Воспоминание в долгом пути. Часть 2 Глава 3

Обычно мы шли светлое время суток, а на ночь устраивали привал. По старой человеческой привычке на привале мы ложились на землю, хотя в этом совершенно не было необходимости. Наши механические тела позволяли нам при минусовых температурах лежать на голой земле, смотреть в темное небо, и не обращать внимание на то, что ветер покрывает наши тела одеялом из песка и снега. Однажды за ночь нас засыпало так, что утром из песка торчали только головы. Но нам все было нипочём. Мы приглушали звуки микрофонов, чтобы не слышать завывание ветра, и смотрели какой-нибудь фильм, а потом обсуждали происходящие там события. В какой-то мере просмотр фильмов и чтение книг заменяли нам сон, приносили нам хоть какое-то отвлечение от однообразности нашего бытия.

– Эллис, что ты ищешь здесь, в этой пустыне? – спросил ее я однажды.

– Я ищу, я вижу, я впитываю в себя красоту.

Видя невысказанный на моем лице вопрос, продолжила:

– Раньше мы не были свободными. Я была прикована к креслу, и мы оба были прикованы к своим телам. Потребности тела не давали на возможности быть там, где мы хотим, когда мы этого хотим и самое главное, сколько хотим. Будь ты человеком, ты бы вряд ли вышел бы на этой планете на ночную прогулку без особой надобности. Например, чтобы полюбоваться на восход луны. Если бы и вышел бы, тебе пришлось бы пыхтя, кряхтя, надеть скрипящий при каждом движении скафандр. Какое после этого удовольствие от созерцания лун? А сейчас тебя можно забросить хоть в открытый космос. Тебе будет все нипочём.

– А зачем тебе…? Я хочу сказать, что…

Черт! Как ни скажешь словами, хрень получается. Но Эллис поняла.

– Созерцая красоту моря, можно понять его бытие. Созерцая красоту гор, можно понять бытие гор. Может на это уйдет тысяча лет созерцания, все равно. Неважно. Поняв бытие моря, можно стать им. Поняв бытие облака, можно стать облаком. Если тебя будет наполнять чувство красоты, у тебя не возникнет желания задаваться вопросом о смысле существования. Обрати внимание. Картины художников абстракционистов, которые могут вызывать недоумение у зрителей. Они, зрители, начинают задаваться вопросами «а что здесь нарисовано?», «а что хотел этим сказать автор?» и так далее. Но эти вопросы возникают у зрителя только тогда, когда он не видит красоту произведения. Если зритель видит красоту картины, он уже не задаётся поиском смысла произведения. По крайней мере, эти вопросы становятся второстепенными.

Я хотел спросить, как это, поняв бытие облака, можно стать облаком, но промолчал. Она изучающе смотрела на меня, а потом сказала:

– Вот ты говоришь любовь… А ведь красота – чувство красоты много тоньше.

– Я разве что-то говорил о любви?

– Мне кажется, для тебя это важно.

– А тебе нет?

– Мне кажется, я переросла эту потребность… Зачем тебе эта любовь?

– Разве ты не помнишь, как это восхитительно, когда тебя любят? Когда любишь ты?

Она промолчала. Я тоже некоторое время молчал. Потом все же добавил:

– Когда любят, на тебя смотрят с восхищением. Приятно же, когда в глазах другого ты видишь подтверждение того, что ты прекрасен. Значим, нужен. Когда любят – прощают. Самая сильная – любовь, материнская. Она способна простить многое. А нам хочется, чтобы нам прощали наше несовершенство, прощали наши проступки. И ещё, когда любишь, осознаешь, что обладаешь красотой и совершенством.

После этого разговора некоторое время мы шли молча. «Бедная Эллис, – думал я, – Кем же ты стала и кем становлюсь теперь я».

Хоть мы сначала и решили двигаться на юго-восток, время от времени мы все же отклонялись от основного направления, если видели что-то интересное в стороне. То скалы интересной формы встретятся где-то к северу от нас, то грязевой вулкан, плюющийся горячей жижей южнее привлекал наше внимание. Так или иначе, наша маленькая экспедиция медленно, но верно, продвигалась на юго-восток. Это, наверное, была самая скучная экспедиция на свете. Похожие друг на друга дни и ночи сменяли друг друга. Ничего не происходило и до сих пор нами не было найдено ничего особо интересного. Иногда я начинал копать под какой-нибудь скалой. Где-то в глубине души я надеялся найти хоть какой-нибудь артефакт, хоть какое-нибудь свидетельство чего-то. Даже уже не важно чего. Но ничего интересного или необычного не находилось. Если бы не моя стабилизировавшаяся из-за отсутствия гормонов психика, я бы, наверное, давно сошел бы с ума от однообразия. Холмы, овраги, камни, скалы, песок. В тех или иных сочетаниях они появлялись из-за горизонта и исчезали за горизонтом по мере нашего продвижения. Время от времени мы останавливались, застывали и пытались почувствовать, зарядиться красотой того или места. В такие моменты Эллис оборачивалась, молча смотрела на меня сияющими глазами. Наверное, так аккумулятор заряжается электричеством так и мы заряжались красотой. По крайней мере я пытался. Ветер. Наверное, ветер был единственным, более или менее кажущимся живым обитателем этой планеты. Он носился то с юга на запад, то с востока на юг, он поднимал облака пыли, закручивал смерчи, как скульптор, терпеливо обтачивал скалы превращая их в абстрактные фигуры, а иногда, как котенок, ласково тёрся о ноги короткими, мягкими порывами. И только небо непрестанно и безучастно наблюдало за нами. Иногда я вдруг вспоминал, что давно не ел и что вообще, есть такая вещь как прием пищи. Как это здорово, например отломить кусок ароматного, свежеиспеченного хлеба, макнуть его в блюдо с тушеным мясом, захватить попутно кусочек картошки и жареного лука и отправить все это в рот, прожевать, проглотить, сделать вдогонку глоток прохладного пива или вина из запотевшего стакана. В такие моменты мне казалось, что я заперт в каком-то железном футляре и что стоит снять его, я смогу поесть, почувствовать вкус предметов, ощутить порывы ветра. Коснуться Эллис, почувствовать упругость ее кожи… Но снять футляр было уже невозможно. К счастью, такие порывы случались все реже и реже. Чем дальше мы шли, тем менее эмоциональными мы становились. Во мне умирали грубые человеческие эмоции: смех, печаль, гнев. Их место иногда занимало слабое чувство красоты. Оно либо было, либо внутри было пусто. Мы оба стали молчаливее, особенно Эллис. Зато глаза ее и взгляды становились все выразительнее и выразительнее. Казалось, она пытается говорить глазами. С ней явно что-то происходило, но что я не знал. Может быть, ей удавалось почувствовать и впитать больше красоты, чем мне? Иногда я спрашивал себя, стоила ли вся эта затея чего-то? Ведь оказалось, что эмоционально жизнь в теле робота без гормонов довольно скудна. И если раньше я думал, что жизнь моя человеческая бесперспективна, то теперь обязательный смертельный исход в ней казался даже привлекательным. Но ведь я не мог тогда, на корабле не отдать самого себя Эллис! Она так ждала нашу встречу, и я не смог бы лишить ее надежды. Я напоминал себе, что всю свою жизнь Эллис провела в инвалидном кресле, потом была вообще без тела, там, на корабле. И для нее эта возможность обрести сильное тело, пусть даже нечеловеческое, было очень важно. И как ее друг, я должен был быть рядом. Однажды мы оказались в предгорьях какого-то безымянного горного массива. Судя по имеющимся данным, здесь находилась самая высокая гора планеты. Мы знали, что даже наших технических возможностей не хватит для того, чтобы подняться на ее вершину. У нас не было для этого соответствующего оборудования, но все же решили идти по направлению к пику, поднимаясь вверх, пока сможем. К ночи нам удалось подняться на один из холмов. Взобравшись, я переключил камеру с ночного видения на обычный. Хотелось полюбоваться на открывающийся отсюда вид в нормальном, привычном человеку диапазоне. Впереди, справа и сзади лежала долина, из которой мы пришли. Взошедшая из-за спины луна заливала все ярким желтоватым светом. Слева начинался подъем на следующую, более высокую гору, на которую мы собирались подняться после ночного привала. Эллис, казалось, была заворожена открывшимся отсюда видом. А я вдруг очень сильно почувствовал наше с Эллис одиночество. Что мы здесь делаем? Куда идём, к чему стремимся? Чем все это закончится?

– Совсем мы здесь одни, – сказал я – И никого у нас с тобой нет…

Она никак не отреагировала на мои слова.

– Почему ты все время молчишь? Ты в порядке?

Она посмотрела на меня, прямо в глаза и кивнула. Глаза ее сияли. Видимо, какое-то светлое чувство переполняло ее в этот момент. А может, она сошла с ума? Я вдруг осознал, как много выпало на ее долю. Сначала болезнь, потом она была управляющим сознанием межзвездного корабля, теперь вот вселилась в тело робота. Могли бы все эти трансформации спровоцировать умопомрачение, сумасшествие? Я не знал. Что делать в таких случаях я тоже не знал. История робототехники не знала случаев шизофрении у роботов. Иногда, достаточно редко, возникали проблемы с искусственным интеллектом у роботов и обычно в таких случаях их отключали и оправляли на техобслуживание. Я же не мог взять и отключить Эллис.

– Что с нами будет? – невольно сказал я.

Она не ответила.

– Мы одни здесь! Понимаешь? Ты чувствуешь это?

Она как-то неестественно повернула ко мне голову и посмотрела, как мне показалось оценивающе. Как будто заглянула мне в душу. Выглядело это и жутковато, как будто ее голова могла поворачиваться на все триста шестьдесят градусов. Опять стала смотреть в долину.

– Эллис? Что-то она, видимо ожидала увидеть во мне и кажется, не увидела.

– Нас всегда одни, – непонятно сказала она.

Что она имела в виду?

– Ты не одна, я с тобой. Но нас только двое.

Что-то изменилось. Я вдруг почувствовал это. Что-то пропало, остановилось и исчезло безвозвратно. Ветер больше не трепал ее волосы… Ветер был, а волосы Эллис застыли, как на стоп-кадре. Моя несуществующая кожа покрылась пупырышками.

– Эллис?!

Она не ответила, не шелохнулась.

– Эллис, ты меня слышишь?

Она молчала. Я встал перед ней, заслонив собою вид на долину, посмотрел в глаза. Ее улыбка, застрявшая на ее лице и превратившаяся в страшный оскал, ее невидящие глаза смотрели сквозь меня в пустынную, холодную, ночь. Безжалостная планета. Безжалостная холодная ночь. Звёзды светят так же, как и прежде. Им все равно. Планета, переваливаясь с боку на бок, все также катится вдоль невидимой нити орбиты. Все везде, как и прежде. А вот Эллис больше нет. Транслируемый виртуальный образ Эллис вдруг стал тускнеть, стал прозрачным. Сквозь него стало видно силуэт обычного человекоподобного робота, предназначенного для планетарных работ. Что делает человек, оказывая первую помощь другому человеку? Бьёт по щекам? Трясет за плечи? Укладывает на левый бок и вызывает неотложку? Делает искусственное дыхание и непрямой массаж сердца? Все это здесь неприменимо. Но все же. Может, я ошибаюсь? Я стал вызывать Эллис по радио. Может, отказала механика и Эллис все ещё жива? Может, просто закупорена в отказавшей оболочке? Я попробовал несколько частот. Ничего. Только потрескивание эфира. Я должен что-то сделать. Но у меня не было даже отвертки, чтобы вскрыть панель и добраться до диагностического экрана, который был на спине у каждого робота. Мы вроде были так довольны своей неуязвимостью и горды тем, что для похода нам ничего не нужно… Я посмотрел на карту. Ближайшая башня терраформатора находится в двадцати километрах от нас. Там должно быть оборудование для диагностики и починки.

– Эллис… – сказал я – Если ты меня слышишь… Я отнесу тебя на базу и попытаюсь помочь.

Никакой реакции.

– Если ты меня слышишь, подай хоть какой-нибудь знак. Я на первой частоте. Опять ничего. Я произвел визуальный осмотр. Может шальной микрометеорит пробил ее броню и повредил что-нибудь внутри? Я знал, что этого не может быть. Пробить броню очень трудно. Я бы услышал хлопок, стук, что-то подобное, но… Я не обнаружил ни одной лишней царапины на ее теле.

– Эллис, я отнесу тебя к ближайшему терраформатеру и постараюсь тебя починить. Ты меня слышишь?

Неподвижная механическая статуя ничего не ответила, не шелохнулась. Я присел, обхватил Эллис за бедра, и распрямившись, взвалил ее на свое правое плечо. Если ты робот и тебе надо пройти двадцать километров с грузом, равным твоему собственному весу, то это не вызывает никакого дискомфорта. Ты не чувствуешь усталости, у тебя не сбивается дыхание и тебе нигде не больно. Единственное, что тебе нужно – это держать равновесие, особенно на склонах.

Утром я все же остановился и провел повторный визуальный осмотр носителя Эллис уже при солнечном свете. И, конечно же, опять ничего не обнаружил. Никаких внешних повреждений. Роботы тераформатора стояли на своих постах. Они стояли здесь с того момента, как их здесь оставили. После того как терраформатор запущен, контроль и обслуживание проводится раз месяц. Все остальное время роботы стоят на своих местах внутри терраформатора в режиме минимального потребления энергии. Когда я подошёл к главному входу, дверь отъехала в сторону, и робот, стоящий сбоку внутри, дернулся просыпаясь. В поле моего зрения поверх изображения робота, стоящего на посту, появился длинный буквенно-цифровой код заканчивающиеся на СЭМ. Каждый робот имеет индивидуальный номер и короткое прозвище в конце для облегчения работы с людьми.

– Привет, СЭМ, – сказал я.

– Привет, R076JAZ56EМИК – ответил робот.

Ну да, моя тушка имела свое индивидуальное имя, данное ещё на заводе. Для всех вокруг я был Мик.

– Зови меня Джон, – сказал я и прошел в отсек технического обслуживания. Там я положил Эллис на стол и первым делом отвинтил панель, под которой находился диагностический экран. Он ничего не показывал. Питание подавалось, а экран ничего не показывал. Плохо дело. Я подключил Эллис к компьютеру техобслуживания и первым делом попытался послать сообщение в мозг носителя. Если это только отказ тела, а мозг ещё жив, пусть Эллис знает, что я ее спасаю. Хотя я в это уже не верил. Никакой реакции. Я запустил диагностику. Конечности носителя стали дёргаться, исполняя диагностические команды компьютера. Выглядело это немного дико, и повторилось трижды. Одновременно тестировался мозг носителя. Экран показал кривые ритмов мозга. Они были в порядке это означало что технически мозг жив, функционирует. Только вот процент задействованности и объем используемой информации, находящейся на данный момент в мозге, был нулевым… Это означало, что Эллис там нет…

– Сэм, – позвал я и сел.

Дверь в отсек отъехала в сторону, и на пороге появился Сэм.

– Сэм, Эллис больше нет…

– Кто такая Эллис?

Если бы у Сэма было бы человеческое лицо, то он, наверное, сейчас стоял бы с недоуменно выпученными глазам. Но Сэм был просто роботом. Обычным планетарным роботом с интеллектом, равным интеллекту пятилетнего ребенка.

Продолжение http://proza.ru/2026/01/15/1087