приличная. Томка воодушевилась — день свободен, можно снова взяться один, а то и два подъезда мыть. Пошла на собеседование. Молодая красивая женщина-кадровичка первым делом спросила:
- Почему ушли с предыдущего места работы?
Томка соврала, что устала, работа тяжёлая, в холоде.
- Пьёте?
Томка растерялась.
- Нет… Ну, то есть, в праздники, как все. На работе ни-ни.
- Руки почему трясутся? Вы больны?
Этот вопрос Томку обозлил. Какое им дело? Она пришла устраиваться в хранилище, в ночь, где её руки никак не будут ни у кого на виду.
- Я здоровая. А руки у меня смолоду дрожат, откуда я знаю, почему.

Руки её, красные, распухшие, действительно крупно дрожали. Постоянно. Правда, это не мешало ей перебирать кочаны капусты, картошку, мандарины и яблоки, а также попадать ложкой в рот, но в сочетании с внешностью выглядело неприятно и подозрительно. Началось дрожание вскоре после рождения Сашки, но, поскольку ничего не болело и жить в общем-то не мешало, к врачам она не обращалась.  А потом привыкла и внимания не обращала. Правда, в детском садике некоторые родители спрашивали у воспитателя:
- А что это у вашей няньки руки трясутся? Она не пьяница часом?
Но Томка никогда не приходила на работу с перегаром. Если выпивала, то в пятницу вечером или в субботу. Поэтому воспитатели со спокойной душой отвечали:
- Нет, она непьющая. Может, что-то неврологическое, неудобно спрашивать.

На овощной базе мужики и бабы тоже по первости похохатывали:
- Том, ты чего, с бодуна или кур воровала?
Потом тоже перестали замечать. А эта прицепилась.

- Вы понимаете, вам придётся всю смену сортировать, проверять и считать монеты, упаковывать их в бумажные тубусы. Это очень кропотливая работа, требующая внимательности, точности, высокой скорости, отличной мелкой моторики.  Руки, которые ходят ходуном, с этим не справятся.
Томка привычно вскинулась и начала отстаивать свои права на эту работу. Кадровичка вытащила из ящика стола столбик монет, туго закрученный в бумагу, развернула, высыпала монеты перед Томкой, перемешала.
- Попробуйте сложить просто в столбик, каждую вверх аверсом.
- Чем? - не поняла Томка.
- Лицевой стороной вверх.
Томка стала выбирать из кучи по одной рублёвой монетке, крутить в руках — она никогда не задумывалась, где у монеты лицевая сторона — класть одну на другую. Делала она это коряво и неловко, монеты выпадали из её толстых пальцев, катились по столу, одна упала на пол.
- Вот видите, - сказала сотрудница отдела кадров, - это только кажется просто, тут нужна большая ловкость и сноровка. Вряд ли вы их приобретёте.
- Привыкнуть надо, - сказала Томка, - не боги горшки обжигают.
- Ладно, давайте паспорт и трудовую, посмотрим.
Томка подала документы, и кадровичка, перелистнув странички, поспешно вернула их ей, а монеты сгребла двумя ладонями и смахнула в ящик.
- Вы нам не подходите.
Томка по привычке заартачилась, требуя объяснений, но женщина, сурово сказав:
- До свидания, - нажала какую-то кнопку и приказала вошедшему охраннику:
- На выход.
Дюжий мужик неласково ухватил её за локоть и выставил на улицу.

Не получилось. Ну и ладно. Не больно-то весело сидеть каждую ночь в подвале на одном месте и считать горы мелких скользких монеток, да ещё отвечать, если среди них проскочит фальшивая или повреждённая. Томка и сама понимала, что эта работа не для неё. И к тому же, ей хотелось поближе к продуктам. Она съездила ещё на одну базу, далеко от дома, сходила в пару магазинов, сунулась на молочный комбинат — нигде её не взяли. Как видели в трудовой книжке запись: уволена по статье за воровство - так сразу прекращали разговор. Надо было тогда написать по собственному желанию. И ведь директор предлагал. Нет, дура, упёрлась! Ходи теперь, ищи.

Набрела на только что открывшийся дешёвый сетевой магазин. Там много кто требовался. Томка зашла в торговый зал, пригляделась. Почти все сотрудники приезжие, грузчики неопределённого возраста, краснорожие, с перегаром, охранники, чернявые горбоносые парни, ходят по пятам за немногочисленными покупателями в спортивных костюмах и сланцах на носки. Томке всё это было привычно, она вышла, нашла за углом проходную, сказала: по объявлению — и её пропустили к заведующей.

Там она, наученная горьким опытом, соврала, что у неё украли сумку вместе с трудовой книжкой. Показала паспорт: москвичка, замужем, трое детей. Есть медкнижка. Тем более, времена наступили такие, что на работу брали и без трудовой или просто заводили новую. Её сразу взяли уборщицей с условием помогать продавцу овощного отдела, если там будет завал. При этом уволили двух уборщиц-киргизок. Томка стала мыть площадь, которую те убирали вдвоём — склады, холодильники, дебаркадер. Здесь не требовали такой чистоты, как в детском саду, но было холодно, как на базе. Тут она тоже быстро освоилась, со всеми скорешилась, разобралась, что к чему и как можно обмануть рьяную, но бестолковую охрану. Нормально, жить можно.

Вовка закончил свою вспомогательную школу, и Томка попросила заведующую, чтобы его взяли к ним в магазин грузчиком. Парень был туповатый, но сильный и исполнительный. Относились к нему хорошо, и ему самому работа нравилась. Домой теперь шли вместе, Вовка тащил сумки, Томка горделиво посматривала по сторонам.

Мишка и Сашка ушли из школы после восьмого класса. Мишка единственный из троих поступил в ПТУ — хотел стать автослесарем, любил машины. Но не закончил — вместе с двумя приятелями, такими же любителями машин, вскрыли и угнали автомобиль, поехали кататься, сбили на «зебре» мужчину и ребёнка и скрылись. Бросили машину на пустыре, за гаражами,  оставив в салоне перчатку и ключи, и пошли по домам.

Наезд на пешеходов произошёл в хорошо освещённом месте, на глазах у десятка свидетелей, которые уверенно назвали марку, цвет, номер автомобиля и видели внутри троих парней. Нашли их на следующий день. Они даже не отпирались, только сваливали вину друг на друга. Мужчина оказался работником прокуратуры, он скончался на следующий день в больнице, его восьмилетний внук остался инвалидом. Угонщики были сильно выпившие, все совершеннолетние, прав ни у кого нет. Сроки они получили большие. Так что, теперь Мишка отбывал наказание где-то на севере, Томка собирала ему посылки, ездила на свидания.

В доме об этом все знали — авария случилась неподалёку, да и милиция ходила, опрашивала — осуждали Томку, говорили, что это закономерный итог её воспитания, вернее, его отсутствия. Конечно, троим парням нужна крепкая рука отца. Но Артёма не винили, соседи понимали, почему он не стал жить с Томкой. И понимали, почему сошёлся с Региной. Они с самого начала были на их стороне. Потому что Артём и Регина приятные, отзывчивые люди, хорошие соседи, они составляли гармоничную пару, а Томку и её детей в доме не любили. И, как оказалось, не зря, раз уж дело дошло до угона и убийства.

А вот на работе Томка судимость сына скрывала, говорила, что он живёт и работает в Мурманске, хорошо зарабатывает, копит на квартиру.

Сашка  после школы год проболтался без дела, потом устроился почтальоном. Отслужил в армии и вернулся на почту. Так там и работает.

Интересно то, что ребята очень рано женились. Вовка в семнадцать, младшие в восемнадцать, и все привели своих жён в квартиру к матери. Томка не была против, наоборот, приняла невесток, как родных. Вот говорили про её детей: и тупые, и хулиганы, и второгодники, а пожалуйста — работают, женились, всё как у людей.

Три снохи были как на подбор: все приезжие, одна, Вовкина, детдомовская, две из неблагополучных семей. Не красавицы, но цепкие, бойкие. Томке они были понятны и близки. Теперь они жили так: в двух двенадцатиметровых комнатах Вовка с женой Леной, парикмахером, и сыном Женькой и Сашка с женой Таней, продавцом в салоне связи. В самой  маленькой жена Мишки,  диспетчер на автобазе. Томка в самой большой, в гостиной, которая одновременно является общей.

И хозяйство ведут общее: все покупают продукты, в основном, конечно, Томка — ну, это понятно: работает в магазине, удобно — все убирают свои комнаты, готовят чаще всего Лена и Таня, а Мишкина Валя лучше лишний раз полы вымоет  в местах общего пользования или всё бельё перегладит. По вечерам в гостиной за большим столом пьют чай, смотрят телевизор, играют с маленьким  Женькой. Вроде всё хорошо.

Бывают, конечно, стычки то между снохами, то между сыновьями, то  начнут считаться, кто в доме больше делает,  да кто на кого как посмотрел, да кому мать мирволит, а кому указывает. Но Томка всё острее ощущает, как ей не хватает Артёма. По вечерам все расходятся по своим комнатам, ложатся спать в обнимку — ну, да, Валя сейчас тоже одна, но Мишка ей пишет, скучает, строит планы.

И она одна, хотя Артём — вот он, рядом, в этом же подъезде, но как на другой планете. Они поменяли машину, теперь у них большой серебристый джип. Купили вторую, Регине — красную «Мазду». Регинка выходит в коротком лисьем полушубочке, лёгких сапожках, садится в свою кокетливую красненькую машинку и лихо выруливает со двора. Томка, когда видит, даже не завидует. Где она и где такие машины, шубки, сапожки? И где такой мужчина, который всё это покупает своей женщине? А ведь это её муж! Её Артём.

Конечно, тоскуя по Артёму и мечтая о его возвращении, Томка не жила монашкой. Были у неё короткие связи — с грузчиками, дворниками, слесарями, шофёрами. Это вот прямо был её контингент. Но домой она никого не приводила, дома мог быть только Артём.

А они с Региной теперь ездили два раза в год отдыхать на море, Томка слышала из разговоров соседей: Турция, Кипр. Где это? Как туда ехать? Да и дорого, поди. Но как красиво они смотрелись с золотым южным загаром в Москве, в январе! Глаз не отвести.

Надо сказать, что Томка в последние годы тоже стала выглядеть лучше. Она словно законсервировалась, и постепенно возраст догнал её внешность и стал ей соответствовать. Она теперь выглядела ровно на него, не старше. Не молодилась, не скрывала своих лет. Все, что есть — все мои. Но ей теперь стало хватать денег — в доме-то все работали — она привела в порядок зубы, стала покупать кремы для лица и рук, косметику: тушь, помаду, лак для ногтей. Очень помогали невестки — советовали, подсказывали, что-то дарили. Томка приоделась, регулярно ходила в парикмахерскую и перестала смотреться лахудрой.

Сыновья, даже женатые, продолжали регулярно, три раза в год, ходить с подарком к папе, поздравлять с праздником. Они не задумывались об их странных отношениях с родителем, знали, что для матери это важно, и не видели  ничего унизительного или ненормального. Это давно стало семейной традицией, привычным ритуалом — мать покупала подарок, они поднимались, звонили, отец приоткрывал дверь, не пуская их даже на порог общеквартирного коридора, брал пакет, говорил «спасибо» и захлопывал дверь. Они с чувством выполненного долга спускались вниз, говорили маме, что отдали, и, тут же забыв о визите, занимались своими делами. Последние два года брали с собой маленького Женьку. Отец словно и не заметил, что вместо взрослого Мишки пришёл ребёнок.

Один за другим умерли Томкины родители. Новую квартиру они не успели получить, барак их так и стоял, его даже подремонтировали. Томке осталась их дача, шесть соток под Владимиром с недостроенным летним домиком. Она редко там бывала — за мальчишками не уследишь, да и скучно им там, стали постарше, совсем отказались ездить. И в Москве одних на выходные оставить было нельзя. А теперь съездила несколько раз одна и втянулась — с удовольствием копала, что-то сажала, ухаживала за тем, что посадили родители. И взрослые дети стали ездить с жёнами, и Женечку привозили. Жарили шашлыки, пекли картошку, собирали яблоки. Правда, очень далеко, ехать четыре часа, но привыкли, приспособились. Решили копить деньги на машину.

Регина и Артём жили на зависть многим — в любви и согласии, в достатке, чистоте и уюте. Росли каждый в своей любимой профессии, во всём друг друга поддерживали.

Но Регина была более амбициозна и энергична, её карьера круто шла вверх, перед ней открывались более широкие возможности и более заманчивые перспективы. Её швейный комбинат давно был приватизирован, потом превращён в совместное предприятие, которое переросло в известный Дом моделей и торговый дом, имеющий прочные связи с лучшими европейскими модельерами. Регина ездила в Италию, Францию, Германию, Испанию чаще, чем Томка на свою дачу во Владимирскую губернию. Она хорошо знала французский язык, потом серьёзно занялась изучением итальянского и очень в этом преуспела, настолько, что, помимо деловых связей, наладила романтическую - с владельцем сети магазинов одежды, пятидесятилетним итальянцем Витторе. Он влюбился в русскую красавицу и уважал в ней деловую женщину. Серенады не пел, но приглашал на концерты, в театр и сам играл для неё на скрипке. Тоже давно вдовец, детей не имел, похоронил родителей. Любил музыку, живопись, интересовался русской литературой. После двух лет делового и романтического общения сделал серьёзное предложение — руки, сердца и бизнеса.  Регина была готова к этому. Она полюбила Витторе и ясно представляла себе совместную жизнь с ним в солнечной Италии, которую полюбила тоже. У неё была профессия, образование, язык, она собиралась и дальше работать в этой же сфере, только теперь уже с итальянской стороны. Это к тому же давало возможность приезжать в Москву, чтобы повидаться с мамой, сестрой и племянниками. Она дала Витторе согласие и сообщила об этом Артёму. Мягко, но прямо объяснила всё как есть: она переросла их отношения, полюбила другого, переезжает в другую страну, выходит на более высокий профессиональный уровень. Благодарна за счастливые годы вдвоём, желает ему только хорошего, но теперь их пути расходятся. Прости, и пусть у тебя тоже всё сложится хорошо.

Артём был очень расстроен, но не удивлён. Он давно подсознательно ожидал чего-то подобного. Чувствовал, что Регина идёт на взлёт в другие выси, и ему её не удержать. Расстались по-хорошему. Артём со своими вещами поселился у родителей в новой квартире. Их барак расселили. Но тоже не снесли, а наоборот, отремонтировали и открыли в нём какую-то контору. Они обрадовались сыну, старались его обласкать, утешить, повкуснее накормить, но были уже старенькие, и он видел, что стесняет их. Стал подумывать о съёмном жилье. Старики свою квартиру сразу приватизировали и завещали ему. Надо дать им возможность прожить последние годы спокойно, в своём режиме, со своим укладом, они заслужили. Намучились в его молодые годы с Томкой и её детьми. А он будет во всем помогать — деньгами, продуктами, лекарствами. Он стал просматривать объявления о сдаче квартир внаём. Однако, дорого! И деньги эти будут оседать в кармане чужих людей. А ведь ещё сколько на хозяйство будет уходить. И тут ему в голову пришла неожиданная мысль.

Регина уехала с одним чемоданом. Её племянница скоро выходит замуж, вот и пусть молодые живут в её квартире. Томка исчезновения соперницы не заметила. Она работала, много времени проводила на даче и очень сетовала, что некому достроить дом, а то переехала бы на пенсии туда насовсем. Ей понравилось жить на природе, выращивать картошку, помидоры. Но без мужика тяжело. Сыновья приезжают, конечно, что-то делают, но много ли наработаешь короткими наездами? А был бы дом нормальный, брала бы с собой внука на отпуск, бегал бы по травке, ел малину и смородину.

Женька родился с пороком сердца, ему сделали две операции — одну в совсем раннем возрасте - и сейчас готовили к третьей. Он был болезненный, нервный, а два года назад появилась новая напасть — лунатизм. Вставал ночью с постели и шёл по комнате, натыкаясь на углы. Если дверь открыта — выходил в коридор, шёл на кухню. Глаза открыты, но какие-то бессмысленные, взгляд несфокусированный. Страшно. Утром ничего не помнит. Говорили с ним, ругали, объясняли — всё без толку. Кто-то посоветовал ставить около его кровати таз с водой. Он спустит ноги вниз, попадёт в холодную воду и проснётся. Но Женька, наступив первый раз в воду, рванулся, сделал шаг, зацепился за бортик таза и упал, разлив воду и чуть не разбив себе голову о деревянный подлокотник кресла. Правда, действительно проснулся, но испугался, заревел, и его пришлось долго успокаивать. В другой раз он сразу попал ногой на край таза, пролил воду и пошлёпал мокрыми ногами в коридор. На полу большая лужа, ковёр промок. От таза отказались. Невестка пошла с ним к врачу, может, таблетки какие пропишет. Но ей сказали, что лечения никакого не нужно, такие «походы» у него бывают нечасто и годам к одиннадцати-двенадцати прекратятся сами собой. А пока нужно соблюдать режим, обеспечить комфортную обстановку, исключить волнения и стрессы. Больше свежего воздуха, движения, витаминов. Не оставлять одного в комнате, перехватывать сразу, как только начнёт вставать, и снова укладывать. Спал он в комнате с родителями, дверь на ночь стали закрывать. А обстановка в доме, по их мнению, и так была комфортная, и витаминов достаточно. Стали ждать, когда само пройдёт.

Как-то летом, в пятницу - Женьке было уже шесть лет - Томка приехала на работу получить отпускные.
- Внука сегодня в больницу положили, - сказала она сослуживцам, - на операцию. - И простодушно, ничем не смущаясь, рассказала: - Вчера мои пива взяли, лещ был вяленый, я картошки отварила, огурцы малосольные как раз поспели, до трёх часов сидели, так душевно! Меня в отпуск провожали, Женьку в больницу, чтоб у него всё хорошо прошло. Вовкин друг ещё был, у него машина, договорились, что отвезёт их, больница за городом. К десяти утра надо было приехать. Поспали немножко, встали в семь, позавтракали, я всех проводила, убралась. Ох, наконец, отпуск! На дачу поеду в воскресенье. А сегодня и завтра буду дома одна. Первый раз! Мои все разъехались — Вовка с женой прямо из больницы к этому другу на выходные поехали, Сашка с женой к её родителям, третья сноха в отпуск к мужу поехала, в Мурманск. Так что, я дома одна поблаженствую.
Томка привычно лукавила — Валя поехала не в отпуск, а просто на свидание на зону. Коллеги возмутились:
- Том, это как — внука на операцию везти, да на сердце, а вы перед этим полночи пиво пьёте, а потом в таком состоянии в больницу? И этот, который за рулём, он тоже пил?
- Чего пил-то? Я же говорю: пиво. И не просто так, а за ужином, с картошкой, с рыбой. Потом поспали. Там всё выветрилось к утру.
- И вы доверяете везти ребёнка с больным сердцем выпившему мужику? Почему нельзя было такси вызвать?
- А чего, таксист лучше, что ли? - огрызнулась Томка.
- И вообще, какая необходимость перед больницей попойку устраивать? Ведь не каждый день операции бывают, можно же было родителям в это вечер трезвыми быть, с ребёнком время провести, как-то его подготовить, успокоить, ему же страшно, наверно.
- Да какая попойка? Просто посидели семьёй с пивом, и всё. Говорю же — я в отпуск, Женька в больницу, эти к родителям, Валька к Мишке. Надо же на дорожку посидеть.

Томка с досадой закруглила разговор. Вроде нормальные люди работают, сами приходят на работу с перегаром, да и на рабочем месте умудряются тяпнуть, а к ней привязались: попойку устроили, будто они ребёнка пьяные повезли! Она вышла в торговый зал, взяла себе бутылочку вина, винограда, хлебушка свежего, колбаски и поехала домой, предвкушая два свободных дня.

Артём в эту пятницу после короткого дня съездил в магазин, на рынок, накупил продуктов, отвёз родителям и отправился в автосервис — в машине обнаружилась небольшая проблемка. Там её быстро устранили, и он не спеша поехал домой. Путь его пролегал через тот район, в котором он много лет прожил с Региной, а до неё с… Томкой. Что-то его потянуло, и он свернул с шоссе, проехал дворами, обогнул дом с торца и остановился около своего подъезда. Свет горел только на кухне. Окно было крайнее к входной двери, за короткой тюлевой занавеской двигался чей-то силуэт. Артём подошёл, заглянул: Томка. С полотенцем на голове, в банном халате. Наливает воду в чайник, что-то ставит на стол. О, бутылка вина. Ждёт кого-то? Нет, не похоже. Один бокал, одна тарелка. Он постучал в стекло. Томка обернулась на звук, замерла. Он постучал снова.
- Кто там? - тревожно прошептала Томка.
- Это я, я! Открой!
Она приоткрыла створку. Он нашарил ногой декоративный выступ, идущий вдоль всей стены, и встал на него, возвышаясь над подоконником по пояс.
- Ты?..
У Томки бешено заколотилось сердце и пересохло во рту. Она смогла выговорить одно только слово:
- Заходи.
Он встал коленом на подоконник и через секунду оказался возле неё — в костюме с галстуком, с проступившей к вечеру тёмной щетиной, невозможно красивый. Она смотрела на него во все глаза.
- Тёма! Тёмочка!.. - и кинулась, прижалась щекой к груди. - Тёма…
Он погладил её по спине ладонью.
- Ты одна?
- Одна! - обрадовалась Томка, - садись, будем ужинать.

И захлопотала — полненькая зрелая женщина, разрумянившаяся, с блестящими глазами, уверенная хозяйка на своей кухне. Артём посмотрел с интересом, покрутил головой и пошёл в ванную. Там он написал родителям, что ужинать не приедет, а возможно, и ночевать. Пусть не волнуются, он в гостях. Тщательно вымыл руки, посмотрел на себя в зеркало, пригладил густые волосы и подмигнул своему отражению.

В кухне ярко горела новая люстра, на плите что-то разогревалось, на столе прибавилось тарелок, мисок с разной едой, Томка резала в салатник огурец, помидор, зелёный лук.
- Лезь в уголок, - сказала она так, как говорила Женьке, и Артём, хмыкнув, послушно сел на самое удобное место — на длинную сторону кухонного диванчика, по-хозяйски раскинувшись посередине.
- Не ужинал?
- Не успел, - ответил Артём и объяснил семейным голосом: - в магазин ездил, потом в сервис. Шаровая что-то стала постукивать. Хорошо, гарантия ещё не кончилась.
- Починили? - благодарно спросила Томка.
- Да, всё в порядке.
Она поставила перед ним курицу с рисом.
- Щи есть, щавелевые. Давай, немножко? Один половничек, а? Со сметаной?
И налила суп в керамическую пиалу, пододвинула к нему сметану, кетчуп, хлеб.
Еда выглядела и пахла аппетитно. Посуда незнакомая. И в целом вся кухня преобразилась. Чисто. Симпатично. Он размешал сметану, попробовал. Вкусно.
- Сама варила?
- Лена. Вовкина жена. Она хорошо готовит. А щавель свой, я с дачи привезла. - И протянула ему бутылку: - Открывай.
Он открыл вино, налил понемножку в два бокала.
- Ну, за встречу!

Томка деликатно пила вино маленькими глоточками. В висках стучало, в глазах расплывался силуэт мужчины, сидящего напротив. Артём пришёл! Пришёл к ней. И не просто, позвонив в дверь, а влез в окошко, в летних синих сумерках.  Томка не была романтичной натурой, но кино-то она смотрела. «Мы перестали лазить в окна к любимым женщинам!..». В окна. К любимым. А как же?.. Не утерпела, спросила:

- Тебе не попадёт от твоей… что ты у меня тут сидишь?
Артём невозмутимо подложил себе овощного салата и беззаботно ответил:
- Нет. Регина уехала жить за границу. Насовсем.
Томка аж поперхнулась, закашлялась, и он заботливо похлопал её по спине. Нет, ну надо же, какие новости! А она-то ничего не знала. И он так спокойно об этом говорит!
- А ты… где теперь живёшь?
- У родителей.
- Как они?
- Ничего. Постарели, конечно, но держатся.
- Они у тебя молодцы, - вполне искренне сказала Томка, не имевшая привычки помнить прошлое, тем более, неприятное. - А мои ушли оба. Ты им помогай.
- Конечно, помогаю. Ну? Ещё по чуть-чуть?
И с аппетитом принялся за куриный окорочок.

Томка тоже что-то жевала, а голова её пылала, как в огне. Так он приехал в их дом именно к ней! Регинки больше нет! Приехал на машине и пьёт вино. Зная своего мужа, она была уверена, что, выпив, он за руль ни за что не сядет. Ест с охотой, по сторонам посматривает одобрительно. И кажется, на неё тоже… И, судя по всему, не торопится. Что это всё значит? Неужели?..

И, боясь спугнуть своё счастье, не стала задавать никаких вопросов, рассказывала про дачу,  про своих «девчонок»-снох, про внука. Рассказывала легко, с юмором, не напрягая проблемами. Артём, улыбался, шутил. Когда напились чаю, Томка сказала как ни в чём не бывало:
- Иди отдохни, я посуду помою и приду.
Он собрал со стола чашки, тарелки, отнёс в раковину, сказал:
- Спасибо, - и вышел из кухни.

Походил по квартире, по-хозяйски отмечая новые обои, другую мебель, перестановки, плохо закрывающуюся балконную дверь, щель между оконной рамой и стеной. Надо будет все окна поменять на пластиковые и лоджию застеклить. Попытался определить, в какой комнате кто живёт. Подумал, что в маленьких, видимо, молодые, в одной была детская кушетка и игрушки. В их бывшей с Томкой спальне, самой маленькой, отдельной, скорее всего, жена среднего, который отбывает срок. Артём знал, его вызывали тогда в милицию, как отца. А Томка сама где? Да вот, в гостиной, в дальнем уютном углу, на широкой раскладной тахте. Вот и одежда её на стуле, таблетки от давления на тумбочке. Он усмехнулся. Самому недавно выписали такие же. Телевизор тоже надо купить новый, плоский, с широким экраном и повесить вот на эту стену.

В комнатах было прибрано, и вся квартира показалась ему похожей не на коммуналку, он там никогда не был, а на хорошее общежитие — несколько дружно живущих семей, кухня и ванная общие, чистые. И любящая женщина — он помнил, как она была влюблена в него в юные годы и с каким удовольствием он проводил с ней время на старом продавленном диване в сарае или гараже их барачного квартала. И он здесь прописан, и ключи по-прежнему лежат в кармане. За все эти годы он ими ни разу не воспользовался. Тогда, пятнадцать лет назад, просто прицепил к ним ещё ключи от квартиры Регины, а недавно снял их и отдал ей обратно. И не надо снимать чужую квартиру или поселяться в заводском общежитии. Здесь быт налажен, восемь женских рук, есть кому убирать и готовить. А у него хорошая зарплата, машина, и по хозяйству он может всё. И главное — тут его ждут и по-прежнему любят. Он раскинулся на мягкой тахте, потянулся. Уловил еле слышный запах приличных духов. Хорошо!

Пощёлкал пультом старого телевизора, выключил и пошёл на кухню.
- Том, дай полотенце, я пока в душ схожу.
Томка, протиравшая столешницу, зарделась, как девчонка, побежала в комнату.

Утром решили поехать на дачу. Томка вышла из подъезда с мужем, победно посмотрела по сторонам, поздоровалась с сидящими на лавке соседками и сказала, кивнув на большую сумку в его руках:
- Наверно, лучше в багажник.
Артём молча открыл багажник, поставил сумку. Открыл дверь — Томка не умела с ней обращаться — подсадил жену в салон. Бабы молча глазели, только что рты не разинули. Томка, сидя на высоком сиденье и глядя на них в окно, ликовала. Такого триумфа она никогда не испытывала. Артём сел за руль, и на глазах у изумлённых соседок Томка, бывшая брошенка и лахудра, укатила с законным мужем в шикарном автомобиле на собственную фазенду.

Ехать на машине — это не то что на метро, электричкой, потом автобусом, который ходит по расписанию и от которого ещё четыре километра пёхом с сумками наперевес. На машине они долетели за два с половиной часа.  Томка с гордостью стала показывать мужу свои владения.

Дачный посёлок располагался в низком, сыром месте, рядом ещё несколько таких же. Никаких населённых пунктов поблизости, ни дороги нормальной, ни речки, лес тёмной бахромой у самого горизонта. Каждый посёлок обнесён общим забором, над воротами название.

Въехали в свой - «Русалку». Правила в «Русалке» были такие: никаких заборов между участками, только межи — узкие канавы, почти всегда заполненные водой. По сути, дренажные, выполняющие заодно функцию границ. Дачники старались как-то отгородиться от соседей, сажали по этим межам кусты, деревья, но росли они плохо, и по всем участкам беспрепятственно носились непривязанные собаки и беспризорные дети.

Через один дом от Томки жила пьющая семья с четырьмя, а может, с пятью детьми. Томкина мать гоняла их с участка, и они её побаивались. Потом, когда их с отцом не стало и на даче начала хозяйничать Томка, они осмелели, стали прибегать, приставать, просить ягодки, морковку, попить, конфеток... Первое время она их жалела, сажала на террасе за стол, кормила, угощала, давала с собой.  Её-то ребята, слава Богу, не голодали, по чужим людям не побирались, всех вырастила, выкормила, а этим деткам не повезло, надо помочь. Детки быстро освоились, лезли в дом, в сарай: а там у вас что? А дайте посмотреть! А вот это можно? Приезжая на выходные, Томка видела затоптанные грядки, поломанные кусты, цветы, ободранные неспелые ягоды, разбросанную садовую утварь, опрокинутые вёдра,  мусор в бочке с водой (однажды на дне с ужасом обнаружила дохлого котёнка: мамка велела утопить, а ближайшее подходящее для этого место оказалось как раз у Томки), выдранные с корнем огуречные и гороховые плети. Детки в её отсутствие славно развлекались, чувствуя себя как дома — играли в Женькины игрушки, ломали их, рассыпали песок из кучи, ели, что найдут, справляли нужду прямо там, где она их настигла. Бедные детки вели себя, как настоящая саранча. Томка пошла к их родителям с намерением устроить скандал и нашла двух агрессивных пьянчужек, которые объяснили ей, что это — дети, их пятеро, уследить за ними невозможно, да и зачем? Лето, пусть бегают, играют. Родителям тоже отдохнуть надо. Вот она пришла к ним ругаться, а знает ли, что такое вырастить столько детей? То-то же!  И нечего им указывать! Ребятишки ей помешали, барыне! Нынче линия объявлена такая: чужих детей не бывает! Вот так-то. А она! Морковки пожалела! Ни стыда ни совести!

Томка поняла, что их ничем не проймёшь, и бессильно выругалась. Уходя, окинула взглядом участок — сплошной бурьян, куча мусора, пустых бутылок и мангал. Вот и всё хозяйство.

Примерно через час прибежали их дети — и как ни в чём не бывало:
- Тёть Том, мы на песке поиграем? А где такая большая машина, красная? Грузовик?
- Ой, ведёрко треснуло!
- А другое есть?
- А давайте чаю попьём!
- А у вас печенье есть?
Томка, обалдев от такой наглости, наорала на них и прогнала, велев, чтобы больше к ней ни ногой!

С того дня это семейство объявило ей войну и уверенно выигрывало по всем позициям. Это очень отравляло Томке дачную жизнь.

Но теперь прошёл слух, что старые правила в уставе посёлка больше не действуют и можно ставить заборы — сетку или штакетник. Томка на собрания никогда не ходила, но стала замечать: кое-где действительно стала появляться между участками сетка-рабица. Она воодушевилась, но сетку надо найти, купить, привезти, к ней нужны столбы, рабочие. Всё это деньги. Вовка с Сашкой могли бы, наверно, установить, но нет машины, чтобы привезти материал.

Всё это Томка рассказала Артёму, когда осматривали участок.
- Забор сделаем. - Сказал он. - Без забора нельзя.
За кустами смородины, растущей по меже, послышался шорох, шёпот, крик соседки:
- Ах, оглашенные! Опять они здесь! А ну, пошли отсюда!
И нагловатый детский голосок:
- А мы не к вам.
Из кустов вылезли два мальчишки и девчонка. Увидели Томку с незнакомым мужиком, растерялись.
- Ой!.. Здрасте! А мы… это…
- Кто такие? - начальственным голосом спросил Артём.
- Мы… мы…
- Ну?
- С пятьдесят восьмого.
- А здесь какой?
- Пятьдесят… шестой…
- Вас сюда звали?
- Нет…
- Тогда почему вы пересекли границу чужого участка?
- Мы… к тёть Томе…
- Насколько я знаю, она вас не приглашала. И к тому же, в гости ходят через калитку.
Ребята стояли, с опаской глядя на здорового мужика, который приехал на крутом серебристом джипе.
- Значит, так. Чтобы я вас больше не видел. Никогда. Ясно?
Ребята кивнули.
- Марш!
Незваные гости скрылись за кустами.

Артём быстро всё организовал — в следующие выходные привезли сетку, столбы, приехали два мужика и огородили весь участок.
- По этой стороне посадим боярышник и шиповник, - сказал Артём. - Там такие шипы — кошка не пролезет, не то что эти беспризорники. И растения красивые, и ягоды полезные. Будем сушить и зимой заваривать.
Томка ходила по своему участку, защищённому со всех сторон прочной металлической сеткой, и ощущала полнейшее блаженство.

Артём ещё повесил две камеры видеонаблюдения и табличку на калитку: охраняется полицией. Томка робко сказала:
- Тём, ведь это всё дорого, наверно.
- Да нет, - засмеялся он, прижимая палец к губам. - Это муляж. Настоящие сюда действительно ни к чему. А кто захочет проверять, настоящие или нет? А алкашей с их отпрысками отпугнёт.

Он не поленился, сходил в дом номер пятьдесят восемь — по улице, как положено, через калитку — и поговорил.
- Что ты им сказал? - с любопытством спросила Томка.
- Сказал про камеры и охрану, что все записи хранятся на компьютере. И в любой момент будут приложены к заявлению. Пригрозил детской комнатой и опекой. Опеки они боятся. На детей какие-то пособия платят, льготы дают. Сказал, чтобы этого не лишиться, их детей близко не должно быть у нашего забора.
И больше их Томка действительно не видела.

Домашние приняли Артёма так, словно он вернулся из очередной командировки. В доме появился отец, хозяин, чьё слово для всех безоговорочно было решающим.  Сыновья не скрывали облегчения, невестки тоже радовались.  Ни у одной из них не было трезвого, образованного, серьёзного и спокойного отца, поэтому они с первых дней искренне и благодарно полюбили свёкра. Лена и Таня старались вкуснее готовить и чище убирать, Валя наглаживала его рубашки и вешала каждую на отдельные «плечики». Женька вился за дедом хвостиком, слушался беспрекословно. Артём с ним играл, читал книжки, разговаривал, но безо всякой фамильярности, держал дистанцию.

Именно он обратил внимание Лены на то, что ребёнок не выговаривает букву «Р» и шипящие и велел обратиться к логопеду. И зимой, когда Женька ходил в подготовительную группу, интересовался, что они проходят, смотрел рабочие тетради, помогал делать задания, которые давали на выходные, проверял слоги по карточкам, учил с ним стихи к празднику и первый понял, что у него та же проблема с чтением, что была у Вовки. Томка  пыталась с ним спорить — ребёнку шесть лет, он и не должен ещё читать. Пойдёт в школу, научится. Зачем заранее мучить?
- В школе будет уже поздно. Хотите, чтобы он в первом классе два года сидел? Все проблемы нужно выявить заранее, чтобы не упустить драгоценное время.

И отправил Лену с ребёнком по врачам. Результат оказался предсказуем и неутешителен — ранние признаки дислексии и задержки речевого развития. Несколько раз возили его к специалистам, на бесплатные занятия.

Потом Женька пошёл в школу, ту же, где начинал учиться Вовка, которого хорошо помнили. Когда Лена привела его записывать,  две пожилые учительницы, переглянувшись и тяжело вздохнув, сказали:
- Второе поколение пожаловало.  Ох, беда!.. И ведь обязаны принять.
- А раз обязаны, то принимайте и учите! - осекла не в меру разговорчивых педагогических старух знающая свои права детдомовская Лена.

Учёба Женьке не давалась, так же, как и его отцу. Но у него был оберег — вовремя полученная справка об «особенностях развития». Вот когда Лена в полной мере оценила настойчивость дяди Артёма насчёт врачей. Неуспеваемость Женьки стала проблемой не её, а учителей. Обычных учителей, не дефектологов. Они должны были искать к нему подход, писать для него отдельные программы, давать облегчённые задания, использовать специальные методики, оценивать его работы и ответы по каким-то другим критериям и ни в коем случае не ставить двойки. А парикмахерша Лена, имевшая за плечами восемь классов захолустной школы и трёхмесячные курсы, следила, чтобы они всё это неукоснительно выполняли и не нарушали права её ребёнка на образование.

Наступило золотое время. В доме все работали, Женька учился на тройки и ходил на продлёнку. Артём подсказал Лене спросить терапевта, на какой спорт его лучше отдать. Терапевт  посоветовал плавание. В школе был бассейн, записали Женьку в группу для начинающих, ему понравилось. И удобно — возить не надо, предупредили учительницу с продлёнки, чтобы отпускала его два раза в неделю, и он ходил сам, не покидая здания школы.

Артём поменял в квартире все окна, застеклил и утеплил лоджию, купил новую стиральную машинку, второй холодильник, телевизор, установил кондиционер, новую входную дверь.

У них была дача, машина. Женька обожал кататься с дедом, хоть куда — в магазин, в мастерскую, на рынок. Ему купили специальное сиденье, и он с нетерпением ждал, когда разрешат ездить впереди, рядом с водителем. А ещё дед обещал взять ему путёвку в заводской лагерь и рассказывал, как интересно проводят там ребята каникулы.

В доме царила доброжелательная атмосфера, никакой ругани. Со всеми вопросами обращались к Артёму, и он спокойно и немногословно разруливал, решал, улаживал.
Томка расцвела, помолодела и была счастлива как никогда в жизни.

Артём уже несколько лет занимал должность заместителя главного инженера своего завода, был солидным, строгим, уважаемым человеком. И очень привлекательным мужчиной в самом расцвете лет. Томка задыхалась от любви к нему.

Года через три умер его отец — инсульт. Мать, перенесшая до этого инфаркт, очень тяжело переживала утрату, сильно сдала, болела и через полгода ушла вслед на мужем. Артём, выждав какое-то время, начал в их квартире ремонт, разбирал вещи. У Томки зародилась мысль, что он собирается отремонтировать её, освежить, заново обставить, всё удобно устроить, чтобы переехать туда с ней и жить там до конца вдвоём. А что? Дети все взрослые, имеют свои семьи, пусть живут в большой квартире, там места всем хватит. А они наконец-то поживут одни, в тишине и покое. Заслужили. Артём, правда, ничего не говорил, но ведь, если бы собирался её сдавать, то не затевал бы дорогостоящий ремонт? И Томка с замиранием сердца стала ждать, когда в один прекрасный день он скажет: собирайся, мы переезжаем, будем теперь жить для себя!

И дождалась.

Он приехал поздно, когда все уже готовились ко сну — такое теперь случалось часто, в связи с ремонтом — и сказал будничным тоном:
- Найди мне свидетельство о браке.
Томка достала из коробки документ, протянула ему. Он убрал его в свой портфель.
- Завтра заеду за тобой после работы, отпросись пораньше, поедем в ЗАГС, подадим заявление.
- Какое? - удивилась Томка.
- На развод.
- На развод? - ещё больше удивилась Томка. - Мы же даже тогда… не разводились. Сейчас-то почему?
- Потому что сейчас мне нужен развод, - спокойно сказал Артём, и Томка, ничего не понимая, взвыла:
- Да зачем?
- Я женюсь. - Коротко сказал Артём. - Значит, завтра я тебе ещё напишу, как буду выезжать, будь готова. Если приедем вместе, то разведут быстро. Дети взрослые, делить нам нечего. Квартира остаётся вам. Я заберу только свою одежду.

На работе у него регулярно проводились разные мероприятия: праздники, концерты, корпоративы с выездом в загородный дом отдыха, с прогулками на теплоходе по Москве-реке. Он их посещал, но никогда не брал с собой Томку. Стеснялся показывать её коллегам, понимал, насколько неуместна она будет среди них на всех этих мероприятиях. Ходил один. И  случайно познакомился с молодой красивой женщиной, сестрой жены одного сотрудника. Жена не смогла пойти и попросила мужа взять с собой её сестру.  Во время весёлой суматохи, когда все поднимались на борт теплохода, здоровались, выискивали друг друга, перекликались под звуки духового оркестра, коллега представил его своей спутнице. Это была любовь с первого взгляда, с первого слова, с первого прикосновения. Целуя руку, он уже знал, что не выпустит её, и почувствовал лёгкое ответное пожатие, и увидел в её глазах отражение своих и правильно всё понял с первой секунды.

Вера была на пятнадцать лет моложе, не замужем, работала в частной клинике невропатологом, кандидат наук. Жила с мамой, папа недавно умер. Они не расставались весь день — и на теплоходе, и на базе отдыха, куда их высадили на несколько часов — и к вечеру им уже казалось, что они знают друг друга всю жизнь.

Артём ускорился с ремонтом, привёз Веру в квартиру, чтобы она высказала свои пожелания,  обговорил с рабочими изменения в работе. Через два месяца всё должно было быть готово. Всё по договору, со сметой, со сроками, неустойкой, ответственностью сторон. А уж потребовать, чтобы всё это было исполнено добуквенно, Артём умел.

К этому времени он успел развестись с Томкой, сделать предложение Вере, получить согласие и подать  с ней заявление в ЗАГС. Он был честен и рассказал о своей жизни всё, как есть. Ей рассказывать особо было не о чем, кроме как об учёбе, работе, увлечениях, родителях. Конечно, у неё было несколько романов, но ни один не перешёл даже в так называемый гражданский брак.
- Почему? - спросил он.
- Всё это было не то, - просто ответила Вера. - А временные или пробные отношения мне не нужны.

В назначенный день они расписались, устроили в ресторане небольшое, но очень достойное торжество. Слетали на медовый месяц на Кипр. Поселились в его сверкающей свежим стильным ремонтом квартире. В полном согласии обустраивали своё семейное гнездо. Удивлялись и радовались совпадению вкусов.  Не могли наговориться — о работе, о детстве, о книгах, о фильмах — обо всём на свете.
Через полгода Вера оказалась беременной. Счастью не было предела. С первых дней наблюдались у хороших врачей, делали все обследования, выполняли все рекомендации. Артём водил жену каждый день гулять, привозил с рынка овощи, фрукты и всё, что ей хотелось. С наслаждением гадали: - мальчик?.. девочка?.. - выбирали имя, ходили в магазины детских товаров, с упоением рассматривали хорошенькие вещички для новорождённых и не отказывали себе в удовольствии — покупали всё, что нравится. Выбрали и заказали коляску, кроватку, столик для пеленания, комод, кресло для кормления, шезлонг и ещё кучу всего, о существовании чего Артём и не подозревал.

Он под руководством Веры делал перестановку, как когда-то в старой квартире с отцом, и поражался тому, какие разные чувства может вызывать одно и то же действие. Его беспокоило, что квартира, хоть и просторная, но однокомнатная. Может, продать её и купить новую, большую, с учётом пополнения их семейства? У него есть сбережения, можно взять ипотеку, они её легко погасят. Вера благоразумно предлагала не спешить. Лет до трёх ребёнку отдельная комната не обязательна, ему лучше спать рядом с родителями. И играть он всё равно будет по всей квартире. А вот потом можно не спеша заняться новым жильём - выбрать район, дом, благо, предложений теперь полно. Артём согласился с доводами жены, и они продолжили покупать одежду, бутылочки, памперсы, игрушки, прорезыватели для зубов. Они уже знали, кто у них будет.

Беременность красила Веру чрезвычайно и протекала как по учебнику. Она спокойно доработала до декрета, потом в назначенный срок родила здоровую крупную девочку, с первого момента похожую на Артёма как две капли воды. И он, уже будучи дедом, впервые узнал, что такое абсолютная, всепоглощающая любовь к ребёнку, которого родила тебе любимая женщина, когда нет ни малейших сомнений в том, что он твой, когда видишь в нём своё отражение и продолжение.

Дочку назвали Мария, Маша — в честь его мамы. Артём гордо гулял с колясочкой по аллеям парка, по скверу, любуясь пухлым румяным личиком в обрамлении кружев. Машенька росла, становилась всё красивее, и всё ярче проявлялись в ней его черты — большие глаза, тёмные брови, форма носа, подбородка, кистей рук. Всё это смягчалось и облагораживалось Вериной нежностью, тонкостью, природной женской милотой, наивным детским кокетством. Девочка росла умненькой и развитой не по годам. Артём проводил с ней всё свободное время и в полной мере наслаждался своим отцовством.

К её трём годам они купили большую квартиру в хорошем районе, переехали, Машенька пошла в садик, Вера на работу. Брак их был долгим, счастливым. Маша выросла, закончила университет, вышла замуж, родила дочку. Они с мужем много работали, часто ездили по служебным делам за границу. Артём и Вера с упоением  занимались внучкой. О своей бывшей семье он иногда вспоминал — непроизвольно сравнивая Веру, дочку, зятя, внучку с… теми и поражаясь контрасту.

Артём ушёл. На этот  раз окончательно. Томка поняла это сразу и не тешила себя надеждой на его возвращение. Без этой надежды, которая помогла ей выстоять в первый раз и действительно сбылась, хоть и ненадолго, жизнь потеряла всякий смысл. Она впала в апатию, махнула на себя рукой, опустилась, почти перестала заниматься хозяйством. Приходила с работы, выпивала полбутылки вина и заваливалась спать. Отрада у неё осталась одна — дача. При каждой возможности ехала туда, поливала огурцы, помидоры, окучивала рядок картошки. Устав, сидела бездумно на лавочке, вытянув ноги и прикрыв глаза. Спасалась здесь от своей семьи, в которой с уходом Артёма стали расцветать пышным цветом претензии и недовольство.

Первой стала высказывать ей Лена, которой в школе сказали, что все эти индивидуальные маршруты обучения вещь, конечно, хорошая, и они её сыну предоставлены, тройки в четвертях проставлены, и из класса в класс его перетаскивают, но она должна понимать, что всё это — фикция и профанация, и потеря времени. В классе тридцать четыре человека. Сколько минут выходит на каждого ученика? Что можно за это время успеть?  Такому ребёнку нужны регулярные занятия со специалистами, причём, тех, что предоставляются бесплатно, катастрофически не хватает, нужны дополнительные, платные, и постоянная работа родителей дома.

Для Лены, спокойно подписывающей дневник с тройками, это прозвучало как гром среди ясного неба. Она была уверена, что, обследовав ребёнка до школы и предоставив справку — спасибо дяде Артёму! - она исполнила свой материнский долг и обеспечила сыну среднее образование. А оказывается, нужно бегать, искать каких-то специалистов, куда-то возить и ещё платить? У нас вообще-то образование бесплатное!
- Можете не платить, никто не заставляет. Но ребёнок-то ваш. И его образование, а значит, и дальнейшая судьба - в ваших руках.  А там уж как вы решите. У нас ведь его отец учился, вы, наверное, знаете. Вот его мать не считала нужным его ни обследовать, ни лечить, ни заниматься с ним. Он просидел у нас два года в первом классе, потом его отправили на комиссию и перевели в коррекционную школу. Сколько времени он потерял!
- В коррекционную? - растерянно переспросила Лена, - они никогда не говорили.
- О таком не любят говорить, - вздохнула учительница. - Вот вы сами представьте, чисто по-житейски: как учиться ребёнку, который не умеет читать? Ведь по любому предмету нужно читать учебники, какие-то материалы, задания, наглядные пособия, да просто, что написано на доске. Чтение — это основа всего дальнейшего обучения. И чтобы у вас не было иллюзий, сразу скажу: дислексия не проходит. Это на всю жизнь. Да, её можно корректировать. Но это делается не в школе. Это огромная, многолетняя работа специалистов. И родителей. Вам придётся до конца школы делать с ним уроки — элементарно читать условия задачи, параграфы учебников, литературные произведения, заучивать стихи и прочее. Учить его всё это воспринимать на слух. И к тому же, ведь нужно ещё и писать. Вы видели, как Женя пишет? Вас ничего не настораживает?
- Да видела. Как курица лапой. Но ведь не у всех красивый почерк.
- Здесь речь не о красоте. Это нарушение письма. Это отдельный диагноз, часто идущий в паре с дислексией. Да, бывает, что такие дети неплохо заканчивают школу и даже учатся дальше, приобретают профессию и нормально живут. Но это колоссальный труд всей семьи, специалистов и самого ребёнка.
- Так мне что, теперь за него учиться? - возмутилась Лена.
- Не за него, а вместе с ним. Помогать в том, что он не может сам, научить его учиться, учитывая свои особенности, приспособиться к ним и в то же время постоянно стараться их скорректировать.
- Я думала, это всё в школе…
- Нет, у нас массовая школа, дети к концу первого класса уже читают тексты на время, пишут упражнения, решают примеры и задачи. Вы интересуетесь, что ваш сын проходит и как успевает?
- Нет, зачем? У него же нормальные отметки. Тройки. Удовлетворительно.
- Эти тройки — пустышка. Просто закорючка. Они ничем не обеспечены - ни знаниями, ни умениями, ни пониманием. Нам сейчас запретили ставить таким детям двойки. Вот и всё. Понимаете?
Лена молча кивнула.
- А простите за любопытство, чем сейчас Володя, его папа, занимается? Работает где-то?
- Работает. Грузчиком в магазине. А это может передаваться по наследству?
- Да, наследственная предрасположенность — одна из причин.
- Понятно, - процедила Лена. - Спасибо. До свидания.

Дома она, обычно тихая, устроила Томке и мужу скандал.
- Почему вы не сказали, что Вовка учился в коррекционке? Что он второгодник? Что у него диагноз? Почему не сказали, когда мы собирались пожениться? Ну, ладно, а потом, когда я забеременела? Вы знали, что это передаётся по наследству? Да если бы я всё знала, я бы вообще не рожала!

Вовка молчал, он стеснялся, что учился в «школе для дураков», и избегал разговоров на эту тему. Услышав про наследственность, ужаснулся. Ему это и в голову не приходило. Женьку он любил. Но, если бы знал заранее, то тоже не стал бы детей заводить. Он не желал своим детям такой жизни, как у него. Всю жизнь ворочать мешки с картошкой, ящики, коробки и каждый раз просить кого-нибудь прочитать, что написано на этикетке, чтобы знать, куда нести? И выслушивать насмешки, и терпеть раздражение, и чувствовать, что в мире читающих ты изгой.

Он завидовал Сашке. Тот единственный среди них не оставался на второй год, служил в армии, хорошо умел читать и писать. И работал на почте. Вовка бывал у него на работе, и ему очень нравилось. Он тоже хотел там работать — разбирать газеты, журналы,  разносить по адресам, выдавать в окошечке бандероли, посылки. Смотрел, как работает Сашка и его коллеги, и понимал, что эта работа не для него. И это было так обидно!

А сейчас его кольнула неожиданная мысль — если у Женьки это от него, то у него-то от кого? Отец прекрасно читает и пишет, и вообще очень умный, и мать читает-пишет нормально. Тут некстати вспомнилось, что он не похож на отца, и какие-то слышанные в детстве скандалы на эту тему. Правда, братья тоже не похожи. Так бывает. Но на душе стало неприятно и тревожно.

- И ведь я, помню, удивилась, когда он в ЗАГСе на заявлении вместо подписи какую-то закорючку поставил, ещё, дура, посмеялась тогда. А потом, Женька маленький был, попросила ему книжку детскую почитать, с большими буквами. Слышу, он: тык-мык… Тоже посмеялась: ты чего, читать не умеешь? Ещё вас тогда спросила, - обличительно напомнила она свекрови, - а вы мне что ответили? Да он просто не любит читать. Скрыли-и-и! Нашли дуру, чтоб сыночка своего женить! - горестно причитала Лена.
- Ну, не умеет читать, и что? - пошла в наступление Томка. - Кто петь не умеет, а кто плясать. В семье не это главное, а чтобы человек был хороший. Вовка муж, каких поискать! Работает, не скандалит, руки не распускает, ребёнка любит. Что тебе ещё надо?
- Ребёнка мне надо здорового, нормального, - устало сказала Лена, - чтобы образование получил, профессию, чтобы у него перспективы в жизни были. А теперь что?  Все эти занятия со специалистами знаете, сколько стоят? Грузчик столько не зарабатывает. Да ещё мне хоть работу бросай, чтобы с Женькой учиться. И то неизвестно, какой от этого будет толк. Может, ему тоже, как папаше, светит или грузчиком, или дворником всю жизнь ломаться. А всё из-за вас! Потому что нельзя такие вещи скрывать!

Две другие снохи слушали молча, но полностью были на стороне Лены. Тётя Тома, с которой они все были в хороших отношениях, предстала перед ними в другом свете. Действительно, надо было рассказать всё ещё до свадьбы. Чтобы у Лены было время подумать, с кем-то посоветоваться: выходить - не выходить? Рожать - не рожать?.. По глупости не сказала или сознательно? Если сознательно, то это вообще подлость. А сама ходит, сюсюкает: Женечка, Женечка!..

Мишка всё сидел. И сидел плохо — нарушал режим, участвовал в драках с нанесением увечий, задирался с представителями администрации. Его наказывали — сажали в изолятор, лишали посылок и свиданий и даже добавили срок. Валя высказывала свекрови: она тут ждёт, работает, собирает посылки, драит полы и сантехнику в огромной квартире, населённой его роднёй, а время летит, её молодые годы уходят, личной жизни никакой. А ей хочется и семью нормальную, и детей. А муж её, Томкин сынок, вместо того чтобы вести себя примерно и стараться выйти по УДО, хулиганит, дерётся и домой, к жене, как видно, совсем не торопится. И прямо заявляла: если встретит нормального мужика, который позовёт замуж, сразу разведётся и уйдёт. Лена и Таня были полностью с ней солидарны. Томка кричала:
- А, не хочешь законного мужа ждать, за другого замуж собралась?  Живёшь тут в отдельной комнате на всём готовом! Я тебя в своём доме держу только потому, что ты с Мишкой расписана. А если начала на сторону глядеть, то вот тебе Бог, а вот порог! Собирай манатки и катись!

Таня, в свою очередь, обрабатывала Сашку, и он стал требовать раздела квартиры.
- Приватизировать на четверых, продать, деньги поделить. - Излагал он придуманный женой план. - И на свою долю каждый купит себе, что ему надо. Сколько можно таким колхозом жить?
Лена поддерживала, а Вовка был категорически против. Он не хотел разъезжаться. Ему нравилось жить так.
Томка пришла в ужас от одной только мысли о разделе своей любимой квартиры, которая досталась ей с таким трудом. Вы вот родите троих в одной комнате да с такой свекровью, как у неё, получите свою такую и делите, как хотите! И вообще, пока не вернётся Мишка, никаких разговоров о квартире быть не может.
- Да когда он вернётся? Он там, видать, развлекается на всю катушку. Может, завтра побег затеет, ему ещё срок припаяют. А нам всё ждать?
- А с другой стороны — ну, вернётся. Ещё неизвестно, какую жизнь устроит нам этот уголовник со стажем. От него же не знаешь, чего ждать.
- А у нас ребёнок!
- Разъехаться, пока его нет. Купить ему комнату в коммуналке, вернётся — пусть туда едет.
- Да ничего нельзя сделать, пока он не вышел.

Атмосфера в доме накалялась. Уже не сидели все вместе за столом, не покупали продукты в общий котёл. Валя приобрела подержанный маленький холодильник и поставила к себе в комнату. Стала питаться отдельно. И бельё теперь гладила только своё. И как-то Томка увидела, что она моет пол у себя, на кухне, в ванной и в коридоре, а не во всей квартире, как раньше. А в следующую субботу вымыла только в своей комнатке.
- Я не поняла — а что это ты только у себя помыла? - высказала Томка претензию к взбунтовавшейся невестке, - остальное кому оставила?
- Да кому хотите, - на голубом глазу ответила Валя, - раньше я мыла везде и гладила всем, потому что ела то, что вы все купили и приготовили. Это было справедливо. Готовить я не люблю. А теперь я вашего ничего не ем. Значит, и мою только места общего пользования. Раз в месяц.
- Хорошо устроилась! - возмутилась Томка, - раз в месяц — это мы грязью зарастём!  Или предлагаешь нам ещё и полы мыть?
- Именно, - невозмутимо подтвердила невестка, - нас тут, считай, четыре семьи. Вы и нас трое. Вот по очереди раз в неделю места общего пользования всем и мыть. А уж у себя кто как хочет.
- Правильно! - поддержала Таня, - тогда сегодня я мою. Лен, а ты на следующей неделе. А тётя Тома после тебя. По графику.
- И ещё, - воспользовалась моментом Лена, - я предлагаю разделить холодильники. А то у нас всё вперемешку. Где чьё, не поймёшь. Нас трое, нам большой, который дядя Артём купил, старый Сашке с Таней, у Вали свой.
- А мне? - растерянно спросила обалдевшая Томка.
- Ты с нами, - сказал Вовка, - нам большого вот так хватит.
И провёл ребром ладони по горлу. Он любил мать и жалел.
Лена хотела было высказаться против, но быстро захлопнула рот. Свекровь каждый день тащила из своего магазина продукты, имела возможность выбрать хорошие овощи, фрукты, взять задёшево списанное или просто купить в зале со скидкой сотрудника. И кое-что готовила. А главное, помогала с Женькой, кормила, покупала подарки.
- Здорово получается! - возмутилась Валя. - Я, значит, за свои деньги холодильник покупала, а вы готовенькое поделили. А вот этот шикарный дядя Артём для всех покупал.
- Ну, раньше мы и жили одной семьёй, - сказала Томка, успокоенная старшим сыном, - а теперь каждый сам по себе.
- К тому же, ты одна, - неделикатно  напомнила Лена, - тебе даже старый слишком велик.
- Ну, Валь, так уж получилось, - примирительно сказал Вовка.

Удивительно, что именно Артём, плохой отец и неверный муж, объединял и возглавлял семью. Пусть недолго, но это было самое лучшее время для всех. Его единодушно признавали главным, его слово — решающим, его похвалу — высшей наградой.  При нём в доме не было склок, неукоснительно соблюдался порядок, царила доброжелательная семейная атмосфера. Он ушёл — и всё рассыпалось, как сервизная сахарница, которую не смогла удержать в своих трясущихся руках бестолковая Томка. Ни она, ни оба её сына, уже взрослые мужики, главой семьи стать не смогли. С отрубленной головой может бегать только курица, и то недолго и безо всякого смысла. В Томкиной семье, внезапно лишившейся недавно обретённой главы и успевшей вкусить все прелести жизни при хорошем хозяине, начались разброд и шатания, и разруха по всем фронтам.

Квартира теперь была похожа не на хорошее общежитие, а на плохую коммуналку. Все косились друг на друга, следили, кто что куда положил, откуда взял, как за собой вытер, чей шампунь/майонез/молоко/утюг взял без спроса. Раньше всё было общим.
Невестки упрекали Томку — почему не смогла удержать такого хорошего мужа, ни одна из них о таком и мечтать не могла. За ним как за каменной стеной. Это как надо довести мужика, чтобы он ушёл из квартиры, в которую столько вложил и где его все любили и почитали, и не просто уйти, а сразу жениться на другой? По нему же видно, что он создан для семейной жизни, и раз уж такой мужик на тебе женился, надо было изо всех сил стараться, чтобы не потерять. Второго такого судьба точно не пошлёт.

Вовка и Сашка вспомнили, как три раза в год, словно по расписанию, ходили, как дураки, к папаше с подарочками. А он на порог не пускал, равнодушно говорил «спасибо» и захлопывал перед их носом дверь. И им, сыновьям, от него за все годы ни одного подарочка не перепало. А когда любовница его выставила, обратно явился как ни в чём не бывало, и мать его приняла. Предателя! Гордость женскую надо иметь! А он об тебя - об нас всех! - ноги вытер и второй раз бросил!

- Эгоистка! - безжалостно клевали Томку домочадцы, - жили бы вы с ним вдвоём, да пожалуйста, сходитесь-расходитесь сколько влезет! Но ты же не одна, он не только тебе муж, но и парням отец, нам свёкор, Женьке дед. А ты всех разом его лишила.
Женька, словно по сигналу, тут же включался в общий хор:
- Когда дед придёт? Я к деду хочу!
Вовка обычно помалкивал. Ему было жалко мать — глупую, замотанную бытом, преданную и брошенную. Но он был согласен со всеми. С отцом было лучше: спокойнее, увереннее, материально легче.

Подросший Женька, уже не такой умильный пацанчик, с которым раньше с удовольствием все возились, теперь раздражал, на него покрикивали, гоняли из своих комнат, ругались, что он не соблюдает правила «твоё-моё», хватает по привычке, что попало, и обвиняли родителей, что они его поощряют вместо того, чтобы приструнить. На него стали жаловаться соседи, другие родители: он грубил, бросался камнями и палками, мусорил в подъезде. Когда он поджёг почтовый ящик и его за шиворот привели домой, Томка поняла: жизнь идёт по  кругу, с которого не соскочить.

Она уже не таскала домой сумки с продуктами, не готовила кастрюлями. Сама ела на работе, дома перехватит что-нибудь с чаем, и всё. Деньги копила, чтобы утеплить свой летний домик и съехать туда на пенсии насовсем. А они пусть тут, как хотят.

Лена работала мужским мастером, у неё были постоянные клиенты, иногда она даже ходила стричь на дом. И познакомилась с хорошим мужчиной, работавшим поваром в ресторане. Москвич, не женатый, с полным средним и профессиональным образованием. С ним было интересно, он ездил за границу, занимался спортом. А главное - любил читать, рассказывал Лене о любимых книгах, знал наизусть много стихов. Это для неё было очень важно. Она даже как-то попросила почитать ей вслух книжку, которая была у него с собой. Дело было в парке, на скамье, он обнял её одной рукой и с удовольствием стал читать — с выражением, на разные голоса, очень артистично. Оказалось, что он ещё играл в команде КВН.

Повар был симпатичный,  продвинутый, самостоятельный. Жил один в новой квартире, выплачивал ипотеку, катался на сноуборде, плавал с аквалангом, вёл кулинарный блог. Лена влюбилась в него и представляла, какие у них могут быть дети. Она честно призналась, что замужем, имеет проблемного ребёнка и хотела бы начать всё с самого начала. Они встречались год. То ли он тоже полюбил, то ли просто решил, что Лена ему подходит в качестве жены, но сделал предложение, и она его с восторгом приняла.

Прилетела домой, как на крыльях, и сообщила всем, что с Вовкой разводится, из этой квартиры выезжает и выходит за-а-му-у-уж!..

Домочадцы были в шоке. От тихой, скрытной Лены никто такого не ожидал. Казалось, что они хорошо жили с Вовкой, дружно, не ругались, растили Женьку. Вот про него-то и вспомнила Томка, которая после вторичного ухода Артёма не ожидала от жизни ничего хорошего.
- Как разводишься? Столько лет прожили. У вас же ребёнок, Женечка. Ты же его родного отца лишаешь!
- Как раз нет. Женька останется с родным отцом. И с вами. Он ваш — растите, воспитывайте. У вас и опыт имеется. А я себе нового рожу — здорового, нормального. У меня, знаете, какой будет муж? Вам такой и не снился!
Валя её активно поддержала.
- И правильно! Выходи, пока предлагают. Здесь ловить нечего. Я вот тоже… при первой же возможности. За Женьку не волнуйся, будет жить с отцом и бабушкой, сейчас такое часто. Да и мы, если надо, поможем, приглядим. А тебе счастья в новой жизни!
- Если ребёнок с отцом останется, то тебе алименты присудят, - предостерегла Таня.
- И чего? Пусть высчитывают. С официальной зарплаты. А у меня основной-то доход прямо в карман идёт! Нет, я, конечно, буду и подарки, и покупать, что надо. Вы ему скажите, что мама будет отдельно жить, ничего страшного, он маленький ещё. А я потом с ним встречусь и сама всё объясню, ладно?

И она быстро, при помощи Вали, собрала свои пожитки, взяла свидетельство о браке, велела Вовке завтра приехать в ЗАГС, чмокнула его в щёку, помахала всем ручкой и упорхнула в счастливую жизнь. Женька был на продлёнке. Его сразу не стали огорошивать новостями о жизненных переменах. Вот спросит, тогда и скажем. Он спросил только на третий день, безо всякой тревоги. Ему сказали, он воспринял как что-то обычное. Жила мама здесь, теперь будет жить в другом месте. В доме полно народу, и мама не была самым близким ему человеком. Самыми близкими были папа, бабушка и дед Артём. Вот после ухода Артёма Женька горевал не меньше Томки.
Никаких алиментов Лена, понятное дело, не платила, Вовка не стал подавать иск, сказал: сами прокормим, - подарок сыну передала один раз, на ближайший день рождения, и больше о ней не слышали.

Умерла старенькая соседка, баба Маша.  В её квартире поселился одинокий мужчина, на вид приличный.  Зашёл к ним «на минуточку», познакомиться. Дома была Томка и Валя. Томке сосед был неинтересен, она назвала своё имя, сказала несколько дежурных фраз и ушла в комнату. А Валя позвала его на кухню, предложила чаю.

Сосед оказался разведённым, уже без алиментов, сюда въехал в результате размена. Рассказывал он это весело, на Валю посматривал с удовольствием, расспрашивал о семье и с комическим ужасом говорил, что больше он в эту петлю — ни за что! Они быстро нашли общий язык, Томка слышала смех и как он, поблагодарив за чай, позвал её к себе — посоветовать, как что расставить. Валя охотно согласилась, и до Томки донеслись один за другим щелчки двух замков. Она пошла на кухню, стала машинально мыть чашки, пытаясь разобраться в ситуации.

После ухода Лены Вовка тосковал, всё спрашивал у матери — что он сделал не так, чем обидел, как можно уйти, бросив ребёнка, и как ему теперь жить? Ситуация была точь-в-точь, как у неё, когда Вовка был чуть помладше, чем сейчас Женька.  Томка утешала, как могла, рассказала ему об уходе их отца к Регине. Вовка впервые услышал эту историю, правда, в однобокой интерпретации, и схожесть их жизненных ситуаций ещё больше сблизила мать и сына.

Вскоре Томка заметила, что Вовка по ночам тайком шастает в комнату к Вале. Днём они вели себя, как обычно, ничем не выдавая своих отношений. Томка не знала, как к этому относиться. Валя жена Мишки, и она, мать, считала себя в некотором роде ответственной за то, чтобы та верно дождалась её сына. И Мишке там, наверное, спокойнее, что она живёт в семье с его матерью, вроде как под присмотром. Правда, Валя делала громкие заявления о том, что устала ждать и уйдёт, как только представится такая возможность, но Томка всё-таки надеялась, что Мишке она не изменяет. А говорит так от тоски, и её можно понять — баба молодая, легко ли столько лет без мужа.

И Вовку жалко — сил нет. Она знала — он любит Лену и, вернись она, принял бы и прожил с ней всю жизнь. И вот эти два страдающих одиночества нашли утешение друг в друге. А что, удобно — под одной крышей и идти недалеко, аккурат через материну комнату. Но получается, Валя изменяет её сыну. И где? - в её доме. С кем? - с её же другим сыном. А она видит и молчит, получается, покрывает. А Вовка? Отбивает жену у брата. Что делать Томке? Притворяться, что не знает? Допускать это всё в своём доме? А как потом Мишке в глаза смотреть? Сказать им? А что?  Можно подумать, они её станут слушать! Интересно, а Сашка с Таней догадываются?

Лучше бы она ничего не знала. Успела бы съехать на дачу и не была ни за что в ответе. А они все сами давно уже взрослые. Но утепление дачного домика, чтобы в нём можно было жить круглый год, оказалось делом не простым и не дешёвым. А без своего мужика вообще запредельно дорогим. Томка прикинула, что ей годика два придётся ещё копить.

А тут новый сосед. Она видела, как загорелись глаза у Вали. Пошла к нему в первые минуты знакомства, зная, что слышит свекровь. Ничего не стесняется. Раз уж всё равно изменяет Мишке, то пусть лучше с посторонним человеком, на его территории. Не у неё в доме.

Да, но как будет страдать Вовка. Потерять Лену, теперь Валю… И она страстно мечтала, чтобы нашлась простая хорошая женщина, которая полюбила бы Вовку и Женьку и стала бы им женой и матерью. И хорошо бы ещё при её жизни. Вовка совсем не разбирается ни в каких документах, квитанциях, верит любой рекламе. Его обмануть — раз плюнуть. И Женька растёт такой же. Как они будут без неё?

В школе узнали, что не желающая заниматься проблемным сыном, но рьяно отстаивавшая его права Лена ушла из семьи, и вызвали бабушку. Приближался пятый класс, программу Женька не тянул совершенно, хотя учителя говорили, что, если бы с ним занимались и помогали, он бы мог учиться. А теперь уже и времени слишком много упущено. Так что, сами понимаете… Томка понимала. Поделать только ничего не могла. Женьку перевели в ту же школу, где учился отец. Томка уже не переживала так, как с Вовкой. Знала, что и после такой школы можно жить и работать. Грузчик, заправщик на бензоколонке — чем плохие специальности? А главное — жениться бы удачно.

У Вали с соседом сложились не очень понятные ей самой отношения. Они не встречались, не ходили в кино, в кафе, он ничего ей не дарил, даже цветочка, ничем не угощал, не говорил о чувствах, о планах на будущее. Просто один-два раза в неделю звонил и звал к себе. Валя в нетерпении бежала и примерно через час возвращалась домой. Ни разу она не осталась у него ночевать, ни разу они не проснулись вместе. Он вежливо её благодарил, прощался и выпроваживал. Напрасно Валя пыталась что-то ему приготовить, убрать, погладить — он мягко её отстранял и говорил:
- Не надо. Я сам.

По сути, она была для него бесплатной «девочкой по вызову». Но думать так ей, понятное дело, не хотелось, она надеялась, что со временем их связь перерастёт в настоящий роман, а возможно, и в семью. Сосед ей очень нравился. Он был весёлый, остроумный, чистоплотный и, видимо, неплохо зарабатывал — в квартире новая мебель, техника, сам он хорошо одевался, ездил на иномарке. К тому же, в качестве любовника был на несколько порядков выше примитивного Вовки, да чего уж там — и недалеко ушедшего от брата Мишки. И Валя старалась изо всех сил, чтобы он понял, что лучше неё никого не найдёт, и захотел на ней жениться. А уж она такого мужа постарается не упустить, как свекровь своего Артёма.

Вовка ходил мрачный, Валя старалась его избегать, Томка не знала, что и думать. Уж сошлись бы они с соседом да и жили бы по-людски. Ага, а Мишка вернётся, спросит мать: почему не уследила, как допустила? А не сойдутся, так всё равно жильцы донесут, что его жена к соседу бегала, бабки на лавке давно ей косточки перемывают. И опять мать виновата. А Мишка горячий, ещё, чего доброго, прибьёт — жену или любовника — да как бы опять не сел. Куда ни кинь — всюду клин.

И вдруг Валя перестала ходить в соседнюю квартиру. Сосед не звонит, не зовёт. Она стала нервничать, подкараулила его, стала заискивающе спрашивать: что она сделала не так, в чём виновата? Ведь всё же было хорошо, и она так соскучилась! Но оказалось, что кто-то рассказал ему, что её Мишка не работает за длинные рубли в Мурманске, а сидит на зоне и скоро уже должен выйти.
- Зачем врала, что муж на северах деньгу заколачивает? Я поверил, знаю, там мужик точно монахом не живёт, ну, и жене его не грех иногда тоску развеять. Годами-то кто терпеть будет? Все всё понимают. А он, оказывается, уголовник, на зоне парится! А вернётся — и мне ножом к горлу: а, с моей бабой спал! Мне эти разборки ни к чему. Так что — ты меня не знаешь, мы только «здрасьте!» - и всё, поняла? И ко мне не ходила, это какой-то дуре померещилось, а все и давай языками молоть. Запомнила? Вот на этом и стой. Это, кстати, и в твоих интересах. Всё.

Мишка освободился, но домой приехал только через три месяца. Не писал, не звонил, они не знали, что и думать. Где он? Что делает?  Но волновались не только потому, что беспокоились о нём или соскучились. Вовка, мать и Валя боялись его возвращения, потому что знали за собой вину перед ним. Сашка и с большим трудом забеременевшая Таня опасались проблем от тесного соседства с человеком, много лет проведшим в заключении. Зона меняет людей. Мишка и раньше был не подарок,  а чего от него ожидать теперь? И они в который уже раз упрекнули Томку, что не согласилась разменять квартиру, сейчас жили бы все отдельно, спокойно, а так сиди и жди неизвестно чего, трясись от страха.

Больше всех, конечно, боялась Валя. Каким он стал? Как они теперь будут жить?  Почему до сих пор не приехал? Все в доме ходили нервные, раздражённые. Даже Женька, чувствуя общую атмосферу, притих. Сам он почти не помнил дядю.

К концу третьего месяца все немного успокоились, а вернее, просто устали и впали в апатию. Ну, вернётся так вернётся. Это ж наш сын, брат, муж. Жили как-то раньше и дальше будем жить. Он, может, не меньше нашего боится. Отвык от жизни на свободе, а тут столько всего поменялось. Надо жалеть, помогать, поддерживать.

А может, и вообще не приедет. Может, сгинул где по дороге.  Эта мысль, ужаснувшая каждого в первый раз, со временем стала казаться спасительной. Правда, ведь могло так случиться — вышел, на радостях где-то с кем-то напился, подрался, а там либо снова сел, либо под поезд попал, либо убили по пьяни, царствие небесное. Но тогда им обязательно сообщили бы. Сейчас вся информация разлетается моментально. Семья замерла в тревожном ожидании хоть каких-то вестей.

Вместо вестей явился, наконец, сам сгинувший по дороге Мишка. Да не один — с ним была молодая девица самого отвязного вида: чёрно-фиолетовые волосы, тёмный макияж, кольца в ушах и в носу, татуировки, кожаная косуха, высокие ботинки на шнуровке, на плече рюкзак. Сам сиделец, которого ожидали увидеть худым, постаревшим и измождённым, выглядел гладким, поздоровевшим и весёлым. Обнял мать, пожал руки братьям, Женьке, похлопал по плечу. Кивнул Тане:
- Пополнение? Хорошо.
Валя, которая ожидала, что приветствия и объятия начнутся с неё, стояла за спинами домочадцев, не узнавая своего мужа и не понимая, кто эта девица, которая чувствовала себя совершенно непринуждённо и с любопытством оглядывалась по сторонам. Мишка обнял её и представил:
- Знакомьтесь: это Бекки, моя жена.
- А я? - в полном обалдении пролепетала Валя.
- Извини, Валь, так получилось. Столько лет, сама понимаешь… Женились молодыми совсем, теперь изменились оба, считай, как незнакомые. Теперь надо жизнь заново начинать. Я заранее не стал тебя расстраивать, думаю, пусть живёт спокойно. Ну, а теперь всё, переночуй сегодня где-нибудь, а завтра собирай вещи и, как говорится, освобождай жилплощадь. Мать, у нас раскладушка есть?
- Есть! - торопливо ответила обалдевшая не меньше Вали Томка, - я ей у себя в комнате постелю.
- Ну, и всё, - довольный быстрым решением вопроса подытожил Мишка, - Бекки, пойдём, я тебе нашу комнату покажу. - И, обращаясь к домочадцам, весело сказал: - Мы сейчас с дороги сполоснёмся, переоденемся, а вы пока стол накрывайте, посидеть же надо, со встречей, со знакомством. - И сунул матери две тысячные бумажки.

Валя, которая на работе толком не пообедала и сейчас сильно хотела есть, ушла в гостиную и стала на автомате застилать себе принесённую свекровью раскладушку. Она не знала, можно ли пойти на кухню, что-нибудь поесть. Там лихорадочно готовились к семейному застолью по случаю возвращения сына и брата в родной дом с новой женой. А она уже выброшена за борт их семейного корабля, и ей, наверное, уже ничего здесь не положено. Да и стыдно туда соваться. В комнате у неё была еда, но там уже хозяйничает эта Бекки. Вот дурацкое имечко! Где он её только нашёл? Вале стало противно от мысли, что эта нахалка сидит на её постели, трогает её вещи, наверняка берёт полотенце, ещё что-нибудь. Дали бы ей сначала забрать всё своё, а уж потом… И вообще, как так можно — выгнать, не предупредив заранее? Куда она пойдёт? Что-то снять — на это нужны деньги, время. Мелькнула мысль пойти к соседу, всё рассказать, может, теперь, когда ему ничто со стороны Мишки не угрожает, он её оставит у себя? Хоть на пару дней. А там уж будет видно.
Она сразу и позвонила. Хотела обрадовать, что Мишки можно не опасаться, а она теперь свободная. Так что, теперь можно не только на часок… Но на телефонный звонок сосед не ответил, Валя послушала длинные гудки, вышла, позвонила в дверь. Тишина. Никто не открыл.
Позвонила приятельнице с работы, попросила приютить её с вещами ненадолго. Та отозвалась сразу.
- Приезжай.
Валя приободрилась, села на раскладушку, и стала соображать, что не забыть завтра забрать с собой. Вряд ли ей дадут потом ещё приходить за вещами.

На кухне уже ломился стол от выпивки и еды, все были нервно возбуждены, только Мишка, румяный и свежий после душа, был весел и благодушен. Бекки, смывшая с себя жуткий макияж, оказалась совсем юной и хорошенькой. Она уже называла Таню, Сашку и Вовку на «ты», Томку - тёть Томой, хлопотала вместе со всеми возле стола и чувствовала себя как дома.

Сели, налили по первой — со свиданьицем. Таня пила морс, кисленький — клюква с брусникой. Когда стали раскладывать еду, взяла большую тарелку и решительно сказала:
- Надо Вале поесть отнести, она с обеда ничего не ела.
Все одобрительно и несколько покаянно зашумели.
- Конечно!
- Картошечки положи, курицы!
- Салатику!
- Винца ей налить!
- Да чего там нести, Тань, зови её сюда, посидим напоследок по-хорошему. - Распорядился на правах хозяина Мишка.
- Правильно! Чай, не чужая.
- Да не пойдёт она, - сказала Таня.
- И я бы не пошла, - поддержала Бекки, с аппетитом  обгладывая куриную ножку мелкими острыми зубками.
- Давайте, я сам за ней схожу! - решительно встал из-за стола разомлевший в кругу семьи Мишка, - сейчас приведу.
Сашка положил руку ему на плечо, усаживая обратно.
- Сиди. Не рви ей сердце. Она же тебя ждала. - И сказал жене: - Танюш, правда, лучше отнеси. - И подал ей бутылку минералки: - Водички захвати, она такую любит.

Таня прихватила ещё хлеба, пару яблок и пошла в большую комнату.
- Валюш, я тебе поесть принесла.
- Спасибо, - вяло отозвалась изгнанница. В глазах её стояли слёзы, нос покраснел и распух.
- Хочешь, я с тобой посижу? Ты ешь, ешь!
- Как он там? - спросила Валя, принимаясь за еду.
- Он в порядке. Гладкий, как будто не из тюрьмы, а с курорта. Девку эту притащил, свинья! Ты его столько лет ждала, а он… Надо же всё так не по-людски… Я тебе завтра помогу собраться. Решила уже, куда пойдёшь?
- К подруге пока, потом комнату сниму.
- Ладно. Ты сильно не переживай. Может, оно и к лучшему. Новую жизнь начнёшь. - Таня невесело улыбнулась. - Держись, Валюшка, прорвёмся!

В кухне за столом царил Мишка. Он говорил замысловатые тосты, рассказывал анекдоты, какие-то случаи из лагерной жизни, которые в его изложении казались не страшными, а забавными. В одной руке у него была рюмка, в другой — Бекки, которая выпивала с ним наравне. Он картинно пил, со вкусом ел и так же — картинно и со вкусом — целовал свою новую молодую жену. Прыщавый закомплексованный подросток Женька смотрел на него с восхищением, буквально открыв рот.

Около девяти стали расходиться. Всё выпито, почти всё съедено, а разговоры все за раз не переговоришь. Мишка и Бекки устали с дороги, остальным утром на работу. Томка задержалась на кухне — мыла посуду, убиралась. Пришла, когда Валя уже лежала на раскладушке в темноте.
- Спишь? - шёпотом спросила она, и Валя откликнулась:
- Нет. Включайте свет.
Томка зажгла бра над своим изголовьем, разделась, легла.
- Мишка велел передать, что они в восемь уйдут по своим делам каким-то, надолго, так что ты спокойно собирайся. На развод, сказал, сам подаст. Видишь, как получилось. Теперь к новой невестке привыкать. Век бы её не видеть. Ну, Мишка, ну, учудил! Знаешь, как он с ней познакомился?
- Как?
- По переписке. Это дура бредит блатной романтикой, переписывалась с несколькими такими сидельцами, а с нашим, значит, у неё любовь получилась. Такая же безбашенная, как он. Тоже сидела, недолго, правда, по малолетке, за драку, и в угоне тоже участвовала. Вот уж точно, два сапога пара. Как теперь жить будем, не знаю. И на даче дом ещё не готов. Съехала бы, и не видеть всего этого.
Томка цеплялась за свой летний дачный домик, как за спасение. Это было её убежище, куда в самом крайнем случае можно спрятаться от больших невзгод. Да, но жить на что? Там работы рядом никакой нет, если только в каком населённом пункте или Владимире. Но без машины никуда не доберёшься, автобус ходит по расписанию, до него и летом-то дойти проблема, а уж зимой… А до пенсии ей ещё работать и работать.
Валя даже посочувствовала бывшей свекрови. Да уж, с этой парочкой тёте Томе придётся скоро в своём доме пятый угол искать. И тут же разозлилась. И на себя, и на неё. Ишь, расчувствовалась. Самой-то лучше, что ли? Внезапно оказаться без жилья, без мужа и знать, что он сейчас на твоей кровати, на твоих простынях кувыркается с малолетней неформалкой, которая заняла твоё место. А тётя Тома просто пожинает плоды своего воспитания. И она впервые порадовалась, что не успела родить от Мишки ребёночка. Говорят, наклонности передаются по наследству.
- А как вышел, - продолжала шёпотом выкладывать новости Томка, - так сразу к ней поехал, под Волгоград. Она там в посёлке с бабкой жила. У Мишки деньги откуда-то были, они по дороге в Москву по всем городам гулеванили. Остаток пути автостопом добирались. Спрашиваю, работать-то собираетесь идти? Говорит, сначала осмотреться надо.
Валя молчала. Томка погасила свет, тяжело повернулась на бок.
- Охо-хо!.. А ты зла не держи. Что уж теперь, раз так получилось.
Валя усмехнулась про себя. Что-то очень часто ей в последнее время говорят: «так получилось». И с холодильником «так получилось», и с мужем, и с жильём.

Утром она собрала свои вещи в три большие сумки. Жалко, холодильник и купленный уже без Мишки туалетный столик с трюмо пришлось оставить — некуда брать. Бесило, что ими будет пользоваться эта приблудная малолетка. Позавтракала с Таней — она одна была дома, попрощалась и ушла, полная решимости не пропасть.

Время шло. Мишка оформил развод с Таней, но на Бекки не женился. Томка как-то спросила, он ответил:
- А зачем? Нам и так хорошо. На фига себе жизнь усложнять - жениться, разводиться? Надоест вместе, разбежались, да и всё.
Томка опешила.
- А для чего же ты тогда с Валей развёлся? Я думала…
- С Валюхой мы уже давно чужие люди. Ну, что у нас за семья? Мы вместе и года не прожили.  Только что штамп в паспорте. Не хочу я это ярмо всю жизнь на себе тащить.
- А как же Бекки твоя, живёт в нашей квартире, с тобой не расписанная, на птичьих правах, получается. Она же, наверное, надеялась, что вы поженитесь.
- Не, она сама замуж не хочет. Она молодая, не нагулялась ещё. Мам, не парься, всё нормально.

Но Томке было не понятно. Как ей относиться к Бекки в своём доме? Валя, к которой она всегда хорошо относилась, теперь казалась просто идеальной невесткой. Вот есть у тебя законная жена, дождалась тебя, так вернулся - устраивайся на работу, рожайте ребёночка, живите и радуйтесь. Чего ещё надо?

Но идти работать «на чужого дядю» ни Мишка, ни Бекки не торопились. Хотя деньги у них время от времени появлялись. Они покупали себе одежду, телефоны, ходили в бары, клубы. Много времени проводили дома, валялись, курили, смотрели кино.

Женька дневал и ночевал в их комнате. Вовка работал каждый день по тринадцать часов, с одним выходным в неделю. И Томка почти так же. Она беспокоилась, как бы Женька не связался с плохой компанией, и даже радовалась, что он прибился к дяде. Пусть лучше с ними дома сидит, чем в подворотне неизвестно с кем.

Плохо было то, что, работая без передыху, Томка теперь не могла откладывать деньги себе на благоустройство домика. Обе зарплаты — её и Вовкина — полностью уходили на хозяйство, коммунальные платежи, продукты. Ей приходилось много готовить и кормить пятерых — Вовку, Мишку, Женьку, себя и Бекки, отличавшуюся хорошим аппетитом. Сашка и Таня отделились полностью, питались отдельно.

Таня как-то сказала:
- Тёть Том, вы бы не разрешали Женьке постоянно торчать у них. Ничему хорошему он там не научится.
- А во дворе будет болтаться  - лучше, что ли? Так хоть дома, на глазах, а то ещё свяжется с кем-нибудь.
- Да он уже связался. Вы знаете, какие разговоры он там слушает, какие фильмы смотрит, какие у него складываются понятия о жизни? Он ведь доверчивый, ведомый, поддаётся любому влиянию, особенно плохому. Тем более, и возраст у него сейчас такой, неустойчивый.
- Хочешь сказать, что родной дядя в своём доме его плохому учит? - взбеленилась Томка, - ты, давай, не заговаривайся. Отец целыми днями на работе, а парню мужское воспитание нужно. Ты жизни не нюхала, мала ещё меня учить! А я знаю, как это — мальчишек без отца растить!
- Вы Мишку с дядей Артёмом не равняйте. Женька ведь у них и пиво пьёт, и вина ему дают, и курит он уже. И кино смотрит с ними самое непотребное. И вот это его увлечение уголовной романтикой до добра не доведёт. Вы послушайте, как он разговаривает, какие песни слушает.

Томка чувствовала в словах Тани некую правоту, её душу тоже подтачивал червячок тревоги, но сил, чтобы, помимо работы и хозяйства, заниматься ещё воспитанием подростка, уже не было. Поэтому она грубо, стыдясь своего малодушия, потому что Женьку всё-таки по-своему любила, оборвала невестку:
- Вот своего родишь, его и воспитывай! А мне нечего указывать. Я своих, слава Богу, всех вырастила и воспитала.
- Вовка работает, а Мишка почему нет? Вы же с Вовкой на свои деньги этих двух тунеядцев кормите, а они вашего внука развращают. Лучше бы они, как Вовка, по тринадцать часов в день вкалывали, а Женька бы спортом каким занимался или ещё чем. Вот ходил же он в бассейн, почему бросил? Сейчас бы уже разряд имел.
Да, с бассейном было просто, когда Женька учился в обычной школе и ходил туда сам, с продлёнки. А потом его перевели в другую, без бассейна. А возить куда-то на занятия было некому, и одного не отпустишь. Так и закончилось для Женьки плавание.
- На кой он нужен, разряд этот? А плавать он научился. Только где ему плавать-то? На даче - и то до пруда автобусом ехать.

Таня поняла, что говорить на эту тему бессмысленно. Женьку было жалко, всё-таки, вырос на её глазах. Но она видела, что его уже «упустили». И в конце концов, это не её ответственность. Вот будет свой… У Тани не было никакого опыта в воспитании детей, но в голове сформировался целый список того, как делать НЕ надо.

В назначенный срок она родила мальчика, которого назвали Славиком и которого они растили и воспитывали сами, не доверяя никому из родни не то что с ним посидеть или погулять, но и даже просто взять на руки. Только посмотреть, поагукать, показать игрушку. В присутствии родителей.

Мишка и Бекки жили безо всякого расписания — то пропадали где-то всю ночь, а днём спали, то уходили куда-то рано утром или поздно вечером ненадолго, то в день выходили по несколько раз. Но у них появились деньги. Они даже иногда давали  Томке на хозяйство, подарили Женьке телефон, куртку, Славику велосипедик на длинной ручке — вместо прогулочной коляски.  Томка радовалась — видно, нашли работу. Не могла только понять — что же это за график такой? И что за работа? Мишка сказал, что они менеджеры в фирме и работают с заказчиками. Томке этого было достаточно.

Женька рос мелким, слабым, трусливым. Друзей у него не было ни в классе, ни во дворе. Но как-то позвонили из школы, попросили родителей прийти. Вовка и Томка пошли. Там их огорошили рассказом о том, что в последнее время Женя сильно переменился, у него всегда есть с собой деньги, он угощает ребят сладостями, сигаретами, энергетиками, хвастается новым телефоном,  планшетом, фирменными кроссовками, крутым дядей, который всё ему разрешает, и красивой взрослой Бекки, которая научила его целоваться. Вокруг него образовалась группа приятелей, которые слушают его байки и с удовольствием пользуются подачками. И уже поступило несколько жалоб от родителей на то, что их дети набрались от Жени нехороших слов и понятий, стали хуже себя вести, хуже учиться.

Томка возмущалась и твердила, что это наговор, Женя домашний мальчик, и если он чему плохому и научился, то только в вашей же школе, потому что больше нигде не бывает. Но притихший было червячок тревоги ожил и вновь начал подтачивать душу. Учителя конкретно назвали источник Женькиной дешёвой и порочной популярности, им же самим постоянно упоминаемый: крутой дядя и какая-то Бекки. Вовка играл желваками на скулах и был полон решимости по-мужски поговорить с братом. Томка боялась, как бы разговор не перерос в драку.

Но Мишка выслушал сбивчивые обвинения брата с улыбкой.
- Да не обращайте внимания, одноклассники ему тупо завидуют. И какой пацан не хвастается новым телефоном или кроссовками? Просто раньше у него ничего этого не было, а теперь есть, да получше, чем у многих, вот они и злятся. И почему мы не можем подарить племяннику какую-то вещь? Парень без матери остался, и я долгое время не мог ничем помочь, вот теперь навёрстываю. Он большой уже, в этом возрасте очень важно, какой у тебя телефон, одежда, и чтобы карманные деньги были. А без всего этого загнобят.
Слова о поцелуях его вообще рассмешили.
- Какие с ним поцелуи, он же зелёный совсем! Бекки чмокает его в щёчку, по-родственному, жалеет парня, без материнской ласки растёт. И бабушка целует, и Валька моя, небось, целовала. Ну, и что? Может, и показала когда, как в губы целуются, в шутку, так ему скоро по правде с девчонками целоваться. А вот то, что он стал смелее, увереннее, что у него друзья появились, это вы заметили? Вот самое главное. Он же будущий мужчина.

Вовка слушал и удивлялся: и правда, чего учителя шум подняли? Мишка всё правильно говорит. Он успокоился. И Томка тоже придушила своего беспокойного червячка, чтобы не грыз её и так истрёпанные нервы понапрасну. Правда, учителя говорили то, о чём предупреждала Таня. Ну, Таня пусть своего растит, посмотрим, что получится. А учителя пусть вообще в семью не лезут. Их дело — учить. А учат они что-то не очень. Ни Вовку, ни Женьку читать так и не научили. Не говоря уже о том, чтобы писать. По-хорошему, это они должны им претензии предъявлять. Томка и предъявила бы, но сил и азарта уже не было.

Наступила весна, Томка готовилась к дачному сезону. Вот станет потеплее, подсохнет земля, и будет ездить на выходные, отгулы ещё возьмёт, а там и отпуск.

И вдруг позвонили из администрации: ваш дом горит! Томка заметалась, стала одеваться. Дома была только Таня с сыном. Она сказала ей и помчалась на дачу. Когда добралась, домик сгорел полностью. Говорили, вспыхнул, как спичечный коробок. Весь участок залит водой — дома стоят близко, все деревянные. Некоторые соседи уже начали приезжать, готовить участки к лету, они и заметили дым, позвонили в правление, вызвали пожарных.

Пожарные, служба спасения, полиция о чём-то спрашивали, заполняли какие-то документы, просили расписаться. Томка машинально отвечала, царапала трясущейся рукой свою подпись и чувствовала, как из неё, словно последний дымок с пепелища, улетают последние силы. Её отвели в дом, где располагалась администрация, и там она увидела Женьку, двух незнакомых мальчишек и девчонку. У неё подкосились ноги, и она кулем упала на стул.

Оказалось, крутой парень Женька, зная, что бабушка в эти выходные на дачу не поедет, взял без спроса ключи и повёз туда своих приятелей, с которыми договорился заранее — «на шашлыки». Причём, по дороге действительно купил ведёрко шашлыка, хлеба и пива. Одноклассница была приглашена  для  полноты программы мужской вылазки на природу.

Прибыв на дачу, подростки первым делом выпили по банке пива и принялись за шашлык и за мангал. Но начал накрапывать дождик, и они занесли мангал в дом, потому что под дождём огонь не горит. Они набили мангал дровами, щедро залили розжигом и подожгли. Полыхнуло так, что они мгновенно вылетели из домика и спрятались в сарае на другом конце участка. Дождик начинался, не мокнуть же. В сарае было окошко, они наблюдали из него за домом. Сначала было тихо и спокойно, и они подумали, может, там уже потухло всё. Собрались пойти посмотреть, как вдруг со звоном лопнуло стекло, и из окна вырвались клубы дыма и огня. Они хотели  уехать, но у них было расписание, и они знали, что автобус будет только через четыре часа. Тогда решили просто убежать с участка. Тем более, дождик закончился, едва начавшись. Почему не вызвали пожарных? У всех телефоны. Боялись, что будут ругать, подумают, они подожгли. И приехали без спроса, увидят их тут, тоже ругаться будут. Но выбраться на улицу мимо полыхающего дома побоялись — горячо, горящие доски падают, шифер стреляет, страшно. Остались сидеть в сарае. Но, когда приехали пожарные и стали тушить, начали выглядывать, выходить — интересно было посмотреть. Так их и нашли.

Первым порывом Томки было — прибить к чёртовой матери безмозглых подростков во главе с родным внуком. Но они — с заметно пробивающимися усиками и грудями — сидели на стульях вдоль стеночки, притихшие, испуганные, сложив руки на коленях и умоляюще глядя на взрослых. Один прилежно поднял руку и терпеливо ждал.
- Что тебе?
- Можно выйти пописать?
- И мне!
- По одному!
Они кивнули и дисциплинированно сходили по очереди во двор.

Обратно ехали все вместе, уставшие, испуганные, измученные.  На Томку навалилась апатия — не хотелось ни пить, ни есть, ни в туалет, ни вообще жить. Уничтожили её убежище, куда можно было спрятаться ото всех среди цветов, помидоров и кустов смородины. И кто уничтожил? Внучок. Женька.  На него в суд не подашь, компенсацию не стребуешь.

Дома их ждали встревоженные домочадцы — Томка написала им о произошедшем, и Таня рассказала. Вовка влепил сыну затрещину, от которой тот влетел в комнату и упал на кровать, и коротко сказал:
- В интернат сдам, и на выходные забирать не буду.
Женька свернулся клубочком и жалобно заскулил. У них в школе среди учеников ходила страшная байка про интернат, в который могут «сдать». Иногда какой-нибудь ученик переставал посещать занятия, про него говорили одноклассникам:
- Он больше не будет учиться в нашей школе. - И все испуганно переглядывались: «сдали в интернат».
- И правильно! - поддержали Таня с Сашкой, - чего от него в следующий раз ожидать? Как он ещё квартиру не спалил вместе с нами. С него станется.
Мишка сказал примирительно:
- Он же не нарочно. Похвастаться хотел перед друзьями, перед девчонкой. А сам глупый ещё, это ж надо додуматься — мангал в доме разжигать! Плохо то, что ключи без спроса взял и поехал без разрешения. А ты, мать, не плачь. Мы вот с Бекки ещё подзаработаем и купим тебе новый домик. Готовый возьмём, его за три дня поставят. Сама выберешь по каталогу. Утеплим ещё, и живи на здоровье! Можно в рассрочку взять, там месячный платёж не большой будет, потянем.

Томка, слегка успокоенная,  напилась таблеток — от давления, успокоительных, снотворных, рухнула в постель и провалилась в тяжёлое бредовое забытьё.

Женьку ни в какой интернат, конечно, не сдали, но из дома не выпускали, только в школу или куда с дядей и с Бекки.  В школе был скандал. Родители троих одноклассников жаловались на плохое влияние Жени на их детей и просили оградить.

Ладно, пережили. Томка продолжила копить деньги, теперь уже на новый домик. Это стало её идеей фикс. Она безоговорочно поверила Мишкиным словам и стала присматриваться к садовым домикам в рекламе.

Но однажды, сонным дождливым вечером, когда все были дома, в дверь позвонили. Томка пошла открывать. На пороге стояли три полицейских — два с автоматами. Очень вежливо они спросили Мишку, и прошли в его комнату. Там царила идиллия — на широкой кровати, в подушках полулежали рядком Мишка, Женька и Бекки, накрытые одним тёплым пледом, грызли чипсы, пили что-то из цветных банок и смотрели кино. Через десять минут полицейские ушли, вежливо попрощавшись, и увели с собой всех троих. Томка разбудила дремавшего Вовку, и они кинулись за ними в отделение.

Там они узнали, что «менеджеры» Мишка и Бекки работали в «фирме» по распространению наркотиков, а несовершеннолетний Женька был у них на подхвате. Томка по привычке начала обвинять полицейских в наговоре, клевете на честных людей, понесла про своё здоровье, троих детей, Женькину коррекционную школу...

Молодой сотрудник налил ей воды из бутылки и, подняв брови, указал глазами старшему товарищу на трясущиеся Томкины руки. Старший дал Томке выговориться, потом устало сказал:
- Да нет здесь ни клеветы, ни ошибки. За ними давно наблюдали. Они и на камерах засветились неоднократно, и фото сделаны, и свидетели есть. Внук ваш в школе давал ребятам попробовать, а потом продавал им. Хорошо, учителя и другие родители вовремя заметили и забили тревогу. А там камеры везде установлены. И закладки он под руководством своих старших родственников делал. А уж те работали с размахом. Вас не насторожило, что они на работу не устроены, а деньги у них есть?
- Они говорили… менеджерами в фирме…
- Говорили… А вы и верили. Ну, теперь «фирма» их накрыта и закрыта, а «менеджеры» под следствием. Они же оба ранее судимые? Ну, значит, рецидив.
- Что?.. - растерялась Томка.
- Рецидивисты. - Бесстрастно пояснил полицейский.
Томка обмякла. Это слово она знала.

Их всех допрашивали, и не по разу. Опрашивали соседей. В доме все знали и сторонились их семьи, как прокажённых. Делали обыск в квартире. Перерыли всё, даже коляску Славика. Томка возмутилась:
- Коляску-то не трогали бы. Ничего святого. Или вы и дитё подозреваете?
- Дитё нет. Вы не знаете, какая изощрённая фантазия у распространителей наркоты и в каких только местах её не находят. Вот уж у кого нет ничего святого, так это у них. - Спокойно ответили ей и продолжили обыск. При понятых!
Понятые, соседи с других этажей, с интересом смотрели по сторонам, на действия полиции, с брезгливым ужасом на Томку и Вовку, с тревогой и жалостью — на Таню, Сашку и Славика. Сотрудники полиции нашли спрятанный в нескольких местах белый порошок и деньги.

На суд ходила одна Томка. Хотела последний раз посмотреть на сына и внука. У неё было предчувствие, что больше она их не увидит. Мишке дали большой срок, Бекки поменьше, Женьку отправили в закрытую спецшколу.

Ночью у Томки случился инсульт. Заметили это утром, когда Сашка и Таня встали и пошли через её комнату в ванную и на кухню. Неделю её продержали в больнице и выписали домой — обездвиженную, с перекошенным лицом, мычащую. Таня, у которой на руках был маленький Славик, два мужика — Сашка и Вовка, которых нужно было накормить, обстирать, всё хозяйство и большая квартира, которую надо убирать, быть сиделкой при парализованной свекрови решительно не могла и не хотела. Нашли самый дешёвый платный интернат для таких, определили, и Вовка отдавал на его оплату почти всю свою получку. Оставлял минимум себе на телефон, сигареты, проезд, остальное всё Тане, на хозяйство.

Теперь Таня тащила всё на себе. Плюс ещё собирала и отправляла посылки Мишке и Женьке. Бекки — нет. Она им никто, и к тому же, они подозревали, что именно эта отвязная и прошаренная девица надоумила их Мишку заняться таким паскудным делом. Сам бы он вряд ли додумался. А эти свои, куда деваться — деверь, племянник.

Вовка перебрался в отдельную комнатку напротив входной двери, самую маленькую, которую раньше занимала Валя. Всю остальную квартиру — гостиную с двумя выходящими в неё спальнями отдал в распоряжение Сашки с Таней и Славиком. Пусть пользуются, у них нормальная семья. На вопрос Тани:
- А как же Мишка?.. - ответил:
- Я думаю, он сюда уже не вернётся. А вернётся - разберёмся. Живите спокойно.

В два с половиной года Таня отдала сына в садик и вышла на работу. Стало полегче.

В доме теперь жила только Сашкина семья да Вовка — одинокий, угрюмый, оставшийся и без матери, и без жены, и без сына. Он выглядел каким-то отрешённым, словно погружённым в себя. Казалось, что ему всё глубоко безразлично. На автомате ходил на работу, ел, что подавала ему Таня, спал. Даже телевизор не включал. В свой единственный выходной навещал мать. Сашка и Таня тоже съездили с ним по разу. Томка была в тяжёлом состоянии, никого не узнавала, на их приход никак не реагировала.

В таком режиме он просуществовал примерно полгода, а потом ему предложили в этом интернате работу дворника. Зарплата меньше, конечно, но зато на содержание матери сотрудника скидка, работа полегче, питание в столовой. И мать можно каждый день видеть, поухаживать, помочь. Он согласился.

Там он действительно немного пришёл в себя, каждый вечер сидел у матери, разговаривал с ней, и ему даже казалось, что она слушает, понимает, и что скоро совсем выздоровеет и вернётся домой.

Но Томка через несколько месяцев умерла. Вечером, буквально у него на руках. Они её похоронили, как положено, отметили и девять дней, и сорок, а потом Вовка сказал, что уходит. Насовсем.
- Куда? - удивились Сашка с Таней.
- В монастырь, буду жить там и работать.
- Монахом?
- Нет, зачем? Трудником.
Они от изумления не знали даже, что сказать. Вовка, ровным счётом ничего не знающий ни про религию, ни про церкви, ни про монастыри, собрался… куда? Зачем? Он хоть представляет, что это такое?
Оказалось, представляет. В интернат приходил батюшка, обратил внимание на измученного дворника, разговорил его и предложил поехать в монастырь к своему знакомому священнику. Отрешиться от мирских печалей, жить простой, здоровой жизнью — работать в огороде, ухаживать за скотиной, косить траву, чистить снег. Забыть городскую суету, не зависеть от  зарплаты, счетов, телефона, от того, что тебя постоянно дёргают. Иметь свой угол, регулярное натуральное питание, душевное общение.
- Вов, это хорошо, конечно, но всё бросить и ехать вот так, в неизвестность, насовсем… Может, сначала взять отпуск, поехать, пожить месяцок, посмотреть, подойдёт ли тебе такая жизнь, понравится ли?
- Может, - не стал спорить Вовка и неожиданно пожаловался: - Я устал, у меня всё болит. - И, ухватив в кулак свою рубаху, с силой повозил ею по груди.
- Да, Вовка, тебе бы, правда, отдохнуть. Может, путёвку купить, в санаторий, а? Эх, жалко, мамкин домик сгорел, а то пожил бы там на природе. Ну, ладно, ты обмозгуй это дело как следует, не торопись.

Сашка и Таня не восприняли его слова всерьёз. Мужик в самом расцвете лет, какой монастырь? Дурь какая-то. Вон, дядя Артём - примерно в этом возрасте женился. По любви. И у Вовки ещё половина жизни впереди. Что ж себя хоронить где-то в глуши раньше времени? Тем более, за мать больше платить не надо, с деньгами будет полегче, вполне можно съездить куда-нибудь в отпуск, отвлечься. Да и развлечься. А то что он в жизни видел, кроме работы?

Через два дня Вовка не пришёл вечером домой. Они ждали его, как обычно, с ужином, он задерживался, они подумали: ну, мало ли, зашёл куда. Потом забеспокоились, позвонили ему на сотовый. Он не отвечал. Сашка прислушался, приложив палец к губам, и пошёл к его комнате. Таня за ним. Из-за двери раздавались трели Вовкиного телефона. Они вошли и увидели на тумбочке у кровати звонящий телефон. Таня кинулась к шкафу, распахнула — он был практически пуст. Немногочисленная Вовкина одежда и обувь исчезли.
- Неужели, правда, уехал?..
- А телефон забыл.
- Нет. Он не забыл. - Медленно сказал Сашка. - Он его специально оставил. Обрубил все концы.

Вместо Вовки в большой и просторной для трёх человек квартире прочно поселился страх. Танин. Она чувствовала себя сидящей вместе с мужем и сыном на бочке с порохом. Примерно через два года вернётся Женька. Трудный подросток, нет, это уже будет молодой человек — с уголовным прошлым, без реального образования, не умеющий даже читать-писать. Вряд ли в той спецшколе его научат тому, чему не смогли научить ни в обычной, ни в коррекционной.  Кто его возьмёт на работу? Куда? Кем? Он ни заявление никакое сам написать не может, ни  анкету заполнить. Значит, с ним надо будет везде ходить за ручку. Ни в грузчики, как Вовка, ни на какую тяжёлую работу он не годится — мелкий, слабый, с пороком сердца. А ещё его надо кормить, одевать, обстирывать. И его содержание, трудоустройство, поведение станут их головной болью. Мать Женьки радостно упорхнула от неблагополучного сына в новую любовь, наверное, с новыми детьми, отец спокойно стряхнул с себя все мирские обязательства и  наслаждается покоем за высокими стенами монастыря. А все проблемы с их сыночком лягут на их плечи. Вернее, на её, Танины.

А ещё рано или поздно вернётся Мишка. Да ещё, гляди, опять с какой-нибудь Бекки. Кстати, и Женька может кого-то привести. И будет в квартире опять шалман и притон. А у них Славик растёт! Женьку вон, с пути уже сбили, вовлекли в уголовщину. Вряд ли Мишка после стольких лет на зоне станет вести жизнь добропорядочного гражданина. Опять ей трястись от страха — чем освободившиеся родственнички-уголовнички занимаются, что говорят её сыну, когда она не слышит, шарахаться от каждого звонка в дверь — а вдруг опять полиция? За кем? А вдруг и за Славиком тоже?

И квартиру им теперь никогда не разменять и не разъехаться. Мишке ещё сидеть и сидеть, Вовка остался прописанным, а где он находится — они  даже не представляют. Даже чтобы её для начала приватизировать, нужно, чтобы все были на месте и все согласны. А попробуй найди теперь Вовку! Да и захочет ли он всем этим заниматься, делить любимую мамину квартиру? И Мишка может не захотеть. Всё. Тупик.

Сашка успокаивал жену, но и раздражался — зачем заранее нагнетать? Кто вернётся, что будет делать? Это когда ещё! Жить нужно сегодня. Они одни в огромной квартире, в тишине и покое, Славик растёт смышлёный, здоровенький, живи и радуйся! А вот когда возникнут проблемы, тогда и будем их решать. А может, ещё и не возникнут.

Но Таня остро чувствовала, что каждый спокойно прожитый день неумолимо приближает их к проблемам, и не шуточным, решать которые придётся ей. Потому что Сашка заметит и признает их только когда гром уже грянет.

И она, хоть и упрекала в душе, но завидовала Лене, вырвавшейся отсюда в нормальную жизнь, и даже Вале, которую выгнали из дома на глазах у соперницы. А Таня, как самая крайняя, осталась разгребать ситуацию, которую круто заварила вся эта семейка, начиная с тёти Томы.

И она сама не заметила, как тоже стала обдумывать пути отхода.

                14.01.2026