Ремушка

                “Неужели никто не знает тут Рипа Ван Винкля?”
                /В. Ирвинг/



      В отеле “Тамариси” Эсма решила остановиться в номере с балконом. Отсюда открывался вид, вызывающий щемящее чувство узнавания: набережная Куры, двухэтажный  мост, который прежде назывался Мухранским; сквер, разделяющий две улицы и достающий до Воронцовской площади…  С этого ракурса за долгие годы она видела и туманы, прячущие страхи и тайны, и светящиеся на солнце фарфоровые плафоны  облаков. Отсюда она жалела посеченные градом обмякшие тополя, пугалась потоков грязной воды, низвергающихся с гор, наблюдала за катерами, стучащими моторчиками у ржавого причала и пахнущими дизельным дымком…
         К противоположной стороне реки прилегал нижний Александровский сад. Он неизменно бушевал, замирал, шелестел и осыпался листвой многолетних платанов. Царственные деревья отражались в реке то зеленью, то золотом развесистых крон, дробясь и колеблясь в течении воды.

        Эсма глубоко вздохнула и решила первым делом разложить вещи по полкам распашного шкафа. Нет, не удачное месторасположение привело её сюда. Когда-то она жила в этом доме. Здесь прошли самые беззащитные и тревожные годы жизни,  вросли не извлечённые занозы детских обид, выпестовали терпение сто долгих одиночеств. Каждому номеру отеля она могла дать имя, в каждом - отбушевали судьбы. А она была незаметным очевидцем кострищ и празднеств, свадеб и поминок, взлётов и крушений… На минуту взгляд застыл - что она хочет здесь найти? Почему так смущало последнее время жгучее неутолимое любопытство, вернувшее её к этому берегу? Для чего нужны тени, у многих из которых не осталось имён?

     Эсма спустилась на первый этаж и толкнула дверь во внутренний двор. На миг перехватило дыхание - прошло полвека, а дверь та же… И конечно, стена двора та же; а куда она могла деться, если стена - отвесная скала. Дом примыкал крыльями к горе, к  камню сточенному в ровную поверхность по всей площади.  Чтобы увидеть небо недостаточно было поднять глаза, нужно было закинуть голову назад. Эсму всегда интересовали обитатели той высоты: если  виден металлический заборчик по краю скалы - значит, там кто-то живёт. Почему же их никогда не было видно? Она оглянулась - а вот окна кухни семьи Ахаладзе… Их кухни. Окна новые, стены капитальные. А когда-то кухня отделялась от веранды соседа Рэма Георгиевича гулкой фанерной стеной с двумя рядами орнаментальных витражей под потолком. Сквозное цветное освещение напоминало о присутствии посторонних, поэтому в кухне всегда разговаривали полушепотом. 

Рэм Георгиевич преподавал алгебру и геометрию в мужской гимназии Тифлиса. Не в той, что находилась на бывшей Царской площади и включала в себя  пансионат для учеников, а также собственные пекарни и кладовые. И не в той на Великокняжеской улице, которую курировал Великий князь Михаил Николаевич  и в которой учился поэт Гумилёв. Рэм Георгиевич работал в обычной пятьдесят шестой мужской гимназии рядом с Головинским проспектом. Спустя много лет, директор школы, расположившейся в здании этой гимназии, рассказывал о его потешных привычках: математик ходил очень прямо, прижимая к бокам кисти рук, словно нес арбузы. Шалопаи, потешаясь, вкладывали в руки то горячую булку хлеба, то трепыхающуюся в газете живую рыбу. Рэм Георгиевич вздрагивал, опускал руки и восклицал: - Вы разве ученики? Вы - неизвестно кто!
      Эсма успела застать его супругу - Варвару Николаевну. Однажды она подошла к ней и с серьёзной детской непосредственностью спросила:
     - Тётя Варя, вы такая старенькая. Вам страшно будет умереть?
Варвара Николаевна посмотрела на неё улыбающимися глазами:
     - Нет, деточка, наоборот, я так долго живу, что устала жить. Я хочу умереть…
Эсма отошла от неё потрясенная. Желание тёти Вари очень быстро сбылось.

      Распорядок дня Рэма Георгиевича включал новости и радостные марши по радио, просмотр свежих газет, а также длительный променад в Александровский сад между завтраком и обедом. Там, на теплой потёртой скамье он и познакомился с Валентиной. Это была стеснительная женщина за пятьдесят с добрыми серыми глазами и большими руками гончара. Даже по гулкой парадной она проходила бесшумно и плавно,  смотрела на всех так, словно постоянно за что-то извинялась. Иногда останавливалась, встречаясь с кем-то из соседей. Разговаривала тихо, прижимая локтем  бонбоньерку так усердно, что на красивой коробке оставались вмятины. Эсма знала эти конфеты. Это было “Ассорти” с разными начинками шоколадной фабрики “Мзиури”. В  её доме они появлялись только по праздникам и считались дорогими и вкусными.
         Тётя Валя называла Рэма Георгиевича “Ремушка”, словно ребёнка, оставленного на её попечение, о котором надо было заботиться. Однажды, задержавшись на кухне в ожидании компота, Эсма услышала:
     - Ремушка, когда я довяжу твои носки до щиколотки, я начну вывязывать палевых оленей. Они будут не только тёплыми, но и красивыми.
Вечером, доставая противень с пирогом, мама подозвала дочь:
     - В воскресенье Рэм Георгиевич с тётей Валей собираются в ботанический сад. Предлагают взять тебя с собой. Пойдёшь? - Эсма радостно кивнула.
Ей разрешили надеть парадное платье выходного дня из бордового бархата, хотя в него никогда и никуда не дозволялось облачаться кроме Театра оперы и балета. Шли неторопливо: через мост, вдоль дома быта “Пиримзе”, по Серебряной улице, по Сололаки… Рэм Георгиевич мерно постукивал тростью, Валя правой рукой поддерживала его, левой держала за руку Эсму.

 Из старого города для перехода в Инжировое ущелье, откуда начинался ботанический сад, в скале был прорублен широкий тоннель. В нём всегда было холодно и неуютно, по бокам горели бледные лампы в овальных плафонах, а справа и слева возникали таинственные железные двери, ведущие неизвестно куда. Эта неизвестность рождала в сознании зловещих призраков. Эсме они даже приснились, явив страшные лица и извивающиеся тела. Но однажды мама сказала, что тоннель построен как бомбоубежище на случай войны. Дочь это успокоило… Лучше какая-то непонятная война, которой может и не быть, чем разинутые пасти привидений над её кроватью.

      Они поднимались к водопаду вдоль шумной игрушечной речушки Цавкиси. Какое-то время даже шли грудью на залётный ветер, неизвестно откуда возникший. Временами присаживались на пустые лавочки. И тогда Эсма отлучалась, заглядывая в фонтан с золотыми рыбками, либо колупая смолу на елях и соснах.

      Если весной отбушевали чрезмерные ветра, раненные деревья залечивают себя ароматными “заплатками”. У парадного под’езда Эсминого дома часто сидела маленькая сухая старушка, торгующая семечками. На её мешочке неизменно стояли два мерных стаканчика, содержимое совсем маленького умещалось в горсти и стоило пять копеек. И тут же лежали кубики самодельной жевательной резинки.
     - Кеви! Кеви! - зазывала старушка слабым голосом.
Эту паровую или костровую смолку варили из живицы сосен. Даже специально ранили хвойные деревья, делая подсочки, чтобы добыть хвойный янтарь. Именно живицу сейчас отламывала Эсма. Некоторые белые комки отскакивали сразу, а другие тянули за собой длинную нить свежей живицы. Свою кеву можно было получить из невываренного сырья, если долго разжёвывать. Во рту сохранялся сочный привкус хвои, к тому же, можно было делиться добычей с соседскими детьми, вытягивая изо рта белую резинку и отрывая сколько не жалко…

Над водопадом слева, почти над пропастью, белела круглая беседка. Когда Эсма приходила сюда с родителями, на столике раскладывалась снедь из корзинки и устраивался пир под шум падающей воды. Сейчас они не стали сюда подниматься - Рэм Георгиевич устал. Похоже, целью сегодняшнего дня была сама дорога. Они присели перед бурлящим озером куда низвергалась вода, ощущая пыльцу брызг, летящую на них волнами.
Рэм Георгиевич взял руку тёти Вали в свою и посмотрел на неё:
     - Валюша, тебе пора окончательно переехать ко мне. Не нужно больше оттягивать.
Эсма слегка покосилась на доброе лицо усталой женщины. “Надо будет спросить у мамы  тётя Валя красивая или нет”- подумала она. Красоту она всё ещё путала с благополучием и здоровьем. Вот, например, Семка Мартиросов очень красивый, особенно, когда едет на своём блестящем бесшумном самокате в новой матроске…

    Гром грянул откуда его не ждали. К Рэму Георгиевичу приехала дальняя родственница.
Элла Моисеевна ворвалась в размеренную жизнь дома словно смерч - уверенная, грозная, неотвратимая как расплата. Крупная женщина с низким голосом мгновенно заполнила собой всё свободное пространство. Она ощупывала каждого не глазами - намерениями. С Эсмы взгляд её тут же соскочил - бесполезная мелюзга. Это была актриса, входящая в роль в соответствии с собственным пониманием целесообразности - напористо и громогласно. Она сразу об’явила себя опекуншей и законной домоправительницей. Рэм Георгиевич сник, потерялся и как-то сразу постарел. Он совершенно не умел противостоять давлению и хамству. Спустя несколько дней после вторжения Эллы Моисеевны Эсма увидела её в коридоре парадного под'езда. Она разговаривала с Валентиной, упёршись одной рукой в стену у той за спиной:
     - Если ты ещё раз здесь появишься, я натравлю на тебя своих сыновей-головорезов. Это моя квартира! Убирайся!
Глаза у тёти Вали блестели, так бывает когда слёз много, но они затвердели. Эсма прошла мимо, опустив голову и поздоровавшись себе под нос.

     В одну из следующих ночей ей снилась тётя Валя, она уходила сквозь анфиладу комнат: каждый раз когда Эсма её почти догоняла - она ускользала, распахивая следующую дверь. Несколько дней прошли спокойно, иногда витражи под потолком дрожали, Элла Моисеевна проводила тренировки вопросами:
     - Кто тебя спас от шайки бандитов, которые хотели оставить тебя на улице?
Рэм Георгиевич отвечал слабым голосом:
     - Эличка…только Эличка.
     - А кто тебе стирает, готовит, убирает, читает?... - сверлила острыми глазами несчастного пленника домоправительница.
     - Эличка…только Эличка, - выученно кивал головой её подопечный.
А ещё через несколько дней друг Семка таинственно поманил Эсму пальцем в парадную и шепотом заговорщика сообщил - мол, под мостом выловили утопленника. Так и лежит у моста…
Мать вечером качала головой и поглядывала на отца. Было видно как они пытались что-то не сказать. Наконец мать не выдержала:
     - Господи, зачем?! Неужели из-за этого слабовольного бесхарактерного существа?..

Много лет спустя, Эсма знала - любовь многолика, знаки её рассеяны в повседневности.
…Конфеты шоколадной фабрики “Мзиури”...
…Вязаные носки с палевыми оленями…

     Прошёл год со дня вселения Эллы Моисеевны. В утренние солнечные  часы она неизменно ставила кресло перед входом в дом и сажала в него Рэма Георгиевича.
 Время от времени из дома доносился низкий зычный голос:
      - Кто тебя спас от голода и холода?!
Полоумный старик радостно хлопал в ладоши словно морской котик на цирковой тумбе и улыбался в пространство:
      - Эличка… только Эличка.