Падший ангел. Леонид Губанов

Признаюсь, давно я не писал о поэте с такой радостью и удивлением. Строчки Губанова похожи на угольки, оставшиеся после большого пожара. Горячие, неровные, обжигающие. Он писал так, будто каждый текст может быть последним. Его поэзия становилась способом дышать, способом не исчезнуть в общей тишине. Он показал, что поэзия может быть не «службой» и не «подвигом», а внутренней честностью, доведенной до максимума. Честностью, за которую человек платит высокой ценой. Он не дожил, не встроился, не «выровнялся». Но остался в литературе именно тем, кем был — молодым поэтом, который говорил настоящим голосом.


Ночь

У меня волосы – бас
До прихода святых вёрст,
И за пазухой вербных глаз
Серебро, серебро слез.
По ночам, по ночам Бах
Над котомками, над кроватями
Золотым табуном пах,
Богоматерью, Богоматерью.
Бога, мама, привёл опять –
Наш скелетик-невропатолог.
Из ненайденного портного
Вышел Бог, журавли спят.
Спрячу голову в два крыла,
Лебединую песнь докашляю,
Ты, поэзия, довела,
Донесла на руках до Кащенко!

***
Холст 37 на 37.
Такого же размера рамка.
Мы умираем не от рака
И не от старости совсем.
Когда изжогой мучит дело,
Нас тянут краски теплой плотью.
Уходим в ночь от жен и денег.
На полнолуние полотен.

Да, мазать мир! Да, кровью вен!
Забыв болезни, сны, обеты!
И умирать из века в век
На голубых руках мольберта.

***

Захотела вора научить Богу молиться.
Это не пройдёт, как зимой - радуга.
Кто-нибудь умоется, чтобы измениться...
Радуйся!

Я живу на рельсах четвёртый день.
Поезда не спрашивают моего имени.
И мне с ними тоже разговаривать лень...
Вылинял.

Я найду стакан разбитый вдребезги,
выпью водки той, что в четвёртой секции.
Люди - лепестки, а я люблю верески,
а я люблю вырезки о собственном сердце.

Мне бы любоваться на свою тень
и носить цветы к своему памятнику.
А я живу на рельсах четвёртый день...
Правильно?

Ох не надо пачкаться о столько морд.
Даже разговор приносит честь.
А если человечество перейти вброд?!
Значит с человечеством мне не есть?!

Есть такая партия, где сразу ничья
после двух или трёх гениальных фигур...
Отвергаю рай, где проститутка-свеча.
Выбираю ад, где ангел в снегу!


ЗОЛОТАЯ ФРЕСКА ВАДИМУ ДЕЛОНЕ

Проскрипело где-то имя
на обложке итальянской,
словно черный ноготь веры
и надежды сладкий приступ.
Красный снег боится плакать
на чертог тоски и ласки.
В кандалах, табак глотая,
ходят рифмы-декабристы.
Из морозного оконца —
крик и хохот, запах танца.
На хрустящие червонцы ветер сбрасывает пепел.
Только бабы у колодца, наглеца и оборванца,
сорванца и полководца,
золотые песни лепят.
И подмигивает факел в винном погребе удачи,
и румяные пастушки губы пьяные дают,
и расстегивают шубы,
и берут ночлег в придачу,
и серебряные чаши молодую брагу льют.
О страна — позубоскалить!
О надежда — посмеяться!
За кордоном подозренья слезы карие пролить.
Топорами заласкали,
пригласили посмеяться,
а мечтам, что повзрослее, дали трубку докурить.
Белокаменное утро, отпусти меня молиться.
Батраками или пудрой крою гневное лицо.
Колокольчик века мудрый
бунтаря и ясновидца
я повешу двум победам на похмельное крыльцо.
Сапогами поминая рюмки, всклянь избитой сказки
Не карету я, а душу скоро, скоро заложу.
Где-то ждем меня пивная в размышлениях о маске
И красотка расписная в юбке словно парашют.
Скоро, скоро ваши двери я открою, словно вены,
горько хлынет кровь пророчеств по потресканной душе.
Пейте, птицы, пейте, принцы, пейте, бабочки и звери,
всё что было заколочено и спало в карандаше.
Ржавый гвоздь в беседке плачет.
Кость Христа любимых нянчит.
Верба гнется и юлит.
То, что Бог однажды начал,
золотым ключом батрача,
дети дьявола свели.
Но и все же в брачный сумрак
топоров лихая сумма
с пачкой сумасшедших пил…
Нам подскажет пепел урны
в день Твой Светлый,
в день Твой Судный,
(кто) любил, а кто рубил!
И сквозь зубы имя вора
по небесным коридорам
на коленках проползет.
Словно сахар спят соборы,
их без лишних разговоров
дьявол весело грызет.
Кто теперь тебя прославит
и набухшими устами
к новой жизни позовет
там, где истина простая
позолочена крестами,
как Завета переплет?
Неужели в мире нашем
только войн угрюмый кашель,
только лужи мелкой лжи?
Вся вселенная в продаже,
дешевеет небо даже,
и в ломбард уходит жизнь.

Но гудит на этом месте
бесов траурная месса
и нечистых чистый хор.
И разыгрывают крести
интриганы нашей чести
дыма едкий приговор.
Я таких забот не стоил,
я с архангелами вздорил
и в веснушках состоял.

Но проворное гнездовье,
падших ангелов раздолье,
сманивали кустаря.
Те, кто снова в дом игорный
принесли свои иконы
и страстей старинный мел,
будут загнаны как кони
и зарублены в законе
диким хохотом химер.

Ну а я в прекрасном склепе,
ангел жизни, ангел смерти,
буду пить свое вино.
Не заботится о хлебе
царских глаз священный лебедь,
и ему разрешено—
в светлых душах появляться
и в пещерах поминаться
и к соборам выходить,
в полночь к Богу подниматься,
ха любую песню драться,
со святыми говорить!
***
Я провел свою юность по сумасшедшим домам,
где меня не смогли удавить, разрубить пополам,
где меня не смогли удивить... ну, а значит, мадам,
я на мертвой бумаге живые слова не продам.
 
И не вылечит тень на горе, и не высветлит храм,
на пергамент старушечьих щек оплывает свеча...
Я не верю цветам, продающим себя, ни на грамм,
как не верят в пощаду холодные губы меча!


Стихотворение о брошенной поэме
Посвящается А. Галичу
 
Эта женщина недописана,
Эта женщина недолатана.
Этой женщине не до бисера,
А до губ моих – Ада адова...
 
Этой женщине только месяцы,
Да и то совсем непорочные.
Пусть слова ее не ременятся,
Не скрипят зубами молочными.
 
Вот сидит она, непричастная,
Непричесанная, ей без надобности.
И рука ее не при часиках,
И лицо ее не при радости.
 
Как ей хмурится, как ей горбится,
Непрочитанной, обездоленной.
Вся душа ее в белой горнице,
Ну, а горница недостроена.
 
Вот и все дела, мама-вишенка!
Вот такие вот, непригожие.
Почему она – просто лишенка.
Ни гостиная, ни прохожая?
 
Что мне делать с ней, отлюбившему,
Отходившему к бабам легкого?..
Подарить на грудь бусы лишние,
Навести румян неба летного?!
 
Ничего-то в ней не раскается,
Ничего-то в ней не разбудится,
Отвернет лицо, сгонит пальцы,
Незнакомо-страшно напудрится.
 
Я приеду к ней как-то пьяненьким,
Завалюсь во двор, стану окна бить,
А в моем пальто кулек пряников,
А потом еще что жевать и пить.
 
Выходи, скажу, девка подлая,
Говорить хочу все, что на сердце...
А она в ответ: «Ты не подлинный,
А ты вали к другой, а то хватится!»
 
И опять закат свитра черного,
И опять рассвет мира нового,
Синий снег да снег, только в чем-то мы
Виноваты все невиновные.
 
Я иду домой, словно в озере
Карасем иду из мошны.
Сколько женщин мы к черту бросили –
Скольким сами мы не нужны!
 
Эта женщина с кожей тоненькой.
Этой женщине из изгнания
Будет гроб стоять в пятом томике
Неизвестного мне издания.
 
Я иду домой, не юлю,
Пять легавых я наколол.
Мир обидели – как юлу –
Завели... забыв на кого?

***
Веронике Лашковой

Благодарю за то, что я сидел в тюрьме
благодарю за то, что шлялся в желтом доме
благодарю за то, что жил среди теней
и тени не мечтали о надгробье.
Благодарю за свет за пазухой иглы.
благодарю погост и продавщицу
за то, что я без паюсной икры
смогу еще полвека протащиться.
Благодарю за белизну костей
благодарю за розовые снасти
благодарю бессмертную  постель
благодарю бессмысленные  страсти.
Благодарю за серые глаза
благодарю любовницу  и рюмку
благодарю за то, что образа
баюкали твою  любую  юбку.
Благодарю оранжевый  живот
своей судьбы и хлеб ночного бреда.
Благодарю... всех тех, кто не живет
и тех кто под землею будет предан.
Благодарю потерянных  друзей
и хруст звезды, и неповиновенье
...благодарю свой будущий музей
благодарю последнее мгновенье!

***
Как поминали меня -
Я уж не помню и рад ли?
Пили три ночи и дня
Эти беспутные капли.
Как хоронили меня -
Помню, что солнце - как льдинка...
Осень, шуршанье кляня,
Шла в не подбитых ботинках,
За подбородок взяла
Тихо и благословенно,
Лоб мой лучом обвила

Алым, как вскрытая вена,
Слезы сбежали с осин

На синяки под глазами -
Я никого не спросил,
Ангелы все рассказали...
Луч уходящего дня
Скрыла морошка сырая,
Как вспоминают меня -
Этого я не узнаю!

***
Ищите самых умных по пивным,
а самых гениальных по подвалам,
и не ропщите – вся земля есть дым,
а смерть как пропасть около обвала.
И в мире не завидуйте красе
и власти не завидуйте – что проку?
Я умер на нейтральной полосе,
где Сатана играет в карты с Богом!

***
Природа плачет по тебе,
как может плакать лишь природа.
Я потерял тебя теперь,
когда лечу по небосводу.

Своей поэзии, где врать
уже нельзя, как солнце выкупать,
где звёзды камнем не сорвать
и почерк топором не вырубить.

Природа плачет по тебе,
а я-то плачу по народу,
который режет лебедей
и в казнях не находит брода.

Который ходит не дыша,
как бы дышать не запретили,
которым ни к чему душа,
как мне мои же запятые.

Природа плачет по тебе,
дай мне забыть тебя, иначе –
о, сколько б смеха ни терпел,