ЕвроБомж

Поняв, что самая модная сейчас тема — релокация, я принял решение перебраться на Запад. Не потому, что плохо, а потому что отставать от трендов в моём возрасте уже неприлично. Все уважающие себя люди либо уехали, либо собираются уехать, либо уже вернулись и монетизируют подкаст о том, как всё было не так. Я решил не мелочиться с подкастом и сразу перейти к практике.

Продав всё, что у меня было в активах (а именно — старый ноутбук, микроволновку, коллекцию NFT с котиками и несколько перспективных идей в виде скриншотов), я купил билет на самолёт. Оставшиеся от сдачи бутылок деньги я перевёл в европейскую валюту, чтобы чувствовать себя человеком хотя бы первое время. Тогда я ещё не знал, что чувство человека здесь платное, по подписке, а за просмотр рекламы каждые пять минут дают только иллюзию самоуважения.

По прилёте стало ясно: предупреждали не зря и недостаточно конкретно. Запад встретил меня сразу, без раскачки и welcome-пакета. Было лето, но все мёрзли в аутентичных вязаных свитерах из органической шерсти. Люди кутались, дрожали и с надеждой смотрели на меня — видимо, чувствуя, что я прибыл из тёплой страны и везу с собой в багаже остатки российского отопления и парадигму тоталитарного тепла. Ко мне подошли активисты с горящими глазами и блокнотами и попросили поделиться теплом в рамках культурного обмена. Мои документы и деньги забрали для оформления — как сказали, временно, на усиление европейских ценностей. С тех пор я их не видел, но регулярно получаю письма о том, что процесс идёт, а моя личность проходит важные стадии деконструкции.

Очень быстро выяснилось, что здесь всё стоит просто конских денег. Абсолютно всё. За вход, за выход, за паузу между ними. Бесплатно только чувство вины (базовое, за колониальное прошлое моей родины) и лёгкая тревога (экологическая, гендерная, пищевая — на выбор). За расширенную пакетную версию с доступом к сеансам коллективной медитации по искуплению нужно доплачивать. Я несколько раз платил и так и не понял — за что именно, но чек выдавали на переработанной бумаге, а значит, всё честно и экологично.

Жильё я нашёл не сразу. Первое время жил под железнодорожным мостом. Район оказался перспективный: транспортная доступность (шаг до путей), постоянный white noise в виде грохота составов и ощущение, что жизнь проходит где-то рядом, в том вагоне. Потом, поднакопив средств (в основном духовных, через страдания от неудобной позы), я улучшил условия и снял коробку из-под холодильника. Коробку сдаёт сосед с другого пролёта моста — местный, интегрированный, с договором на салфетке, заверенной слезой. Аренда высокая, но зато open space, панорамный вид на бетон и полная свобода самовыражения, если не выражаться громко и после десяти вечера.

Вокруг много людей. Очень много. Причём таких, про которых предупреждали в Telegram-каналах. Самих каналов у меня, разумеется, не было — интернет здесь платный, а телефон я обменял на тёплые носки ещё в аэропорту, но об этом много и часто рассказывали.

Выход нашёлся. Мой сосед по подмостовью, бывший инженер связи, который в России «отвечал за диалог с внеземными цивилизациями», тоже релокант, оказался гением. Он предложил альтернативу. Мы натянули между нашими коробками шнурки от кроссовок (мои — его, его — мои, для симметрии). Он объяснил: «Это наша, LAN-сеть. Данные будут идти со скоростью звука. Точнее, со скоростью стука».

И началось. Я выучил азбуку Морзе. Утром я стучал костяшками пальцев по бетонной опоре: «Точка-точка-точка, Тире-тире-тире, Точка-точка-точка» — это SOS или, в нашем контексте, «Сосед, кофе есть?». Он отвечал сложной последовательностью, которая означала «Нет, но есть философское принятие его отсутствия». А потом мы пошли дальше. Сосед, используя банку из-под энергетика как резонатор, преобразовывал наши «тире» и «точки» в двоичный код. А его древний, разряженный на 3% планшет, который он заряжал от публичной библиотеки раз в неделю, превращал этот код в текст и даже в грубые пиксельные картинки. Так мы и завели наш совместный Telegram-канал «Еврокод: Хроники ПодМостовья». Контент был специфический: «Лайфхак: как уснуть под звук поезда, имитируя ASMR», «Обзор доширака с точки зрения феноменологии», «Политика моего района: голуби уступили место воронам — анализ сдвига парадигмы». Виральности не случилось, но один постоянный подписчик у нас был. Мы подозревали, что это агент спецслужб, который просто проверял, не шифруем ли мы послания тем самым внеземным цивилизациям.

Здесь все разные, все обязательно что-то отстаивают с плакатами и со всем не согласны, но улыбаются так, будто знают обо мне больше, чем я сам... Поэтому в основном я молчу и киваю. И это универсальный язык интеграции. Хотя иногда, глядя в глаза особенно радостному активисту, я невольно выстукиваю пальцем по бедру внутреннюю панику: «Тире-точка-точка-тире…» (по Морзе — «FIRE»).

Полиция тут везде. Всегда. С оружием, хорошим настроением и лекцией о толерантности наготове. Иногда они стреляют, как я понял, для профилактики скуки и в рамках перформанса по декриминализации насилия. Иногда стреляют люди. Иногда дети, но исключительно в рамках образовательной программы по истории. Выстрелы тут — как звуки города: сначала пугаешься, потом пишешь об этом в блог, потом перестаёшь замечать. Главное — не бежать первым при звуках, а то подумают, что ты в курсе контекста и несешь ответственность.

Про иммигрантов тоже не врали. Оказалось, нас действительно приглашают не просто так, а для баланса. Кому повезёт — тот работает на удалёнке на прежнего работодателя, только ночью. Кому не повезёт — участвует в программе социальной адаптации, которая заключается в сортировке мусора на восемь фракций под бдительным взором волонтёра. Какой именно программы, не объясняют, чтобы не портить сюрприз.

Я, кстати, нашёл свою нишу. Я согреваю замерзших европейцев. Буквально. Услуга называется «Human Heat, pay as you feel». Я выхожу в людное место, становлюсь в позу дровосека (для эстетики) и предлагаю кратковременные объятия, подышать на замерзшие руки или просто постоять рядом. Моя естественная терморегуляция, не испорченная центральным отоплением, оказалась на вес золота. Особенно популярен формат «5 минут тепла и слушаю про твоё детство». Плачут часто. Платят обычно фруктами или странными монетами. Один раз заплатили акциями разорившейся стартап-компании по производству веганского снега. Сосед считает, что это очень перспективно.

Есть, правда, и побочный эффект местной известности. Ко мне постоянно «случайно» подсаживаются люди. На лавочке у вокзала, в очереди за бесплатным супом, даже сосед по общественному туалету. Все они начинают примерно одинаково: «Привет, дружок... Холодно, да? У меня тоже дедушка из Сибири...», а потом, озираясь, переходят на ломаный русский, который звучит так, будто его учат по шпионским комиксам:
— Скажи... как лучше всего захватить Россию? С севера или через Украину? Мы думаем, танками уже не модно.
— Извини за беспокойство, ты не знаешь, где у вас спрятаны месторождения алмазов? Карта у меня есть, но она на кириллице...
— Слушай, а золотые миллиарды Кремля — они в Швейцарии или всё-таки в бункере под Уралом? Это исключительно для реферата моей дочки.

Сначала я пугался. Потом понял закономерность: чем хуже одет «прохожий», тем масштабнее его геополитические амбиции. Бездомный с бутылкой крепкого сидра интересовался схемами отмывания денег через офшоры, а студент в потрёпанной куртке — координатами секретных ракетных шахт и формулами распада урана при комнатной температуре. Я выработал стандартный ответ. Киваю, делаю задумчивое лицо и говорю на чистом русском: «Всё спрятано в самом очевидном месте. В матрёшке. Но не в большой, а в самой-самой маленькой, которую никогда не открывают». Они благодарно записывают, и иногда даже делятся бутербродом. Видимо, считают это частью моей оплаты как консультанта по захвату мирового господства. Сосед по шнурку стучит, что это, наверное, часть программы культурной ассимиляции — проверка лояльности.

Естественно, я попытался получить статус беженца. Мне выдали анкету. В ней было 666 страниц. Каждая — на своём диалекте. Баварский, валлонский, каталонский, силезский, на странице 41 был какой-то язык, который, как уверяла сноска, «сохранился только в записях одного монаха-отшельника XIV века, но мы обязаны его использовать в рамках права на культурное разнообразие». Я начал заполнять, но на странице 88 («Опишите ваши травмы, используя только метафоры из провансальской поэзии») у меня закончилась метафоричность.

Чтобы доказать, что я настоящий иммигрант, нужно было пройти устный тест. Первый вопрос: «Сколько видов сортировки мусора вы знаете?». Я, уверенный, бодро ответил: «Четыре! Бумага, стекло, пластик, общее!». Экзаменатор посмотрел на меня с бездонной жалостью. «Правильный ответ, — сказал он, — двадцать три. Но только по средам. По пятницам — восемнадцать, а в високосный год в августе сортировка отменяется, и всё нужно закапывать в цветочные горшки с молитвой». Я провалился.
Документы, как выяснилось, нужно было заверить у нотариуса. Он работал только по вторникам с 10:43 до 10:51, при условии полнолуния и если направление ветра юго-западное. Я поймал его в единственное окно. Он взглянул на мои бумаги, написанные на салфетке, и сказал: «Эти документы нужно сначала легализовать. Следующий!».

Для того, чтоб как-то выжить, я устроился тестировщиком бесплатных супов. Моя задача была — обходить благотворительные кухни, пробовать суп и писать для «Благотворительного гида Мишлен» развёрнутые ревью: «Борщ в приходе Святой Марии: настойчивые ноты свеклы и отчаяния, 6/10. Гороховый в центре для бездомных: текстура напоминает воспоминания о лучших днях, но недосолен, как будущее, 4/10. Сырный суп от анонимного мецената: подозрительно вкусный, пахнет отмыванием денег, 2/10 — неискренне».

...Со временем мы с соседом поняли главный закон местной экономики: здесь все поголовно занимаются отмыванием денег. Проблема была в том, что наши деньги мыть было нечем. Мои рубли превратились в коллекционные фантики, а его сбережения в «космических долларах» не принимали даже в благотворительных лавках. Российские карточки, даже если показать их фотографию или нарисовать от руки, вызывали у кассиров паническую атаку.

Но гений моего соседа не знал границ. Однажды ночью он отстучал мне особенно длинную и восторженную последовательность. Суть была такова: «ДЕНЬГИ — ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ ДОВЕРИЕ. А ДОВЕРИЕ МОЖНО ЗАКОДИРОВАТЬ».

Так родился наш финансовый стартап. Мы создали собственную криптовалюту — «БомжКоин» (BZH). Её уникальность была в алгоритме консенсуса «Proof-of-Suffering» (подтверждение страданием). Новые монеты майнились не за электричество, а за реальные лишения: одну BZH можно было заработать, проспав ночь под ледяным дождём; пять BZH — пройдя двадцать километров пешком в поисках бесплатного вай-фая; целых десять — выдержав получасовую лекцию волонтёра о сортировке биоразлагаемых влажных салфеток.

Наш блокчейн был примитивным, но честным. В качестве «нод» выступали другие обитатели моста, которые подтверждали транзакции, ставя галочки углём на обрывке газеты. Криптокошелёк был у каждого — это была завязанная особым узлом верёвка на запястьье. Курс был плавающий и крайне волатильный: одна BZH могла стоить пол-яблока, а могла — философский ответ на вопрос «ну и на… всё это?».

И знаете что? Случилось невероятное! Система заработала. Мы расплачивались БомжКоинам за помощь постоять в очереди, за долю в найденной пицце, за возможность на десять минут зарядить наш «планшет-резонатор» от чьего-то power bank. Это была честная, децентрализованная экономика отчаяния и братства. Мы с соседом стали криптобомжами — самой нишовой и поэтому неуязвимой финансовой элитой. Поговаривали, что к нашей сети начали подключаться не только под-мостовые, но и какие-то офисные работники, уставшие от санкций и традиционных банков. Им нравилась прозрачность: все транзакции были видны не в цифрах, а в реальных, измождённых лицах, подтверждающих сделку.

Наш БомжКоин, эта криптовалюта отчаяния, вдруг взлетел в цене. О нём написал какой-то маргинальный криптоблогер, назвав «самой honest валютой на планете — она обеспечена не пустым обещанием, а реальным человеческим страданием». На нас хлынули криптоэнтузиасты в дорогих пуховиках. Мы запустили ICO (Initial Cardboard Offering) — продавали NFT-доли в наших коробках из-под холодильника. Внезапно у нас появились средства. Не фрукты, а настоящие, пусть и электронные, деньги. Мы с соседом, недолго думая, начали кампанию «Признайте БомжКоин официальной валютой ЕС для альтернативной экономики солидарности!». Мы писали петиции, стучали их морзянкой в мир, и нас даже пригласили на слушания в какую-то комиссию (правда, в онлайн-формат, а наш сигнал постоянно рвался)…

Иногда я вижу рекламу. Там красивые люди пьют кофе с альтернативным молоком, смеются беззвучно, катаются на велосипедах из бамбука и живут свою лучшую жизнь на фоне отреставрированного граффити. Наверное, это они теперь, спонсируемые нашим БомжКоином, покупают наши NFT-коробки как символ подлинности.

А потом я открываю местный новостной портал (в библиотеке, за пять минут до того, как меня вежливо попросят уйти). И вижу заголовки: «Эмигрантов больше не нужно!», «Европа не резиновая!», «Понаехали тут: нормальному человеку места нет, чтобы уединиться!», а чуть ниже, в разделе «Экономика»: «Валютный скандал: криптовалюта бездомных угрожает стабильности евро? Эксперты в панике». И я понимаю контекст и согласен!

Я смотрю на экран, потом на свой уютный «open space» под мостом, который теперь, по данным блокчейна, на 15% принадлежит какому-то анонимному кошельку с Сейшел. И тихо смеюсь. Смеюсь так, что даже криптокот настороженно приоткрывает один глаз. Мы создали свою вселенную. Абсурдную, холодную, но свою. И она почему-то оказалась востребованной.

В целом я не жалуюсь. Вернее, жалуюсь, но исключительно в специально отведённых для этого группах для таких же, как я, и теперь ещё и получаю за это донаты в BZH.

Да, холодно. Да, дорого. Да, не совсем понятно, кто я и зачем. Зато я в Европе. А это, как известно, главное.