Любанька сказка ложь?

               
                Пролог

Царь восточный – мудрый, славный – жив был, так джинны по всему миру не лютовали. Он им волю из кувшинов запечатанных даровал, они всегда при нём и держались. Один он ведал, как норов их обуздать. Секрет простой ему во время оно Шахерезада открыла. Джиннов если озаботить и с почтением истребовать что: жемчуга чёрные со дна добыть, пыли с Пути Млечного доставить или башню, в небо устремлённую, соорудить, – то они, мирные и послушные, всё исполнят. Вот царь тот и уговорился с ними, чтобы в местах тех царства его, где он укажет, дворцы чудесные возводили. Они завсегда готовы. Лишь бы при деле. Всё тихо и гоже было. Царь знал, что добро всегда под рукой, однако ж помнил, что худа, как клада, искать – не труд. Добра желаешь – добро и делай. Потому владения царя восточного преображались до пышного процветания. Мир весь о проказах дьявольских в эпоху ту и слыхом не слыхивал.

Однако время и над могущественными уж издревле как, не спросясь, властвует. Царя того на погост снесли. Был царь хват, да не стало, а будет опять, да долго ждать. Добрый царь хоть и из шалаша – главарь, а как ушёл – всё пропало. В царстве всём разор случился. Так и джинны без задач насущных вовсе распоясались. А джинну всё одно: что добро, что худо, – лишь бы творить. Они сами себе предоставлены. Дела нет, ума палата, а приложить не к чему. Помыкались, повертелись да по свету разлетелись. Каждый по отдельности. Всяк, как мог, так и приспособился. Кто странничать да кочевать, а кто и к чёрту-дьяволу в услужение срядился. Джинн любым представиться мог. В эпоху ту так и говорили: каков хозяин, таков и джинн. Их тогда, как кошек: в каждом дому – по одному. А чего много, того и не жаль. Вот они и жили по закуткам - под печкой. Хозяин скажет: выходи. Джинн и явится. Хошь, коньком-горбунком, хошь, сказку расскажет

Два самых коварных джинна, не промах, все дворцы царя восточного промеж собой – сумели – разделили. В них царили, из них и по свету чудили. Друг с другом в пакостях соперничали, и один другого изничтожить всяко да по-всякому интриговал на досуге, промеж делами своими главными, мерзкими. Одного Черномором-Злопыхателем звали, а другого Кощеем Бессмертным величали.

А одного из джиннов на Русь нежданно-негаданно приволокло. Он и решил, что Иваном с голубыми глазами там ему сподручнее жить – не тужить. Так и живи – не тужи. На Руси всем места найдётся. Тут, знамо дело, всяких и разных отродясь привечают. Лишь бы по-людски. А джинн тот не с добром Иваном представился. Перед тем, как в просторах русских осесть, он с Люцифером завет составил.

«Ты, – говорит царь подземный, – невест себе здесь находить станешь, и вместе вы мне служить будете».

Один-то он ему не потребен был. Потому как, по замыслу дьявольскому, зло от невест джинна Ивана исходить должно и быть руками их же сотворено.

«А дорожка в ад, чтоб не скользка была да не тряской казалась, а как скатерть на столе свадебном - бела да обильна приятствами всякими привлекательной мерещилась, ты обаянием красоты своей её сдобри. Рожки кудрями заслони. В глазах - преданность, в речах - сладость. Помни! Тебе задача - душами их завладеть. Вечностью бытия прельщай, – научал дьявол. – Ибо лишь злое дело навечно в памяти остаётся. Только злодейство совершив, невеста твоя женой тебе стать может, и уж после лишь следовать за тобой вечно позволено ей. Захочет уйти – не сможет. Так как не будет ей прощения. Нигде и никогда. Лихое вдвойне помнится».

Джинн, Иваном обозвавшийся, пустился невест искать. Девиц соблазнять изяществом стана своего. Глазами синими к себе пристращать. Нравы в семьях тогда строгие были. Отцы-батюшки суровые дочкам да мужья строгие жёнам своим глаза от пола отымать не позволяли. Девицы в сарафанах до пола ходили и волосы в платки красивые с декором туго укутывали. Это с умыслом, чтобы внимание чьё всё узором затейливым, искусным поглотить. А Ивану восточному лица и не надь. С него воды не пить. Ему душой девичьей овладеть намерение.

Долго-предолго по сёлам да деревням дьявол-чаровник бродил. Всякими хитростями ухищрялся. То зайцем говорящим пред девой притворится и погладить спинку мягкую дозволит. То ослом послушным на себе покатает. Чудесами удивлял. И всегда разговорами дивными в душу девичью проникнуть норовил.   
 Девицы речи льстивые слушали, чудесам удивлялись, однако в душу не пускали его, при своём оставались. Иные же, и такие бывали, очаровывались им, и всё по дьявольскому замыслу исполнялось. Пошли с тех пор там-сям по Руси ссоры да раздоры проявляться. С брани что начнётся, то пожаром обернётся. А то чем и поважнее...

Таким же мороком, обычным для него, джинн Иван, с глазами синими, и Василиску собой прельстил. У Василиски той в доме книжек целое беремя. Книжки все об одном. А о чём? Джинн давал, он и знал. А Василиска та их все прочитала. Книги рядом, так и мысли ладом. Да вот каким ладком они встанут рядком...  О Василиске после, а пока про Фому.

Глава 1

Мы не знаем наверняка, как давным-давно, но, помнится, тогда сказки былью назывались, а принцессы все вокруг самыми настоящими – непременно вежливыми и учтивыми – оказывались, появился на свет Фома. Думы худые младенца не одолевали, вот и рос он ладный да складный не по дням, а по часам. С дарами от природы положенными, чтобы непременно счастливым стать.

Змеи Горынычи, огнём дышащие, тогда над селом, в котором Фомка подрастал, даже мимо не пролетали. Вот он со сверстниками все окрестности родной деревни без опаски и осваивал – сил набирался и духом мужским крепчал. Любой земли клочок – овраг, ямка ли, пригорок малый – мог сию же минуту разбить стихийно ватагу шальную шебутных мальцов на два равных да, вдруг, вражеских лагеря. Одни дерзко отвоёвывали, а другие, напротив, защищали его, и каждый – отважно от, несомненно, достойного противника. И не важно в конце концов, кто побеждал, – побеждённых не было. Не отвоевал ли, уступил – всё дружба мальчишеская сводила к одному: просто сей вот час не задалось. 

 Враг сегодня назавтра однополчанином становился. И при исходе любом сражений прошедшего дня – повод был взахлёб рассказывать о них горделиво весь вечер всквозь да на разные лады во всём смекающим родным.
Не обделяли вниманием сорванцы рисковые и ближайший бор, куда, строжайшему запрету вопреки, не страшась ничуть внезапной встречи с диким зверем или чудом-юдом лихим, заговорщики тайно, дружной весёлой артелью, с бравым видом совершали бесшабашные походы. Особенно часто в пору ягодного изобилия. Домой возвращались чумазые, с изменнически посиневшими от черники ртами и неизменно с ободранными коленками.

Совсем уже окрепшим юноша легко, бодрым шагом, горделиво следовал по родной деревне на вечерние сходки таких же, как он, добрых молодцев, готовых, коли надо будет, в кровь биться за соседскую девицу-красавицу – ладушку, обожаемую всеми.

Чуть позже нашёл Фомка приложение достойное и рукам своим умелым: возводил хоромины для земляков. Со временем, имея слух, научился Фомка не слышать то, что говорили ему, завсегда с пристрастием, соседки-кумушки, коль не хотелось ему того слышать; имея глаза, он брезгливо отводил их от того, что видеть не желал, или даже не думал того замечать.

Глава 2

Пришло время, и принялся Фома дом для себя строить. Возводил его близ широкой столбовой дороги. Спокойно и важно протекала она вдоль деревни, а дальше неудержимо устремлялась за ту линию вдали, куда на ночь солнце пряталось и на пуховых облаках в сон глубокий погружалось. Какие дали осваивала она в том далёком далеке, рисовало только воображение того, кто всматривался в неё вожделенно. А там и в самом деле: скоморохи с бубенцами на причудливых колпаках во дворец белокаменный зазывают, под ручки белые гостенька провожают, за стол дубовый сажают. Скатерть-самобранка не скупится, пирогами царскими потчует, и гусляры заздравную поют. Конечно же, прекрасными  дали те заоблачные в мечтаниях о жизни как в сказке были.

Фоме же не до легенд о молочных реках с кисельными берегами. Одна забота его одолевала: хотелось ему, чтобы дом его – на удивленье всем – радовал глаз. Дом таким и вышел: на зависть! Так чудесно смотрелся он и снаружи, и внутри, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Любопытные соседки донимали его въедливо:
– А ты, Фомка, видать, жениться задумал? Иль тебе одному такие хоромы?
А Фома отвечал разухабисто:
– Как жениться соберусь, вам – не забуду – доложусь. Вы не сомневайтеся, в гости снаряжайтеся.
Соседки хохотали в ответ и сокрушались, Фомку жалеючи:
– Даже дуб в одиночку засыхает, а в лесу веками живёт.
– Подчас и один стоит семерых, – не сдавался Фомка.
– Ага-ага, – кивали бабы, будто всё ладно. – Одинокий лёг – свернулся, встал – встрепенулся.
Парень отвечает: 
– Я так хочу, значит – пусть будет так.
– А ты на Любаньку с отшиба глянь-ка, – упёрто твердили кумушки.
– Какая девушка завидная, – намекала ему одна.
А другая потакала, так, напрямую, и заявляла:
– И то, а вдруг то удача, что раз в сто лет судьба сама тебе под ноги стелет!
А он им:
– Она сирота безродная. Нечто ж я на болоте середь лягух да кикимор маманей моей обнаружен? Иль кем чужим подобран? Неужели я лучшей судьбы не заслуживаю, чем убогую обихаживать...

Стоило Фомке слова те проголосить, Старичок-Лесовичок на пригорке обозначился. Недалече вроде, а рукой не дотянешься. На голове у него – шляпка гриба-боровика. В руке – палка еловая, до глади ободранная. Взгляд умный, с прищуром, и улыбка добрая-предобрая. Заслышал речи такие хозяин богатств лесных и помрачнел. Вроде осерчал даже и оговорился тихонько: «Житьё сиротам, что кислятке при дороге: кто мимо идёт, тот и урвёт. Сиротские слёзы отольются: не всем ведомо, что за сиротою – сам Бог с калитою».

Сказал и исчез, как появился - вдруг. Но никто не услышал слов тех с горчинкой. Фомка тоже. Потому как бабы на шутку его недобрую захохотали в голос, хором, как раз во время то, а, отхохотавшись всласть, приговаривали с укором:
– Смотри, как бы к тебе в дом твой распрекрасный кикимора какая в
лягухиной шкурке случаем сама не заскочила.

Глава 3

Все желания свои с уменьем воплотив, дом Фома – ах, кудесник – возвёл на славу. Большой, просторный стоял – не дом, а величавый дворец царский получился. С горницей внизу и с башенками по углам. А в каждой стене терема оконца красные прорублены, так что из любого уголка просторной комнаты видно, что на улице вокруг творится. Солнечный свет во всех комнатах целый день держался, и от этого тепло в них было даже в самую непогоду. Красота терема того, выдающаяся из картины общей, никого по первости в покое не оставляла, всем в глаза так и лезла, поговорить о себе понуждала.

– У Фомки-то теперь от невест отбоя не будет, – полагали доброхотки.
– Охотниц-то на дом дюже много подберётся, – вторили согласные.
– Только жених уж больно разборчивый. На славу! – кривило завистниц.
– Ой, что будет! Ой, чего ожидать от дома этого… Не знай… – всплеснув руками, кивали досужие разумницы.

Соперниц-то на Фому с домом и взапрямь дюже много стало объявляться, так и кружились около него, словно оски майские вокруг цветка. Но только так получалось, что либо Фомке они не глянулись, либо маманя его всякий раз девицей недовольная оказывалась. Сядут, бывало, Фомка с маманей, Лукерьей Ильиничной, по вечеру ужинать да чаёвничать, и так до самой ночи – слово за слово –  промечтают друг с другом о том, какую невестку они хотят в доме видеть. Всех девчат на выданье в округе поимённо переберут по очереди, каждую со всех сторон пересудят. Но вот незадача, виды их по поводу тому никогда вместе не сходились. Всякий раз заканчивался одним: разбредутся по разным комнатам, каждый в свою, рассерженные друг на друга, всяк при своём, как же иначе, верном воззрении и со своим безукоризненным же взглядом на семейную жизнь один на один.
– Жениться – не напасть, кабы, женившись, не пропасть, – кидала
 мать отчаянно неслуху в спину.
Да уж, не загадывай наперёд, на кого Бог наведёт. А Бог-то не Афонька, видит тихонько. Никогда не знаешь, какая в душу западёт. Вона как зачастую случается: глазу миленька – и не умыта, да беленька. Всяк по-своему выбирает.

Глава 4

Ну что же. Разговоры разговорами оставались, а время своим чередом шло и ни на мгновение не останавливалось. Фома работал не ленясь, болтовню и пересуды досужие помимо ушей пропускал. Терем же между делом богатствами разными обрастал и излишествами, моде последней в угоду, ой как нужными для удобства житейского и изящества души, потихоньку заполнялся.

Так вот, когда дом полная чаша стал, в один пасмурный день подъехала к нему обитая кожей бричка, парой вороных с белыми гривами запряжённая. С бронзовыми львами по бокам седушки для кучера да с бубенцом весёлым, прямо над самым ухом возчика нависающим. Бричка остановилась напротив парадного крыльца. Возница лихой – видный молодец – стремительно к воротам кованым ажурным подскочил, кольцом массивным, тут же подвешенным, постучал. Из калитки рядом Фомка вышел.

– С чем пожаловали? – гостей знатных спросил.

Кучер, широко улыбаясь, насквозь Фомку искрами ослепительно-синих глаз прожигал.
Нарочито задорно вопрошал:
– На постой пустите, хозяева добрые?

Лукерья Ильинична во время то шторку на красном оконце светёлки, крадучись, отдёрнула слегка, глянула на улицу осторожненько.
«Никак ещё кака-нито невеста понаехала себя показать, – мелькнула затейливо мысль в голове хозяйки строгой. – Ох, а кака видна повозка-то у неё!»

Тем временем из экипажа явилась свету девица-краса с фиолетовым вихром, ни дать ни взять, петушиный гребень на макушке. Её длинные, до самых бровей, ресницы не хлопали, а лениво подёргивались, словно крылья бабочки, когда та на цветке отдыхает. Подле схода из экипажа тут же возчик явился с протянутой ей рукой. Девушка оперлась о неё, чванно губы тонкие изогнув. Брезгливо ступила в мягкую траву придворовой лужайки изящной ножкой в тесно облегающих розовых гамашках. В зелёных сапогах, из широких раструбов которых ноги торчали, как две изогнутые свечки перед божницей в домишке захудавшем, с огромной, цвета шоколада, сумкой под мышкой – она по форме напоминала шутовской колпак – заезжая гостья выглядела совсем уж беззащитной.

«Матерь божья, – мысленно обратилась к святой Лукерья Ильинична, – в чём же душа-то теплится!»

Фома, увидев и оценив невольно образ, представший перед ним целиком, на время малое оцепенел в трепете от изумленья и для себя отметил молча: «Такого великолепия я даже и во снах-то чудесных не видывал, и слыхом о таком не слыхивал даже и от странников-сказителей!»

Быстро оправившись от онемения, парень кинулся с готовностью всяким прихотям, какие только возымеются у красы невообразимой, угождать да её ублажать со всем тщанием и покорностью самого преданного холопа. Девушка представилась Василиской. Тут Фома и пожелал больше не отпускать её от себя. И не далее, чем на полшага. Миг без неё ему эпохой бы показался. Так и осталась она жить в доме Фомы ещё до свадьбы. Вопреки всем устоявшимся обычаям.

Глава 5

Как бы против ни была Лукерья Ильинична поначалу, но свадьбу Фомы с Василиской справили той же осенью. Гуляли тремя сёлами три дня и три ночи. После пиров обильных, незабываемых началась для пары жизнь обычная с заботами, привыкать к коим и срока не надо. Всё вошло в свою колею: Фома дома мастерить продолжил, а Василиска с мамашей мужней дома по хозяйству, пока без него, справлялись. Василиска ещё до свадьбы вид свой внешний, непривычный для мест тех, наоборот переменила. А став женой мужней, уж и вовсе такой старательной и рачительной заботушкой как-то враз представилась. Травы разные из леса понатаскает, колотушкой с тщанием их разотрёт, напиток на них настаиваться затеет. Наутро уж к столу с улыбкой кроткой подаёт. «Это вместо чая от коробейника заезжего» – скажет приветливо. Хозяйки терема с превеликим удовольствием разнотравье то ароматное из изящных фаянсовых чашек с блюдцами – свидетельство достатка в доме – вкушали. А по вечеру для свекрови своей Василиска отдельное питьё приготавливала. Особое, для сна лёгкого, от хворей её снадобье. Лукерья Ильинична нарадоваться не могла заботе невестки своей. Всё было мирно да ладно промеж них.

Однако Лукерьи Ильиничны скоро не стало. Она умиротворённая ушла, без заботы. Уверенная, что сын её Фомка в надёжных руках оставался – хлопотливой, душевной и покладистой Василиски. По первому взгляду усопшая в ней этого не отметила.

 Утром Василиска провожала мужа на труды прилежные пирогами с причудливой начинкой, а вечером встречала его свежесваренными щами с расстегаями. Перед сном всякий раз настойчиво душистый взвар, на лесных травах настоянный, ему подавала. После этого питья расчудесного Фомка спал всю ночь сном беспробудным, а наутро просыпался бодрым, свежим и полным сил, готовым к труду для пополнения казны домашней, на чёрный день бережливо припасаемой, – всё в угоду Василиске. Так и ему желанно было.

Долго ли, коротко ли продолжалась ладная да размеренная жизнь та – неведомо, но думается, что не дольше отмеренного кем-то для того срока. Вот то-то и оно, что всему на этом свете наступает свой конец.

Через время некоторое после ухода безвозвратного Лукерьи Ильиничны, старушки-соседки в деревне, которых по ночам бессонница одолевала, стали замечать: неизменно, когда деревня уже спит, ближе к полуночи, из дымовой трубы терема раскрасивого стремительно вылетает на домашнем помеле ничем не прикрытая девица со вздыбленными от ветров встречных волосами. Шасть из раструба печного, метла промеж ног – и вмиг нет её. Растворяется во тьме ночной. Только белое пятнышко в высоте в сторону, обратную бору, плывёт мерно. Старушки поначалу опасались о видениях тех своих ночных друг дружке рассказывать. Мало ли, невидаль какая с полудрёмы причудится. Каждая по одиночке оказию ту про себя обдумывала.

Глава 6

Любанька на выселках вместе с бабкой своей Ефросиньей жила. Дом их стоял на окраине того самого заветного бора, которым вся деревня кормилась и куда всяк житель деревенский обязательно наведывался. Особенно ближе к осени – за грибами, ягодами; зимою же – тележку дров наготовить.

Товарка давняя бабки Ефросиньи, Акулина Кузьминична, тоже крепко терпела и никому о явлениях ночных не рассказывала. Однако всякому терпенью обозначен свой предел. Так, однажды она всё же не выдюжила ноши такой тяжкой и после крайнего ночного полёта ведьмы над деревней срядилась в путь, к домику у бора. Ефросинью с внучкой её Любанькой попроведовать, а заодно и посоветоваться, как от видений избавиться. Быть может, и впрямь Фомка с ведьмой-оборотихой спутался. И живёт она потихоньку рядом с ним, днями девой прекрасной притворяется, а ночами дела какие чёрные на метле отлетает творить.

Пришла, о заботе своей поведала. Посудачили на разные лады. Посокрушались про полёты ведьмины, поохали, поахали по поводу тому окаянному вместе. Как оказалось, бабка Ефросинья такого чуда и видом не видывала, и слыхом о нём не слыхивала. В их деревне, да ведьма на метле в ночи прогулки по небу совершает! Кому рассказать –  и не поверит. Правда, шум какой-то гулкий, едва уловимый, из бора откуда-то, издалёка по ночам доносился, но она на это и внимание не обращала. Бор всегда какой был с незапамятных времён, такой по сию пору и оставался. Он же живой. Ему дышать надо.

– Так ведьмы-то и вурдалаки всегда и были, и есть, – настаивала Акулина Кузьминична.
– Может быть и есть, только у меня против них свои окаянства имеются. Они сажи печной да скипидарного духа не переносят. А ещё пуще того, я против них то, что надо, кругом дома понатыкала да наподвесила. Мне ли их бояться, упырих-то да чертих неугомонных, – открестилась бабка Ефросинья и тут же вроде даже как-то оживилась: – Я тебе сон-травы сушёной отсыплю, ты с собой её возьми, горячим варом заливай и настаивай часов семь, не меньше. А перед сном принимай. Всё как рукой снимет. Забудешь про чудеса свои ночные насовсем.
– Только, – сказала на прощанье Акулина Кузьминична твёрдо, – не виденья то были, подруга моя сердечная, а самая что ни на есть явь. Я ещё взорам своим верю. – потужила искренне, глаза на мокром месте: – Жалко мне Фомку-то. Пропадёт, сердечный, от нечистой напасти. Ни за что, ни про что от скверны потусторонней сгинет. Ты поколдуй на зеркальце-то на своём заветном. Может, покажет что, тайное от нас.
– Нынче пора не та, прока нет, – так бабка Ефросинья остепенила подругу свою. Но успокоила: – А вот как только луна полная взойдёт, облака рассеются да звёзды в хоровод стройный сойдутся, так непременно поспрошаю зеркальце моё ненаглядное.
На том и расстались.

Глава 7

В ночь после похода Акулины Кузьминичны злые мятежные ветры налетели с севера. Над всей деревней кружили. Да так неугомонно выли и бесновались за стенами терема, что никакой Василискин взвар на Фомку подействовать не смог. Он и проснулся ещё до наступления полуночи. Очухался ото сна, слышит разговор нежданный-негаданный вполголоса:
– Не можем мы, Ванюшка, дольше двояко жизнь-то вести, –  говорила кому-то Василиска тихо да ласково. – Фомка уже сокрушаться начал, что не затяжелела я ещё.

А голос Ванюшки того, очень на голос прибывшего когда-то с Василиской кучера, лихого молодца, похожий, отвечал ей тоже нежно:
– Всё скоро закончится, Василиска моя ненаглядная. Ты, промеж другого, не забывай ему взвар свой травяной давать. Пусть спит-посыпает да нам не мешает. Настанет срок, поверь, когда он затихнет миром и никогда в один расчудесный для нас час уж больше не проснётся.
– Ванечка, – ластилась к кучеру Василиска, – зачем всё так
сложно? Ты же всемогущий, тебе подвластно всё живое и
неживое под этим жарким солнцем и под этой яркой луной…
– Да, я всевластен, но не беспредельно. Я только раб и не могу идти против желаний. Ты дьявольски захотеть должна и воплотить решительно деянье то, что навечно объединить нас сможет. Мы всецело принадлежать друг другу станем, как только ты злодейство сотворишь, угодное вечно царящей повсеместно вселенской чёрной силе. Лишь так мы единенья вечного заслужим. Презреть должна ты всё, чем властвуешь сейчас: заботу мужа, жизнь в доме его. Только в том случае мы неразлучны станем и даже когда земля прекратит уже своё гнусное существование.

Из разговора дальше Фомка уразумел, что коварные голубки замыслили. Хитростью теремом завладеть, самого его до смерти извести, а тело, уже бездыханное, в пещере поместить – той самой, что за безбрежным бором хоронилась. Из такой же они сами недавно выбрались, чтоб непотребство гнусное свершить. Решил Фомка в ту ночь себя не обнаруживать, а пожить с нежданным откровением до выяснений, посмотреть, что дальше будет, и доколе лицемерие их, Василиски и ухажёра её, довести сможет. Повернулся он на другой бок лицом к стене и затаился, будто спит мертвецким сном. Василиска тем временем разоблачилась донага, ловко вскочила на метлу, что у изразцовой печи стояла, и прямо с места так и маханула в трубу. Кучер же воздуха в себя вобрал полной грудью, щёки надул и выпустил его резко. Просто растворился в ничто, в одно моргание не стало его, будто и не бывало вовсе.

Не ожидал Фомка оборота такого. В недоумении вскочил с мягкой нагретой постели и вбежал опрометью в ту самую комнату с печью. Тут же, перед устьем топки, узрел – одежды Василискины, брошенные, лежат, а в воздухе запах зловонного болота витает. И ни души.

«Я знаю, где та топь, – пролетело в голове добра молодца. – Найду и верну её домой. Он морочит её и заманит в полон к Кощею Бессмертному – пятки ему чесать», – подумал и опрометью выскочил на улицу.

Летел на дух болотный – Василиску из беды выручать. За
воротами, у соседнего дома соседка, Акулина Кузьминична,
стояла, опять бессонницей терзаемая. Пристально вглядывалась
она в небо. Всё вдаль.
– Она каждую ночь так улетает, – произнесла тётушка
нерадостно, Фомку завидя.

Засуетилась и поспешно рукой в сторону, противную бору, указывает.
Отмахнулся Фомка в суматохе.
Только и кинул:
– Знаю, где её искать.
Умчал стремительно.

Глава 8

Долго дни и ночи тянулись, маяли. Миновали. Пришла пора нужная, и взошла-таки ночью луна полная. Как и положено ей. Бабушка Ефросинья, по обещанию данному, в полночь, при луне полной и со звёздами рядком мерным вкруг неё извлекла из закутка потаённого сундука с приданым зеркальце заветное.

Нашёптывать стала:
– Ворон-воронович, раскрой свои очи,
Найди мне нить волшебную,
Злачёную да жгутом скручёную.
Будет нить та виться и ведать мне
Про путь ночной Василиски Фомкиной.

Три раза заговор прошептала, а с третьим, в тот же час, на зеркальном полотне небо звёздное отразилось. С него на землю кометы с длинными огненными хвостами падали. И только одна еле-еле заметная белая точка с неба не соскальзывала, но и на месте не застыла. Словно впилась в чернь небесную. И мерно, медленно двигалась по ней. Ворожея терпеливо ждала и, не отвратясь от полотна казующего, пристально следила за движением плавным.

Наконец полёт прервался. Яркая точка начала спускаться неспешно. Вот показался лес густой, непроходимый. Мохнатые лапы сосен друг к другу примыкали, да так плотно, что лучи солнца даже в самый яркий день с трудом проникли бы сквозь них. Появилась поляна широкая. На неё-то и свалилась с высоты Василиска. Обнажённая. А кожа её, нечеловеческой белизны, светилась. Как та луна на небе чёрном. От поляны лучами в разные края округи тропки узкие расходились. По одной из них она и последовала скоренько. 

Подошла к просторному входу в огромную пещеру. У ней уж поджидал тот самый кучер Иван. Вроде он, а вроде как и не тот совсем. Непохожий на себя. Преобразившийся, но всё он же самый. Прямой, открытый взгляд его синих очей пленял и проникал прямо в душу. Гордая осанка и плавные, грациозные манеры кошки зачаровывали, приковывали к себе взгляд всякого, кто на него посмотрит. Изящный – его фигура поглощала волю, от него нельзя было глаз оторвать. Длинные, вьющиеся волосы до плеч при свете луны искрились и отливали блеском чёрной смоли.

Бабушка Ефросинья обеспокоилась от увиденного, в страхе откинула зеркало на покрывальце кровати, что тут же рядом стояла, и зашептала обеспокоенно:
– Дьявол. Сатана. Именно так он и выглядит: ликом великолепен, как ангел, светел и речами непревзойдён. Неспроста наивная Василиска попала под чары его адские.
Травница-кудесница теперь издали наблюдала за всем, что по ту сторону зеркального полотна происходило, – от наваждения сил потусторонних сберегалась.

Меж тем Василиска с переменённым Иваном уже ступили в пугающую кромешной чернотой пустоту загадочной пещеры и продвигались по раздольной дороге. С каждым шагом всё ниже, ниже опускались. Им не было темно: синие глаза кучера Ивана освещали путь слегка дымчатым, голубоватым светом.

Происходило всё очень быстро, и путь был не столь уж далёк. Мерцающий всполохами, словно живой, огонёк вдали с приближением к нему разрастался, становился всё зримее, неотвратимее и вместе с тем тревожнее. Резче и настойчивее застойным болотом смердело.

– Это не болотом несёт, – Иван словно прочитал Василискины
мысли, – это серой разит. У нас временами так бывает. Земля через место это от избытка газов избавляется. Пообвыкнешь. 

Вот и конец пути. Иван и Василиска оказались в просторном зале с факелами. Они к каменным стенам внушительной высоты крепились, по кругу опоясывали. То, что там, внутри, промеж них происходило, в тайне сохраняли. Вверху купол всё объединял и замыкал. Непомерные размеры окружения в тревогу вводили и неуютом угнетали. В середине необъятного помещения, ни дать ни взять, ритуальный стол расположен. На нём диковинной формы сосуды нагромождены. Все из золота, и лишь огромный чан посередь – чугунный. Под столищем огонь разведён, и дерзкие языки бурного костра жадно облизывали округлое дно вместилища. Внутри жидкость, совсем на воду не похожая, кипела. Она бурлила и пузырилась. Точно: ртуть. Огромными серебристыми шарами вздымалась над поверхностью. Над чаном чёрная зловещая фигура появилась. Голову её остроконечный капюшон надёжно укрывал. Нечто неестественно шевелилось. Громадина в балахоне тень отбрасывала и заполоняла собой всё вокруг. От этого существо то загадочное недобрым казалось и не просто огромным, а страшно сказать, каким необъятным представлялось.

Исполин заговорил гласом, неживым присущим. Плоть и дух хрупкой Василиски оторопь полная охватила. Но избавляться от неё и, тем более, бежать неведомо куда от страха она не пожелала. Напротив, он захватил и вдруг очаровал её.

– Мы, вседержители всего сущего в этом мироздании, – голосило великаново тело, – благодарны тебе, о дева, что ты нас избрала и к нам пришла. Избранник твой – порождение бесконечного мрака. Ты во время сие, столь важное для тебя, лишь в самом начале пути пребываешь. Впереди продолжение его. Нескончаемым путь этот будет! Ты ведь хочешь быть вечно?

Подавитель воли смолк, и лишь тишина, вожатый небытия, навязчиво в советчики просилась.

Василиска, в предвкушении вечности желанной, не смущаемая ничем, твёрдо произнесла:
– Да, – и торопливо добавила: – Если рядом с Иваном.
Великан продолжил гулко:
– Тогда сей  же час должна ты довершить этот самый краткий
начальный отрез. Далее – беспрестанное следование по бесконечному пути небытия! Сойти с него ты уже не сможешь. Свершив то, что мы велим тебе, ты станешь одним целым с Духом зла. Испытание будет пройдено. Ты докажешь, что достойна быть вечной спутницей Ивана.  Он и ты под его властью станете неотделимы друг от друга. Вечно!

Великанище сгрёб с сакрального стола небольшую фляжку рядом с чаном над огнём и серебряным черпаком наполнил её беснующимся содержимым. Закупорил пробкой.
 
Затем невероятное существо продолжило надменно:
– Вар этот – не простое снадобье, а прана адова: самим Вельзевулом рецепт её с умыслом, угодным делам нашим, продуман. Она ни вкуса, ни запаха не имеет и никогда не затвердеет, свойств своих не потеряет. Это сгусток жизни для тебя, а чтобы не иссякал он во веки веков, его неустанно подпитывать следует. Вкусивший сие из рук твоих неизменно погибнет, а неистраченная жизненная сила испившего прану сию перейдёт к тебе. Так ты вечность свою поддерживать станешь. Всякий раз. Для начала каждый вечер по капле смесь Вельзевулову мужу с едой подавай. Он и прекратит свой бессмысленный жизненный путь, не мучась, не испытывая боли и ни о чём не догадываясь. Он просто однажды заснёт и не проснётся. Взвар тот, что ты матери мужа твоего готовила, – пустяк, лишь на старух действует и никакой жизненной силы подающему его не добавляет.

Оно вручило наполненную таинственным зельем фляжку Василиске. Та с алчностью в глазах приняла окаянное подношение. Лёгкая, затуманивающая сознание музыка невероятного очарования зазвучала вокруг, вдруг и ниоткуда. Иван подхватил Василиску в воздушном кружении. Невесомые, они взмывали под купол необъятной пещеры и затем стремглав спускались к огню. И кружили, кружили ... Адов Иван ликовал победу обаяния его неземного!
Глава 9

Бабушка Ефросинья возле зеркала засуетилась в беспокойстве и
спешно засобиралась.
Разбудила внучку Любаньку:
– Внученька, не пугайся, что посередь ночи бужу. Дюже надость до деревни доскочить. Фомку предуведомить об опасности. Неминуема она. Грозит.

Любанька встревоженно соскочила с кровати:
– Не отпущу я тебя одну в ночь непроглядную, бабуля! – и быстрёхонько в выходные одежды облачилась. За бабушкой поспешила. Деревни достигли, так старушка прежде к товарке своей Акулине Кузьминичне направилась. Рассказать побыстрей обо всём, что в зеркале узрела. Любанька за ней да вперёд ней попрыгивает.

Акулина Кузьминична, поражённая услышанным, поведала подруге, что Фомка уж много дней, около двух недель как, дома не объявлялся. Ясно было, что это он за сбежавшей с кучером Иваном Василиской в сторону, обратную бору, побежал. Не разобрался толком впопыхах. Да так и пропал. А Василиска, как в ту ночь по небу улетела, так больше и не казалась.
– Поколе ночь не закончилась и луна полная не ушла, до первых петухов успеть надо посмотреть в зеркальце. Где он, Фомка-то, – заторопилась от мысли догадливой бабушка Ефросинья.

Старушки с Любанькой к дому Ефросиньиному так и ринулись со всех ног. Быстро домчались. Вбежали в избу запыханные и ну давай зеркальце, со слов сбиваясь, пытать,  показало чтоб, в дали какие Фомку занесло и где он, заполошный, судьбой жены встревоженный, пропадает.

Зеркало всю путь-дорогу Фомкину им и выложило без обиняков. Вот отмахнулся он в досаде от Акулины Кузьминичны. Вот пошёл он не по пути, обратному бору, как указывала ему соседка, а совсем другой, одному ему ведомой, дорогой. Точно был уверен, что именно там найдёт то самое вонючее болото, которым комната его пропахла. Об этой уверенности походка его решительная говорила. И там-то, около него, болота того, пещеру обнаружит. Туда, в неё, как он думал, кучер Иван обманом заманил его возлюбленную. В ней он силой удерживает её. Зеркало показало, как нашёл Фомка болото зловонное. По пути повстречал медведя, лису и зайца. Они-то, добродушные, и объяснили ему, что до пещеры добраться можно было, если осторожно, наощупь, опасную трясину пересечь. По колено в воде, но путь верный, пожалуй, точно найдёшь. Отважный Фомка там же шест длинный подобрал и отправился водную преграду насквозь преодолевать. Осторожно пробирался, легонько путь себе верный под водой намечал, но так отчаянно торопился, что оступился всё же – в топь вязкую так и ушёл. Над местом тем, где парень утоп, в одно мигание тень чёрная пронеслась над болотом, и вместе с ней вздох лёгкий послышался и за ней же исчез. Болото только булькнуло. А издалече вроде как смех протяжный ехидны раздавался. Долго хахала.

Совсем опечалилась Любанька от увиденного в чудном зеркальце и решила про себя, что найдёт Царя Болотного непременно и как-нибудь: словами ли добрыми, слезами ли горючими, да уговорит ведь всё ж таки нечисть болотную отпустить Фомку со дна омута серного. Засобиралась спешно, перед бабкой своей Ефросиньей винясь да каясь за то, что уходит от неё одна, вот так - в темь непроглядную, почитай, в никуда, в неизвестность, на поиски своего давно любимого Фомы. Разрешения спрашивать не стала, а решила и сделала.

– Спасу я, бабуля, Фомку и непременно вернусь, – только и услышала бабушка Ефросинья из глубины ночи.

Счастье ж в воздухе не вьётся – трудом достаётся. А под лежач камень вода не течёт. Вот и решилась Любанька враз путь-дорогу до любимого своего прознать. Выскочила на улицу, а там темь непролазная: ни конному, ни пешему ни проходу, ни проезду. Ни зги. Всё равно пошла.

Глава 10

По-неземному обворожительный Иван и его рогатая свита сразу прознали, что Фомка утоп. Они сами и надоумили его мороком по ложному пути бежать Василиску спасать. Ожидали того вожделенно. А теперь вот, когда всё по их велению свершилось, они и поведали
 об этом спутнице своей новой.
Обескураженная, преданно и отчаянно в глаза своему Ивану
 глядя, влюблённая Василиска вопрошала жалостливо и разочарованно:
– Что же, Ванюшка, я теперь не смогу вечно быть с тобой и следовать за тобой по твоему бесконечному пути?
Иван по-дьявольски сверкнул ослепительно-голубыми очами. Поднял руку вверх победоносно и произнёс торжественно:
– Дело сделано, моя ненаглядная Василиска. И не важно, что не ты сама мужа своего извела, ценно, что ты готова была это сделать. Сам Рок, молчаливый соглядатай за делами Судьбы, нас с тобой сводит. Послушалась ты нас однажды и с бабкой по-нашему поступила. Исправно взваром из лесных травок её поила. Сладким ей напиток тот казался. И этого уже сполна, чтобы тебя к нам, дьявольскому отродью, приписать. Отныне ты навечно со мной. Теперь нужно только веху обозначить. Она и станет той неизбывной печатью, которая скрепит наш с тобой верный союз. Сожги Фомкин терем, и тогда уверую я твёрдо в то, что окончательно ты моя. Согласись лишь. А мы, вечные властители тьмы, поможем тебе. И тогда обрету я право взять тебя в жёны. Ты  следовать за мной повсюду сможешь и всегда быть рядом со мной на беспредельном пути вечного движения. О, невеста моя! – и вонзил властно пронзительный взгляд в покорную спутницу. Так и замер.

Василиска с вожделением смотрела и с восхищением слушала повелителя своего.

Чеканно провозгласила:
– Да!
И тотчас прозвучал протяжный свист. Спешно произнесено было резкое «Сбирайсь!». Вся дьявольская свора, с Василиской в охапку, живо очутилась у дома Фомки. Иван, полон величия, с видом не ведающего поражений предводителя всесокрушающей на своём пути и не минуемой никем армады кочующих воителей с востока, повелевающим жестом вручил очарованной им Василиске пылающий пламенем роковой жезл. Та поднесла изгибающийся, цвета меди, огонь к крыльцу по-царски красивого терема. Одним всполохом Василиска навсегда попрощалась со своим прошлым. Не стало у неё прошлого! Отныне и всю грядущую для неё бесконечность небытия кострище, что она своей же рукой развела,будет преследовать её и не давать ей продыху.
Дом тушили всей деревней, но тщетно – он сгорел дотла. А как
только последняя головёшка истлела, там, куда свора чёртова Василиску занесла, в подтверждение того, что все испытания для неё прошли, и теперь она признана  вечной спутницей Ивана, отовсюду: из-под земли, со всех сторон и даже сверху, из самых неожиданных мест – вокруг полезли, освобождаясь от пут забвения, все душегубки прежних времён. Сколько было их! Искорёженные злодейством лица мертвичек: детоубийц, клятвопреступниц, убийц из-за наследства – бесконечной вереницей, воскресая, кружили перед глазами восторженной новопосвящённой. Каждая с неисчерпаемой глубины тоской произносила шипом и хрипом лишь одно слово-мольбу: «Покоя…»

Иван рядом стоял, восторгом упоённый. Холодный и неприступный. С пламенем во взоре пронзительно-голубых очей.

– Василиска, вот и ты теперь навечно со мной верной спутницей на моём бесконечном пути. Все гости нашего с тобой свадебного ужина – жёны мои, а теперь и сёстры твои. Они всегда признают тайну твоего падения в ад.  А где уж, коль не там возможно вечность обрести?!

Глава 11

Это только в сказках путь не короток, не далёк бывает, а для Любаньки и дорога в целую жизнь не обузой показалась бы. Лишь бы место то, где Фомка в пучину бездонную провалился, ей найти. Шла вперёд наугад, но точно по выбранной Фомкой стезе. Всё как и указывала Акулина Кузьминична. С верой шла, что все реки пешком пройдёт, все горы позади оставит. А гора, она что? Гора не знакома, только если на неё не подымешься. Разыщет она Фомку и вернёт любимого. Даже если и не к ней он сердцем прильнёт, но зато уверена будет, что рядом он, недалеко от домика её, у бора, живой.

Шла и шла Любанька, сквозь чащобу лесную непролазную
продиралась, пока не набрела на огонёк в сухой траве. Только-только в силу входил. Издалёка дымок, вверх струящийся, она заметила и на него направилась – затоптать беду для леса и жителей лесных. Вовремя поспела.
Только порядок навела, а откуда ни возьмись – хозяин лесной
появился и подманивает её к себе ягодками душистыми:

– Ты, девонька, угостись, подкрепись дарами-то природными, – ласково залопотал старичок лесной.
Весело глядел на неё глазами добрыми.
–  А потом расскажи мне, зачем пожаловала в наши заросли не для человека, а для зверя лесного наросшие. Может помочь тебе надо чем, если беда какая тебя нагнала и сюда завела?

Любанька ягодки проглотила, поблагодарила за угощеньице и чувствует, что от человечка лесного зла не исходит, вот и рассказала ему обо всём своём наболевшем: что царя болотного ищет, что упросить его хочет Фомку из владений его выпустить.

На что хозяин лесной ей:
– Царь болотный вовсе и не царь, – оповещает, а сам хохочет: – царица она. Падь Вязовна её зовут. Она скорее тебя, девушка, в трясину затащит. Потому как ты ей, в случае твоём, – соперница. А парня она тебе, как ни проси, ни за что не отдаст. Не случалось ещё такого. И в летописях леса нашего не обозначено, чтобы хозяйка болотная да сущность мужскую – будь то зверь или  человек – от себя отпустила. Не бывало такого.

Всплеснула Любанька ладошками в отчаянии.
– Как же быть-то?! – но, подумавши недолго, разрешение ухватила и говорит вслух строго ведающему лесом: – Не верю я, что управы на хозяина болотного нет. Не бывает такого. Ты, дух лесной, всё про всё знаешь, а если чего не ведаешь сам, то уж скумекаешь наверно, кто помочь мне в силах вернуть любимого моего.

Старичок лесной призадумался крепко, а через время краткое рукой махнул.
– Ну да ладно, видно, время пришло, – словно ношу
непосильную сбросил. – Пора от напасти этой лес избавлять. Всё
откладывал, потом да потом. И для полноты вида лесного вроде как не лишнее оно, болото это... Да и с хозяйкой его в спор ввязаться – всё равно, что ссориться. Лишний спор – лишняя и склока. В ссорах да во вздорах пути не бывает. А по-другому глянь – так напасть. Сколько бед она натворила в болоте том. Пойдёт парень какой, молодец удалой – неминуемо в болото его заманит, а тот в него-то и упрётся. Куда деваться? Ни пройдёшь, ни объедешь. И она ведь, хитрюга, говорит прямо, а делает криво, злыдня мокрая. Место гиблое преодолеть не даёт, в трясину затянет – и поминай как молодца того доброго звали. Вместе с конём поглотит. Моё, приговаривает, и не отпускает.
   Опростал душу словами Старичок–Лесовичок, передохнул коротенько и идею свою высказал:
– Так вот, – говорит, – там, пониже, за болотом, как только овраги и буераки минуешь, понизу речушка протекает. Я велю кротам да сусликам канальца прорыть от застойной воды к той речке. Вода с болота в речку стечёт, дно болотное оголится, а Фомка твой чудом сказочным на поверхности и очутится.

Обрадовалась Любанька: надежда в ней на то, что с желанным своим встретится опять, ожила.

– А тебе, пока болото усыхает, – продолжил дух лесной, – следует за водой живой да мёртвой сходить, потому как жених твой после схода воды болотной бездыханным окажется.

Девушка соскочила с места и было ринулась куда-то, словно источники вод тех целительных – вот здесь, за пригорком соседним проистекают.

– Нет, милая, – во всю душу заулыбался бог лесной, – придётся тебе наперёд Бабу-Ягу проведать.
Кликнул сороку:
– Покажешь дорогу.

Отправились в путь. Сорока по небу летит, над верхушками деревьев, а Любанька понизу,   

А кроты с сусликами за дело старательно взялись, ложа для
ручейков от воды болотной до речки задорно роют, по сторонам не таращатся, не ворчат, а приговаривают, чтобы споро да скоро всё ладилось:
– В небе солнышко гуляет, с ясным днём нас поздравляет. Ой, лады, лады, лады, не боимся мы воды. Скучен день до вечера, коли делать нечего.

Путь, хоть и не очень далёкий, но всё же и не ближним оказался. Впрочем, и землекопов немало было.

Падь Вязовна, царица болотная, скоро почуяла, что воды в её царстве-королевстве болотном на глазах убывать стали. Потому как лягушки с кикиморами поглубже в тину-трясину зарываться принялись: им без сырости жизни нет. Чуть вся вода в реку с болота стекла – и нечисть же болотная скорёхонько во след за ней спешно попрыгала. А Падь Вязовна, хозяйка болотная, от злости и негодования на то, что владения её потревожили да иссушили, всю воду в речушке вспенила, взбудоражила и по обоим бережкам речки той порасплескала, да так, что к самому руслу-то и не подступиться.

Любаньке за сорокой поспевать надо. А подступа-то нет. Не преодолеть преграду из грязи. Старичок-Лесовичок снова к бобрам с просьбой. Вот они и перенесли Любаньку на берег другой. А по-другому ей из трясины коварной и не выбраться было. Дальше за сорокой последовала. Голова вверх, под ноги смотреть не получается, глаз с птицы в небе опускать нельзя. Сороку путеводную из виду упустишь – потеряешься. Спотыкается о валежник лесной. Упала. На ноги вскочила, слышит: еле уловимый ухом писк. Обернулась тут же. Видит: посередине русла, в грязи, мышонок барахтается, лапки из грязи цепкой вытащить старается. А не выходит у него ничего. Воды, Падью Вязовной в разные стороны порасплёсканные, с берегов крутых обратно в ложе речное устремляются. Ещё чуть-чуть – и зверушка малая под водой очутится, так и не выбравшись из болотины жадной. Бросилась Любанька в обратную сторону, к речке опасной: сколько было сил, все отдала бы, лишь до мышонка в пучине топкой дотянуться бы. Выхватила зверька у стихии безжалостной и обратно на сушу выбралась. А там уже мамка мышиная вдоль берега туда-сюда бегает в безнадёге дитя своё выручить. Подскочила к ногам Любаньки и ну вокруг да
промеж них суетиться.

– Отдай, – пищит, – не твоё. Опускай на землю.
Любанька заулыбалась.
– Да неужто ж я малого с тобой разлучу. Сама сирота. Знаю: коли есть мать, так ребёнку благодать, – и спустила мышонка в траву.
Исчезли, радостно попискивая. А Любанька спохватилась и давай по небу взором водить туда-сюда тревожно. Сороку искать. Та и не улетела вовсе. Пока Любанька семью мышиную спасала, – в небе кружила, дожидалась. Снова в путь отправились.


Глава 12

Долог ли путь тот был, короток ли, никто и не заметил, только вдруг глядь – и избушка на курьих ножках пред глазами почудилась, а на лесенке у входа старушка, совсем не страшная, сидит и пальцем костяным путницу манит.

– Вот ты-то мне и поможешь, глазастая, – говорит. – Змей Горыныч путь свой жизненный искал. Житьё-бытьё он своё обиходил, дочку царскую полонил, как и желал растреклятый, все мечты свои в жизнь воплотил, да подмогу мою –  клубок, путь куда надо казующий, – в беспорядке вернул. Всю жизнь свою из века в век он всё такой же неряха и неблагодарный. Кем был, тем и остался, – сетовала ворчливо Бабьёжка, а между тем юркнула ловёнько в избушку свою ногатую и вмиг на пороге снова оказалась с протянутой рукой: в ладошке пряжи спутанной комок зажат.

– Ты нить-то распутай и в клубок обратно смотай. А то вдруг кому-то ещё понадобится. А мне некогда. У меня заботы и поважнее имеются, – сказала и исчезла в ступе через трубу в избушке.

Любанька принялась старательно докуку старушкину выполнять.

«Сей же час живо нить распутаю, размотаю и обратно в клубок замотаю, а там уж дальше пойду, – подумала она. – Сорока меня обязательно дождётся. Она умная».
 
Оказалось, дело совсем не лёгкое: нить тонкая-претонкая и длинная-предлинная, да ещё и непослушная: словно проказник неугомонный рядом только что распутанное снова, не спросясь, запутывает.
«Нет, без помощи не обойтись», – стоило о помощнике подумать, как тут же со всех сторон мыши набежали.

Путаницу из рук девоньки выхватили и в разные стороны её
 растянули, расшеперили. Любанька потом лишь за конец нить потянула и мигом в клубок её свернула. А мышей – словно кот сметану слизал. Появились ниоткуда и исчезли в никуда. Словно и не бывало рядом никогда.
Тут и старушка в ступе прибыла.
– Ты, – говорит, – клубок-то возьми с собой. Он тебя как раз к водам нужным приведёт. – И прибавила напоследок: – Ты уж апосля клубочек в потребном виде на своё место принеси. Он всегда к делу пригодится.

После слов этих Баба-Яга скорёхонько по лесенке своего терема лесного взобралась, ступа не отстаёт, за ней вприпрыжку – и исчезли во тьме густой пустоты за дверным проёмом, а дверца за ними со стуком и захлопнулась. Избушка на курьих ножках повернулась отрешённо к Любаньке обратной стороной и застыла неподвижная. Любанька спросить было хотела, а как же узнать она сможет, тот ли источник нашла. Родничков-ручейков повсюду – сило, больно много уж. Вопрос не задала, а ответ получила.

Голос Бабы-Яги непонятно откуда долетел:
– Тебе всё сердце твоё подскажет…
Любанька растерянно на клубок в руках своих пялится и в догадках сомневается, что ей теперь с этим мотком дальше делать. А мотанина из рук её, она и не заметила, как – юрк и покатилась сама собой. Катится и разматывается по ходу. Любанька по ниточке, как по столбовой дороге, за ним побежала. Легко, радостно мчится, будто и не по земле вовсе, а словно сорока по небу летит. Поля и косогоры с оврагами мелькали мимо неё, как дни и ночи в чудесной сказке – не успевала сосчитать. И впрямь, не коротким путь тот оказался. А в дороге долгой много всякого случается.


Глава 13

Однажды, все снега и равнины позади оставив, оказалась Любанька в тёплой-претёплой стране. Там когда-то инжир и халву совсем задаром отдавали. А сейчас страну ту дымом обнесло от взрывов. В ней сражения шли. В песчаной пустыне Любанька набрела на почти бездыханное тело воина раненого. Перебинтовала она ссадины ему платком и водой поила его из глубокого-преглубокого колодца не один день.

Ветра в пустыне, песчаные зодчие, нещадно меняли облик её каждую ночь. Барханы  послушные в угоду им кочевали с места на место, и наутро всё вокруг совсем иначе выглядело. Неизменным
оставался лишь зной.

Любанька воду из колодца бегом доносила, чтобы нагреваться не успевала. Холодным лоскутом испарину со лба раненого отирала.

Юноша выздоровел, и Любанька стала в дорогу сбираться, - путь свой по верёвочке до цели преодолеть.

А ратник окрепший молит:
– Похвал ничтожно мало, чтоб воздать за то, что сделала ты для меня, милая Любанька-ханум. Так сестра не станет заботиться о брате своём, как ты ухаживала за мной. Ты уходишь... Что же делать мне... Как быть, если сердце моё разорвётся на мелкие части, когда глаза не будут видеть тебя рядом со мной. Лучше оглохнуть мне, ведь уши мои всё равно не услышат больше никогда голоса твоего. Я теперь точно знаю, что такое полюбить. Когда ты уйдёшь, я опустею внутри. Ведь там, в душе моей, больше нет никого, кроме тебя. Стоит уйти тебе, и думы мои о тебе съедят разум мой. Я стану безжизненная пустыня. Неужели мне так суждено, чтобы в жизни этой остались только я, сам для себя, и та жестокая война там, за кочующими барханами? Скажи, расскажи, что удержит тебя рядом со мной? Какую беду мне наслать на себя, чтобы сердце твоё доброе не позволило тебе отлучиться от меня?

С сожалением Любанька глядела на Али, слушала признания нежданные, а душа в дорогу рвалась. От стремления своего не отрекалась. Но и так, без слов, уйти она позволить себе не посмела.
– Хороший Али, то, что ждёт меня – неведомо, – сердцем говорила, понимания ожидала. – Стужу, снег, пески и зной я уже испытала. Что бы ни было ещё, я стерплю. Преодолею. Вынести всё – удел мой. Счастья достичь стремлюсь. А оно в конце пути ждёт меня. Дорогу эту мне суждено пройти в одиночку. Что же... Пока я рада уж тому, что мне известен он, путь этот к счастью моему.
   Она уходила вдаль, на солнце. По пути, у сыпучего песка нить какую-то, непонятную для Али, отнимала. Та неизменно, вновь и вновь - сколько ни шла, в руках Любаньки появлялась. Скоро девушка растворилась в зное звенящего жарой неба, а он остался.

Дальше ей встречались только ящерки. И те появлялись лишь на взгляд. Тут же, в одно мигание, зарывались обратно в песок, с глаз долой. Несмотря на то, дорога к мечте Любаньке пустой и тягостной не казалась. Не долгой и не короткой была. И вот продолжения нити не стало. Она вдруг закончилась нежданно-негаданно. Растерянная, держала Любанька в руке другой конец своего поводыря. Огляделась, внимательно всматривалась в пески  вокруг, но там не оказалось даже миража с пальмами и колодцем. Никакого намёка на источник, ни озерца, ни ручейка.

«В таких пейзажах вод не бывает», – проговорила про себя странница.

Как вдруг, чуть поодаль от неё, завертелся, закружился пыльный вихрь. Но скоро облачко из песка опустилось на землю, растаяло, словно и не бывало, а на месте его, оказалось, Али стоит. Но совсем другой Али – точно он, да преображённый: изящный, благородного вида восточный принц с чёрными кудрями до плеч и с грациозностью пантеры в движениях. Он мягко  приблизился к Любаньке и пронзил её взглядом ослепительно-синих глаз.

Произнёс голосом завораживающим:
– Вечность ждёт нас с тобой, а с ней вместе все чудеса этого мироздания могу бросить я к ногам твоим. Все властители мира с их кораллами и бриллиантами на поклон к тебе потянутся. Их заставить могу почитать лишь тебя, и станут они все желания твои исполнять.
– Хороший Али, – отвечала борская красавица и понять дала, что
узнала его, – там, среди кочующих барханов, где громыхало
побоище, раненый да пыльный ты казался мне милее, нежели сейчас, в этих красивых одеждах, таких дивных глазу моему и так под стать пескам вокруг и окутывающему зною. С пленяющим запахом спелых персиков.

Наперёд знал Али, что избранница его произнесёт дальше. Поэтому, не смущаясь, очень мягко прервал её. Одним движением руки: молчи. Провёл  длинными, тонкими пальцами в воздухе. Чистое, лазурного цвета небо обратилось вдруг в усеянную мерцанием звёзд благоуханную, матовую черноту ночи.

– Укажи на любую из этих звёзд, и мы непременно окажемся там.
– Я настолько долго была в пути, хороший Али, – бросив беглый
взгляд на мерцающее небо, начала говорить Любанька, – что
сейчас же отправиться в другой, не достигнув желанной цели на этом, – всё
 равно, что уходить из бора, не наполнив корзинки его ароматными дарами до краёв. Это так не по-нашему...

При этих простых словах небо опустело и наполнилось вновь ясной, пронзительной лазурью. Восточный принц не сдавался. Он ещё раз провёл рукой по небу, и на нём, попеременно сменяя друг друга, стали появляться дворцы и замки невиданной красоты. Все теплотой и роскошью наполненные. Люди необычные в парчовых одеждах чай-кофе пьют, на роялях играют и барские беседы ведут.

– Ты побываешь в каждом из этих чудесных дворцов и замков, повстречаешься с любым из этих удивительных людей и получишь от них ответы на всё. Даже то, что тщательно скрывается от простых людей, станет явным для тебя. Укажи, захоти – и всё это будет с тобой или даже твоим… Будь со мной, стань моей, и ты ступишь хозяйкой в замок на Тибете, а то и во дворец самого герцога Мальборо. Или вместе мы сможем создать ещё одно чудо света. Оно затмит красотой и великолепием всё, что было сотворено доныне. А может быть…

– Всё это ещё и ещё один путь, – укоризненно прерывая внезапного гостя, произнесла Любанька. – Он другой, не мой путь, тот, что ты предлагаешь мне преодолеть с тобой. А свой путь к моему возлюбленному я ещё не завершила.
Любанька вдруг вспомнила, откуда она знала Али. Не того Али с
 
войны, среди барханов, вдали не только от всей той роскоши, в которой он сейчас предстал перед ней, а просто от обычных людей, раненого, беспомощного и совершенно одинокого. Сейчас она видела уже того злодея из бабушкиного зеркала, из-за которого погиб в болотной трясине её желанный Фомка и исчезла куда-то его непутёвая Василиска. Опечалилась испуганная Любанька догадкой своей. Но вида не подала. Попросила своего опасного преследователя вернуть нити волшебного клубка от Бабы-Яги нужное ей направление.

– Ведь ты всемогущий, Али. Тебе всё подчиняется, – молила влюблённая девушка.
Тогда Али, помрачневший, сурово и сухо произнёс:
– Пусть будет по-твоему. Только не разочаруйся в чаяниях своих, девушка из сибирского бора, и помни обо мне. Я всегда буду рядом. Стоит тебе лишь подумать про меня, и я тут как тут...

Сказал и исчез. Он был твёрд, и слова его прозвучали зловеще.

Оставшись одна, Любанька повеселела и вновь отправилась в дорогу. Многое увидела и многих повстречала на пути своём до источника чудесных вод. Семь раз опоясала шар земной, пока к ним добиралась. Вернулась к месту тому, где возлюбленный её бездыханным лежал. Окропила тело. Рассказала ожившему ему о любви своей. Но не оказалось в сердце Фомки места для Любаньки. Он встал, отряхнулся и, вспомнив всё, тут же вновь пустился на поиски заблудшей своей по жизни Василиски.

– Вот видишь? Ты же меня нашла! Ты же меня к жизни вернула! Так и я смогу мою Василиску найти и к жизни праведной вернуть, – сказал и ушёл навсегда.

***
Ефросинья, бабка Любанькина, с товаркой её, Акулиной Кузьминичной, всю дорогу Любанькину тернистую по зеркальцу волшебному переживали. Всё конца счастливого ждали. А когда Фомка нежданно-негаданно на поиски Василиски, жены своей беспутной, вновь отправился, полотно зеркальца всевидящего внезапно треснуло, и как Любанька домой возвращалась, старушки 
узнать уже не могли.

Глава 14

Впору ту  окаянную недалече от мест тех, где Любанька с Фомкой – ах, уж на веки вечные – распрощалась, зловещий старый карлик Черномор в колпаке волшебном невидимым по небу носиться повадился в поисках девиц-красавиц. Приметил злодей с бородой длиной в тридцать три его роста с высоты заоблачной красавицу Любаньку. Сколько веков охотник на невест промыслом своим забавлялся, а красы подобной и не видывал. Он не мешкал – как коршун на добычу, с неба на неё накинулся. Внезапно когтями цепкими в неё как впился и во дворец свой по воздуху уволок.
А во дворце том с тремя тысячами залами над чистотой всего несметного сказочного великолепия сонмы фей усердно колдовали. С утра порядок наведут и по делам своим разлетаются. Вечером возвращаются, и каждая по очереди всю ночь сказки ужасные Черномору рассказывает и бороду его длиннющую распутывает, причёсывает.

Разместил летун недобрый Любаньку в комнате отдельной и говорит ей, возражений не ожидая:
– Будешь женой моей!
– Которой же по счёту, дядечка? – спрашивает лукаво девушка полонённая.
Черномор смотрит на неё вопрошающе:
– Как же я смогу ответить тебе на вопрос твой коварный, бесценная моя? Жёны мои не овцы. Зачем же мне их считать и номера им давать? Я знаю точно, что их у меня многое множество. Разве можно узнать, сколько звёзд на небе, – ухмыльнулся старик, довольный вескостью слов своих.

Любаньке ответ надоеды злого ой как не понравился.
– Вот когда узнаешь точный ответ на вопрос мой – засылай сватов, – сказала она.

Тридцать три дня и три ночи Черномор своих затворниц считал-пересчитывал в уме, да по спальням их, а то и на пальцах. И так, и сяк, и по всякому, всё одно - сбивался со счёта. Осатанел колдун от загадки такой без подсказки.

– Нет у меня точного ответа на вопрос твой, – наконец, сознался лиходей. – И быть не может!

Помялся около Любаньки в отчаянии и добавил строго:
– Но женой моей ты станешь… Всё равно.
Любанька посмотрела печально на Черномора и так попыталась образумить докучного умыкателя невест:
– Как же я могу стать женой тому, кто не знает очевидного. Недогадливый. Ответ любому жениху известен.
– Повтори, пожалуйста, вопрос, о звезда моего сердца, – льстиво вздумал подластиться длиннобородый. – Вдруг я его не расслышал, как следует, или понял не так, как задумано.
Любанька нахмурилась и выпалила на одном дыхании:
– Мне хочется знатьт, какая я у тебя по счёту, твоя звезда твоего сердца. Что же у тебя, вместо сердца амбар для звёзд тех припасён? Сколько же у тебя сердец? На каждую по одному?

Черномор глазами захлопал и залепетал:
– Не по правилам оговорённым играешь, о изумруд желанный. Ты сейчас мне три вопроса уже задала. А уговор был об одной загадке. И ты её уже назвала.
– Не загадки это, о колдун неразумный. Это уж, почитай, разгадка.
А Черномор готовность свою угождать девице во всём кажет:
– И как же я должен буду тебе ответить? – допытывался он в нетерпении.
– Так, как тебе сердце твоё подскажет, – повелела Любанька строго и добавила, сжалившись над просителем: – Даю тебе ещё одну попытку. Предоставишь мне ответ, который мне понравится, – стану твоей женой.

Ещё тридцать три дня и три ночи бился Черномор над разгадкой. Всех ведьм, чертих и ворожей собрал на совет, чтобы ответ они на Любанькину задачку подсказали. Справно кумекали они. Ничего не поведали ему. Время шло, терпенье у Черномора отнимая. Днём
одним показалось ему, что нашёл он ответ верный.

– Понял я, что не количество точное жён моих знать ты хочешь, о корунд моего сердца. Иное задумала ты. А что – тебе лучше знать. Таков мой ответ. Другого нет. Всё остальное – блажь, – торжественно заявил Черномор. – Всё! Ответ дан. На завтра объявляю свадьбу.
– Совсем не ответ ты даёшь мне, о притязатель на любовь мою, – твёрдо заключила пленница. – Сердцем ищи разгадку. Даю тебе третью попытку. Не будет ответа – отпускай меня на волю, колдун ненавистный.

Сразу помрачнел незадачливый волшебник, да таким грустным показался перед Любанькой, что не выдюжило её доброе сердце смотреть на страдания старика, и говорит она:
– Звёзд на небе превеликое множество, а сколько же лун на небе?
Черномор обрадованно:
– Одна… Луна одна, – радостно запрыгал и смотрит пытливо на сказочницу, – лун много не бывает. Что-то я не пойму: ты запутать меня хочешь, бриллиант ты мой, светом загадочным сверкающий.

Вздыхает девушка сердобольная:
– Больше намёков не будет, – и отвернулась к стене, на которой ночь была изображена. – Это весь мой сказ.
Ушёл Черномор из опочивальни Любанькиной раздосадованный, голову повесил в раздумье и всё нашёптывал себе под нос:
– Звёзд много, а луна одна... Звёзд много, а луна одна…

Ещё тридцать три дня и три ночи не ел, не пил Черномор. Всё то же твердил без продыху. Про поиски новых наложниц забыл. Ответ на загадку Любанькину рыскал-выискивал настойчиво. Все думы передумал. До изнеможения себя довёл, бессердечный, все дела свои злодейские забросил и догадался наконец.

Радостный, в комнату Любанькину вбегает и объявляет быстренько:
– Знаю, знаю я ответ… Проста оказалась загадка твоя…
Любанька снисходительно на стражника своего смотрела.
– И какова же разгадка по-твоему?
– Не хочешь ты, чтобы я тебя звездой моего сердца звал. Конечно же, звёзд много, а луна одна. Ты – луна моей души. Отныне и навсегда ты – луна всех моих дней и ночей.

На радостях, что угодил невесте своей, Черномор пустился в пляс, да в бороде своей запутался и свалился у ног Любаньки. Лежит на полу и руку к ней тянет.

– Завтра свадьба, о луна моей жизни. Вот тебе рука моя. С этог
 дня мы навеки вместе будем.
А Любанька улыбается и говорит сладко:
– Нечто ж я не ладна, не стройна? Неужели ж я полна, как и луна? Нет, Черномор. Не помог тебе намёк мой ясный. Не люблю я, когда меня с кем-то равняют. У луны со звёздами своя жизнь. А я отдельно.

У Черномора взгляд потускнел. Удалился он молча, понурый, а наутро сдался.

– Исполню я условие уговора нашего. Отпущу тебя. Потому как нет ответа у меня на вопрос твой упрямый. Свободна ты. Уходи. – так и сказал Черномор Любаньке без обиняков. – Только напоследок дай мне всё ж таки ответ, который ты услышать хотела.

Любанька пожала плечами и молвила:
– Нет смысла в разгадке на вопрос мой, если сердце твоё так и осталось безучастным.

Сказала и удалилась. Долго ещё Черномор над загадкой Любанькиной мучился, пока чары колдовские от натуги и отчаяния не потерял. Но ответа верного так и не нашёл.

Глава 15

Снова Любанька в путь отправилась, к дому родному продвигалась. Дорога к дому всегда радостна. Однако преградой на пути к нему вдруг Кощей Бессмертный встал. Захватил он Любаньку и во дворце своём, в скале мечом волшебным вырубленном, заточил до времён тех, пока она не одумается и замуж за него не пойдёт.

Время шло, Кощей каждый день в хоромы каменные к девице-красавице наведывался, руки её домогался.

Однажды терпенье у Кощея закончилось, зашёл он к Любаньке и говорит браво:
– Ты объясни мне, красавица, чем не люб я тебе. Богатств у меня несметно в недрах подземельных хранится, дворцов невероятных у морей всех тёплых множество – все мои. Любой занимай и царствуй. Все владыки стран земных будут тебе поклоняться. Вечной тебя
сделаю.
– Ни вечности, ни злата, ни серебра мне твоих не надо. Домой меня отпусти, к бабке моей Ефросинье, – на том и стояла.

Глава 16

Слухом земля полнится. Вот и до града стольного белокаменного молва дошла, что-де за далью дальнею, в стороне неведомой, во дворце тёмном каменном, в скале высеченном, на высоте заоблачной, в костлявых руках Кощеевых  красавица да умница в неволе томится.

Ивану-Царевичу, сыну князя Московского, к тому времени пора пришла жениться, и все придворные: дядьки, мамки, няньки, свахи да сваты, опытом умудрённые, – ему пару достойную денно и нощно присматривали.

Князь великий Московский Владимир, отец Ивана-Царевича, так сыну и заявил:
– Пока не женишься, на половину царства-государства не зарься.

Недолго думая, запряг Иван-Царевич коня своего в уздцы злачёные, каменьями драгоценными усыпанные, и отправился в путь-дорогу, девицу из полона Кощеева вызволять, душу христианскую спасать. Отправиться-то отправился, а куда путь держать – не знает. Решил наугад скакать, куда глаза глядят, до первого встречного. Его поспрошать. Дороги не ищут а спрашивают.

Первым встречным оказался дворец порушенный. На взгляд
скорый, раньше был он, ни дать ни взять, ничуть не меньше, чем
сама гора Синай. Стал Иван-Царевич в развалинах хоть одну живую
душу искать. Нашёл в подземелье карлу унылого с длинной-предлинной бородой, длиною в тридцать три роста самого карлы. Вся запутанная да нечёсаная.

Спрашивает у него:
– Не подскажешь ли путь-дорогу до дворца Кощеева? Далеко ли от места этого пропащего будет?
– А не дальше далёкого далёка станется, – карлик хоть и ростом невелик, но на язык остёр оказался. – Как скор ты с вопросами к человеку, тебе неведомому, подступать... А где же «здрасьте» твоё приветное? Что ж не поинтересуешься сперва, кто таков, как звать-величать, как почитать?
– Ах, простите меня великодушно, Старичок-Лесовичок, – поправился тут же Иван-Царевич. – Это я впопыхах, от озадаченности своей, нелюбезность опрометчиво проявил. Как вас звать-величать? Зачином каким я, Иван-Царевич, внимание ваше привлечь смею?
– Во-первых, я тебе никакой не Старичок-Лесовичок. Путаница может получиться, добрый молодец. Я страшный и всесильный, могучий Черномор! Ты сначала воды в баню натаскай, помой меня и бороду мою причеши. Тогда и разговор продолжим.

Иван-Царевич покладистым юношей был, на все руки мастер: в одночасье всё исполнил, как велено было. А ещё и перепёлок из лука настрелял. Пока баня жару набирала, скорёхонько дичь отменную на костре приготовил. Из бани дед похорошевший, подобревший перед Иваном явился, и ну давай бороду свою причёсывать. Царевич участие в том принимает, помогает

А после ужина Черномор сам разговор начал:
– Значит, говоришь, во дворец к Кощею Бессмертному путь держишь, дороги верной не знаешь?
Кощея помянул и позеленел. Иван-Царевич перемену в облике Черномора заметил. Удивился, да что сказать - не знал.
Лишь на вопрос вежливо ответил:
– Не ведаю, дядька Черномор.
– А про меня ведаешь ли что?
– Слыхом не слыхивал.
Рассердиться хотел Черномор-вредитель, да спохватился,
одумавшись:
– И не надо тебе пока ни о чём заботиться.

Не хотелось Ивану-Царевичу россказни всякие слушать. Недосуг.

Он и переспросил мягко:
– Так ты мне дорогу до дворца Кощеева укажешь, дядька Черномор?
Черномор услышал про Кощея упоминание, вдруг с места внезапно
как взмыл в воздух до самых облаков и тут же на месте прежнем
очутился.

Царевич ахнул аж от внезапности такой.
– Вот это дела-а-а, – только и сумел выдохнуть.
Черномор на Ивана-Царевича глазом чёрным взгляд свой недобрый бросил и прорычал злобно:
– На Кощея я бы вместе с тобой пошёл. У меня давно к нему
разговор назрел. А тебе что за надобность к встрече с ним
 стремиться?
– Мне батюшка мой, князь великий Московский, жениться велел, а Кощей в полон взял и в темницу заточил девицу-красавицу…

Черномор в нетерпении перебил:
– Уж не Любаньку ли красу?
– Точно! – ощерился добрый молодец простодушно, довольный, что попутчика, может, встретил и, оживившись потому, продолжить торопится: – Давай вместе пойдём, дядька Черномор. Я тебя на себе потащу, в торбу берестяную тебя посажу – и за плечи. Ты мне дорогу будешь указывать, а я на коне скакать. Вместе быстрёхонько доберёмся.
– Не сподручно мне в торбе кочевать, – поморщился карлик и продолжил хитро: – Ты когда с девицей в обратный путь ехать станешь, то меня не минуй. Вместе заезжайте с Любанькой. Она мне ответ обещала дать на вопрос свой заумный, – соврал ведьмак и повторил настойчиво: – Не минуй! А чтобы затея твоя успехом удалась, я тебе вещицу в провожатые дам. Меч-кладенец называется. Послушный, – протянул он, – все мысли хозяина своего наперёд знает. С ним ты Кощея легко одолеешь.

Из ниоткуда меч тот в маленьких ручках карлы бородатого - глянь -
явился. Иван-Царевич принял дар с признательностью и помчался что было силы на скакуне в указанном направлении. И невдомёк было добру молодцу, что недоброе Черномор зловредный задумать мог.

Глава 17

Скачет Иван-Царевич во весь опор к умыслу заветному. Леса и
перелески с лёгкостью пролетает, а где чащоба непролазная
встречается – меч-кладенец сам путь-дорогу ему расчищает, все
преграды вмиг порубает и обратно послушно в ножны возвращается. Однако, о чудеса, только прорубку царевич одолеет – лес позади него вновь в прежнем виде восстаёт. Так и скакал. Долго ли, коротко – никому не известно. В избушку на курьих ножках упёрся нежданно-негаданно.

Конь Иванов вороной топотом копыт в лесу дремучем Бабу-Ягу всполошил, ото сна её потревожил. Вот она и выскочила, ошалелая спросонья, из избушки своей на курьих ножках. Глазами проморгалась, видит – Иван-Царевич у порога на коне. Такое веселье её при встрече с молодцем удалым охватило, что три дня и три ночи бабка волшебная то «Ах, была я молода, ах, была я резва» вприсядку, то гопака вприпрыжку отплясывала, и голосила так звонко, что филины в ночи ухать остерегались - помешать ей не хотели. Резвилась душенька бабуси вовсю, пока не утомилась. Иван-Царевич всё это время притопывал да прихлопывал старательно в угоду. Угомонилась.

– Знаю, – говорит Ягуся, отдышавшись, довольная, – знаю, куда путь свой долгий, торный держишь. Кощея хочешь победить! Добрая затея. Только меч-кладенец тебе в этом не помощник. Кощей ведь – Бессмертный. Его секущими да тыкающими орудиями не возьмёшь. Ты меч-то отложи. Он как указание верное на дела окаянные Черномора, братоубийцы, пойдёт.

Во как... Так и оглоушила извещением неожиданным Ивана-Царевича.
– Ты что-то, бабуля, не то говоришь, – в сомнениях царевич
затылок чешет. – С виду вроде дядька Черномор – безобидный
карлик…
В недоумении посмотрел Иван-Царевич на Бабу-Ягу.
Тут она ему всю правду про Черномора и поведала.
– Так, да не так, – говорит, – ты по неведению своему не того Черномора дядькой величаешь. Тот Черномор, который тебе меч вручил, – карла злобный. Он одновременно с Богатырём-Великаном, близнецом своим, народился. Сам с ноготок, а подрос – не выше колена росточком, а коварство и изворотливость в нём с малолетства пуще, чем у любого чёрного колдуна, уже развито, созрело. Страсть как болел он добротой да богатырством брата своего. Завидовал лихо. Вот и задумал коварство ловкое против брата своего одноутробного. Ишь чего удумал паршивец скверный. Наперёд из кургана могильного меч отрыл. Тот рядом с богатырём русским положен был. Потому как богатырь тот хозяином ему был. Как же ж имя-то ему, – Баба-Яга осеклась, призадумалась, губами зашамкала, а потом рукой махнула, чертыхнулась и продолжила: – Имя вспомнить невдомёк, ну да ладно, много их, славных-то бывало. Разве всех упомнишь... А вот как он Змея Горыныча с земли русской изводил, ввек из памяти не выйдет. Тот ему пламенем-то как пыхнул, а богатырь мечом этим огонь и отсёк. Горыныч-то и поперхнулся. Сам весь изнутри спалился. Дотла. Так вот, добыл Черномор тот самый меч-кладенец и припрятал его до случая нужного. Время пришло, он брата заманил к тому месту, меч из схрона тайного вынул мгновенно и голову Богатырю-Великану отсёк нежданно-негаданно. С тех пор голова та Богатырская, брата Черномора, на том же самом месте лежит и поныне. Глазами хлопает, всё видит, за всем наблюдает, а что должно, делать уж не может, сердечный. Знакомый тебе Черномор-ненавистник неспроста тебе меч этот вручил. Он никогда раньше с ним не расставался. В самый опасный для Черномора срок меч этот всегда в Черноморовой руке внезапно оказывался. Уж коль он тебе его поручил, так то и гадать не след: издалёка им управлять задумал, а через него и тобой руководить. Сам-то, видать, силы магические порастерял. Не тот уже... Мы ведь друг про дружку всё ведаем. Не рядом мы и всяк от всякого далече, ан - нет: мысли да дела каждого - всегда рядом, около. Это девица-красавица, та самая, Любанька,  из-за которой ты дом отеческий покинул и в даль неведомую за нею отправился условие ему поставила: угадает загадку её, то станет женой ему. Проста Любанька та, да просто так не возьмёшь.
Иван-Царевич было рот уже открыл, чтобы вопрос задать, а Баба-Яга ему:
-   Про загадку знаю, да не скажу тебе. Она - испытание тебе главное. Иль поведёшь себя не по задумке её. Вот и судьба обоих вас по-разному сложиться может. Как нежданно-негаданно с Черномором получилось. Задумал деву к себе привязать, а она всё так повернула, что сам он ни с чем и остался.
Замолкла, молчанием тайну обозначила.
А дальше так сказала:
-  Я меч этот на место злодейства, Черномором учинённое, уволоку и под голову говорящую, у Богатыря отрубленную, положу. Мы с головой той в друзьях значимся. Больше меч сей в недобрые руки не попадёт. А Черномор за братоубийство наказан будет. Как хорошо, молодец добрый, что ты обнаружился. Черномор и Кощей ещё и за иные злодейства к ответу подлежат. Они с лица разные, да  до девиц-красавиц одинаково падки, хоть и всяк по-своему. Много лет уже, подкарауливши, в неведомые края их умыкают и домой больше никогда не возвращают.

Иван-Царевич опешил от рассказов таких, но возразил:
– А как же я, витязь удалой, без меча путь нелёгкий преодолею и Кощея в неравном бою одолею?
– И путь преодолеешь, и злодеев коварных одолеешь – не сомневайся. При молодости сила – любая справа под силу. Если разумом кумекать станешь. А ты, как вижу я да посмотрю, скумекаешь. Молодец со смекалкой воюет и с палкой. Так что меч здесь останется, – твёрдо произнесла хозяйка леса дремучего и добавила жёстко: – Я сказала! Ишь чего, привыкли мечами махать. С мечём-то любой может хоть кого победить, а ты умом попробуй зло усмирить.

Глаза её при том блеском металла булатного от лучей дневных грозно так сверкнули. Иван-Царевич после слов Яги сомневаться больше не посмел. Вскочил на коня своего верного и, на изготовке в путь ринуться, почти на скаку, слова прощальные от Бабы-Яги услышал.

– Конь твой по белкам путь распознает. Куда они скакнут, туда и он направится. Как  раз ко дворцу Кощея прибудете. А смерть Кощея не от меча придёт, – кричала во след вещунья, – а от иглы, что в утином яйце захоронена. Утку за Лукоморьем найдёшь в ларце, что цепью златой к дубу прикован, на ветру колыхается. Как в путь обратный тронешься – помни! –  через развалы Черноморовы возвращаться не мысли…

Глава 18

Полна дорога сказочная поворотов неожиданных и изгибов крутых, непредвиденных. За первым же вывертом, всего через несколько дней галопом от избушки на курьих ножках, по пути к Лукоморью встретил Иван-Царевич Кикимору Трясиновну. Вздыбилась преградой нечисть болотная. Рожи угрожающие наезднику именитому корчит. Булькает, чвакает да проходу ему не даёт.

– Я, – говорит, – хозяйка великолепия этого была, есть и буду навсегда. – Рукой зелёной вокруг пределы владений своих обрисовывает важно. – И пока ты мне на три загадки мои ответа не дашь, прохода тебе не будет.
А от самой болотом за тридцать три версты и три аршина разит. В руке у неё цапля длинноногая бьётся, трепыхается, на свободу вырваться стремится.

Не приглянулся Ивану-Царевичу вид подобный, и проговорил он царице топей местных:
– Чудо дивное, ты птицу-то сначала на волю отпусти. Её, поди, птенцы в гнезде чают, обеда дожидаются – а потом поговорим.

Кикимора вроде как ещё больше вверх вытянулась. Глаза на путника выпучила и молчит, словно окаянство какое замышляет. Никогда таких молодцов не видела. Пригляделась, пообвыклась и вновь в себя пришла.

– Ты мне тут тишь да гладь не возмущай и порядка не нарушай. Покой мир бережёт. А то я быстрёхонько на тебя коряг болотных напущу. А птица мне по чину потребна при встрече нежданных гостей – для важности и придания свирепости виду моему. Ты ж трепетать передо мной должен, – сказала и нос кверху задрала для пущей убедительности, своего величия подтверждения ради.

Понял Иван-Царевич: как ни добра хозяйка будь, а поперёк
сказать – себе добра не ждать. Без помощи Кикиморы никак не
обойтись. По кочкам сам по себе в одну сторону пойдёшь, а в конце концов совсем в другой окажешься. Да и с конём–то как... Вот и уговорился парень сам с собой чуду не злить, словами как-нибудь с ней согласие обрести. По-другому же никак Кикиморы ему не миновать, хозяйка как-никак.

– Я порядков ваших тут устоявшихся нарушать не призван, – отвечает Иван-Царевич, – но птицу отпустить придётся. Ведь, по наказам вашим, тебе филин на плече предписан, как я на картинке в книжке одной учёной видеть мог. А я книжку ту от азъ до ижицы
одолел-проглотил.

Смягчилась вдруг Кикимора – видит, что парень вроде как грамотный перед ней стоит, и по-другому заговорила:
– Филина Баба-Яга захапала, а мне вообще никакой птицы не досталось. Только лягушки да Водяной. А ты попробуй, поймай их... Не враз. С Водяным вообще ни поговорить о морях и кораллах, ни песни про страдания не спеть. От него и услышишь разве что «буль-буль» да «буль-буль». Или вообще рот поганками набьёт и чавкает денно и нощно. Я ж у него всего такого и понахваталась. Какое общение, такие и привычки, – притихла на миг, и опять речь из неё, как поток какой водяной, полилась: – Никакого пригляда за нами нет, творим, что хотим, сами по себе, – подумала, вздохнула тяжко и дальше сознаваться про жизнь свою, под кочку болотную брошенную, продолжила: – И впрямь, мы, болотные, и не живём вовсе, а так, обитаем. Я так вообще ни пава, ни ворона. Ни напугать, как следует, ни приветить по-людски. Мы же есть, а все вид делают, что нас будто и  нет. Так пуще того, угроза над нами так и нависает: задумают что – и засушат болото. Тогда пойдём мы по миру на людей страху нагонять в ночи безлунной. Исходу нет... Ни царю морскому, ни королю земному мы не пригодны. Разве что во время войны вражину  какую к нам заманят, а так все нас стороной обходят.

Иван-Царевич с сочувствием на Кекевну глянул и принялся обсказывать, как его к ней невзначай занесло:
– Конь мой, красавица болотная, с пути-дороги сбился. Баба-Яга
белок нам в провожатые срядила, а он невзначай из виду их
упустил, вот и заплутали.
Кикимора старательно всё выслушала и вид изобразила, будто и
впрямь ничегошеньки не ведает, лукавая. Знамо дело, как слухи про добрых молодцев по лесам дремучим да болотам топким разлетаются.

– А ты, молодец распрекрасный, куда путь держишь?
– Ко дворцу Кощея Бессмертного мне прибыть надо, но прежде – к дубу. К нему ларец золотой цепью прикован…
– А-а-а-а, – протянула Кикимора сведущая, – дуб, на дубе ларец, в ларце утка, в утке яйцо, а в яйце игла. Ну да, ну да... Многие до вас к месту тому прибывали. Да обратно-то не возвращались. А дворец Кощеев до сих пор среди гор мощных да скал отвесных стоит. Видом своим всех в округе пугать не прекращает. Так яснее ясного то и кажется, что печален им, ходокам тем, конец был.

Призадумалась Кикимора, глаза потупила и в кочку болотную взгляд свой так и вперила. Молчит таратуха шумливая, словно речи держать не научена. Конь неугомонный под Иваном-Царевичем копытом бьёт, с ноги на ногу переминается, в путь-дорогу обратную отправиться просит. Беду чует.

Сын княжеский тишину гнетущую обрывает:
– Разве ж не укажешь мне, хозяйка болотная, куда нам с конём моим верно скакать следует?
– Так как же ж не указать-то, – с неохотой прошамкала нечисть говорливая. – Всё покажу, разъясню и расскажу,  но после поверки смётки ума-разума твоего. Потому как без неё погибель тебя одолеет. Что ж я телепня бестолкового на смерть верную приговаривать буду, – и опять затихла, молчит загадочно.

Иван-Царевич поторапливает да и настаивает любезно:
– Всё исполню. Ну ж, пытай меня, милая.
Кикимора помялась:
– Загадки ты сперва разгадать должен, – и заключила наотрез: – Таково оно, моё настояние… – да осеклась вдруг и страстно так заговорила: – Бессмертен Кощей – и точка! Что ж на вас на всех угомону-то нет? Всем смерти Кощеевой подавай. Спокойной жизни ему не даёте.
– Не смерти я Кощеевой жажду, а мне Любаньку ой как из
полона его вызволить надобно.
Кекевна всё не отступает, дале молодца пытает: 
– Что ж за надобность тебе такая именно в той девице-красавице, которая самим Кощеем для замужества с ним выбрана? А может ведь так статься, что она сама с тобой судьбу свою связать не захочет. С Кощеем жить – в шелках ходить. Аль в краях коих она богаче Кощея кого обнаружит? Иль могущественнее найти удача повернётся? Нет таких больше ни на свете белом, ни в сказках восточных, волшебством завораживающих.

Иван-Царевич слушает да о своём думает, вот и говорит так в ответ:
– В Черномора окаянного тоже вера была, что богат, мол, и не победим никем, однако ж повернулось так, что от вопроса Любанькиного простого, житейского, пришёл колдун в уныние и потерял своё могущество. А вместе с ним и все богатства его оттого прахом пошли. Без прикраски и слово не баско. Страшен чёрт, да не так, как малюют.
У Кикиморы от рассказа Иванова глаз любопытством запылал:
– Аль я да не ведаю чего... Надо ж... А что за вопрос такой замудрёный Любанька та злыдню всемирному задала, что от малости такой нежданно-негаданно всё сразу против него обернулось?
– Вот и надо мне Любаньку повидать, пусть сама поведает обо всём. А для того сначала из Кощеевой неволи её вызволить потребно.

Помолчали. Иван-Царевич не нашёл больше, о чём с чудом болотным толковать, и напомнил Кикиморе осторожненько:
– Трясиновна, душевная ты оказалась, но мне дальше путь-дорогу держать надо. Ты загадки свои мне назови, я их разгадаю быстрёхонько, а ты мне дорогу к дубу с ларцом заветным укажешь, как и обещалась.

Понравилась Кикиморе Трясиновне обходительность Ивана-Царевича, она и смягчилась наконец.
– Тебя не заболтаешь, с мысли не собьёшь, молодец удалой. Слушай первую загадку. Они всё время идут и всегда на месте остаются. Назови мне их.
– Так это не сложно. В моей спальне-опочевальне ходики с
ножками в красных сапожках на стене висят. Ножки ходят тик-так, а
сами часы на месте остаются. Часы это.
– Верно, юноша, угадал. Неведомо, как долго, но, думаю, немало времени тебе понадобится, чтобы тридевятое царство проскакать от края до края и тридесятое королевство миновать.

Иван-Царевич от слов этих Кикиморы озадачился.
– Ты к чему эти слова мне говоришь, лихо болотное?
– Дальше поймёшь. Сейчас внимай да запоминай. Вторую загадку отгадаешь – ещё больше про путь твой узнаешь. Что нельзя в руки взять и с земли поднять?

Тут Иван-Царевич вдруг рассмеялся, припомнил:
– Я в детстве, в тереме батюшки моего никак догадаться не мог, как дядька мой однажды меня обнаружил, когда я прятался от него, чтобы на урок не идти. А он через время только всё же сознался, что тень моя меня и выказала. Тень нельзя в руки взять и с земли поднять, сколько ни старайся – в карман не засунешь.
– Ну что ж, и здесь ты не ошибся. Слушай вторую подсказку.
Когда царства-королевства те позади останутся, в полдень пойдёшь вперёд, прямо на солнце, пока не дойдёшь до моря-океана безбрежного. А вот тебе и третья загадка: до чего никогда нельзя дойти и позади себя оставить?
– Как нельзя поймать время, так нельзя ж дойти до небосклона. Сколько ни иди – он всё впереди будет, – весело царевич ответ даёт.

Кекевна аж подпрыгнула до облаков от радости, что Иван-Царевич так по-молодецки прозорливо, без запинки на все загадки её ответы давал, словно загодя всё знал.

– Вот что я  тебе на прощание скажу, – зашептала с прищуром Кикимора Болотная, тиной зелёной покрытая, – если случится так, что до иглы, смерти Кощеевой, всё же доберёшься и сломаешь-таки её, не тешься, не будет Кощей повергнут сразу. Его конём затоптать ещё надо и останки сжечь. Как сломаешь иглу, в мгновение во дворце Кощеевом мрачном окажешься, а там сам всё увидишь, всё поймёшь. Помни, он до задачек-головоломок страсть как охоч. Он потому над ними гадает, что долго соображает. Пока голову ломает, всю свою магию теряет. Только так его до полного измождения
довести можно.
Предсказательница на слова ловка, да и молодец - не дурак.
Отправился Иван-Царевич дальше в путь-дорогу. Она уж точно знает, как чему случиться.

– Скачи, скачи, сынок княжеский. До чего-нибудь, всяк по-всякому, доскачешься, – прошептала вослед ему Кекевна, хохотунья ехидная.
К чему сказала? То ли беду кликала... Да не всяко слово сбывается.

Глава 19

Сколько лун полных, сколько месяцев ясных миновало до того дня, пока Иван-Царевич тридесятое королевство до середины проскакал, заметить никто не удосужился. Через горы, долины и чащи лесные продирался днями да ночами одинаково, без остановки. Устал конь его, сам он утомился. Соскочил с коня и пешим побрёл, а конь рядом с ним по ходу траву щиплет.

Встретилась Ивану-Царевичу Лиса. Плачет, слезами горючими обливается.
– Беда у меня, Иван-Царевич. Пока я деткам моим, лисяткам несмышлёным, по лесу рыскала обед добывала, сосна у норы моей наземь рухнула и вход в неё преградила. Помоги, царевич, мне путь в жильё моё освободить, чтобы я к лисятам моим пройти могла.

Иван-Царевич со всех ног за Лисой в лес помчался, лисят из норы выручать. Конь его верный на лужайке пастись остался. Силу богатырскую, от природы ему данную, Иван-Царевич на подмогу призвал, поднатужился и сосну от логова лисьего отволочил.

Лиска деток своих встретила, досыта накормила их и Ивану-Царевичу сказала напоследок:
– Ты, Иван-Царевич, отныне завсегда можешь ко мне обратиться. Только скажи: «Лиска, Лиска, стань ко мне близко» –  я и явлюсь вся в полной красе.
Расстались. Добрый молодец с конём дальше пошли.

Глава 20

Иван-Царевич по царствам-королевствам странствовал в поисках
Любаньки, а она в темнице каменной томилась и на чары Кощея Бессмертного магические не искушалась. На богатства его не зарилась. Пиров завидных чуралась. Только и думала-гадала, как из плена Кощеева вырваться. В дальнем углу чертога её томления Мышка-Пискушка норку прорыла. Навещала. Со временем подружками стали, Любанька и Мышка та. Зверёк ласковый с воли стал стебельки льняные  притаскивать по тайному замыслу пленницы. Из них, стебелёк к стебельку, Любанька нити тончайшие скручивала и в мотки обращала. Только много клубков льняных нитей у ней накопилось, вздумала она из них скатерти да полотенца с рубахами мастерить. Сплетает – и в сторонку откладывает. Узорами их мудрёными украшала. Много добра накопилось.

Днём одним Любанька к Кощею обращается:
–  Отпускал бы ты меня, Кощей, хоть изредка на волю. А я тебе
 полотна с узорами наплету. Я без речи людской уж совсем-совсем одичаю.

Кощей глянул на наложницу свою с недоверием и с угрозой так ответил ей:
– Если побег замыслила, хитрющая, то знай: я всё равно тебя отыщу, силой верну – и тогда пощады от меня не жди. В темницу без окон, без дверей замурую и вурдалаков стеречь тебя заставлю. Не будет тебе прогулок, любезная.

Тысячи, не одна, девиц-красавиц в замке колдовском Кощея томились. Утром они в голубок сизых превращались и весь день на воле летали, но пределов, Кощеем означенных, покидать не смели. К закату солнца в темницы колдуна недоброго непременно возвращались. В красавиц опять оборачивались и вокруг Кощея до ночи тёмной хороводы водили. Он ближайшую выбирал и в палаты свои золочёные уводил. Избранница та всю ночь ему сказки про него самого, вурдалаков, вампиров и ведьмаков, подобных же ему, рассказывала. Небыли магические, столь любимые полонителем бесстыжим придумывала.

Договорилась Любанька с девицами, чтобы они, как голубками
станут, вещицы те льняные, руками её умелыми узорами загадочными вышитые, на волю забирали и с неба к людям сбрасывали. Тайна задумки Любанькиной в узорах крылась. В завитушках да арабесках на тканях тех пленница премудрая тропинку к логовищу злодея-умыкателя показала. Мышка-подружка всё про неё выведала и ночью лунной Любаньке напищала. Очень надеялась невольница Кощеева, что творение её, хотя бы одно, в руки добра молодца, хотя бы одного, попадётся. А храбрец же тот смышлёным окажется. В завитках узоров её замысловатых путь-дорогу прочтёт. Озадачится и сядет на коня белого, чтоб преграды все преодолеть, Кощея победить, её и те тысячи и одну полонянку, подружек её, из неволи надсадной высвободить. Дни бесконечные ночами холодными сменялись, в недели и месяцы складывались. Не находился богатырь бесстрашный с умом сметливым.

Глава 21

Без устали скакал Иван-Царевич. Все царства да и королевства наконец миновал. Много вёрст преодолел и днём одним ясным встретил Ёжика, горем охваченного.

Плачет Ёжик, слёз не остановить:
– Спаси, Иван-Царевич, ежат моих. Они в лесу, недалеко от дороги, в яму кубарем скатились, а выбраться из неё не получается.

Спешился Иван-Царевич с коня, спутника верного, в луга отпустил на время, пока сам ежат из беды выручать станет, – и прямиком в лесок, на помощь зверьку колючему.

Вынул ежат из ямины глубокой, а Ёж ему и говорит:
– Благодарю тебя, странник попутный. Вовек не забуду доброту твою. Ты только произнеси, как нужда настанет: «Ёжик быстрый, Ёжик шустрый, по ветру лети послушно, другу помощь окажи, путь-дорогу покажи» – и я тут как тут, всегда прибегу, помогу.

Распрощались добром. Вернулся всадник, мыслями о пути-дороге своей озабоченный, к месту, где коня на лугу пастись оставил. А нет скакуна. Всполошился Иван–Царевич.

– Травка зелёная, не видала ли, куда конь мой запропастился?
Не вняла словам тем трава-мурава зелёная, лишь по ветру прошуршала тихо-тихо: «Ш–ш–ш–ш–ш–ш...»
Ветер-шалун лишь мимо скитальца просвистел: «Я кручу-верчу и на месте не сижу, с облаками я играю, тех, кто ниже, я не знаю...»

Долго ли, коротко ли кручинился Иван–Царевич, только вспомнил про Лису. А вдруг да она поможет.

Повернулся к лесу и проговорил три раза:
– Лиска, Лиска, стань ко мне близко.

Хлопотливая вмиг рядом оказалась. Спросил её молодец, где ему коня искать, а Лиса три раза вокруг себя обернулась и, ни слова не говоря, стремглав исчезла. Совсем опечалился Иван-Царевич, но недолго один оставался. Смотрит – впереди Лиса с Волком к нему
спешат. Прибыли.

– Вот, – говорит Лиса, – он коня увёл. Задрал, наверное. Делай с ним, что хочешь.
Волк хвост поджал и виновато Ивану-Царевичу в глаза смотрит.
– Я коня твоего цыганам отвёл, а цыгане те в кибитках в Бессарабию отбыли – отсюда не видать... Но ты слёзы не лей, я сам тебя, по велению твоему, во всякую даль донесу.

Волк тот волшебным оказался. Ивана-Царевича на загривок – и по небу, с ветром наперегонки, к дубу с ларцом очутил. Море-океан за спиной у них остался. А у дуба того костей да черепов, воронами добела объеденными, – тьма-тьмущая, грудами навалены лежат. Средь них аспиды шипучие копошатся. Тишина – царица округи той. Только цепь с ларцом на дубе от ветра качается да железом поскрипывает, жуть кромешную наводит.

Иван-Царевич на Волка глянул вопрошающе и проронил, не надеясь ответа получить:
– Что же было здесь?

Волк зубами щёлк и говорит со знанием дела:
– Всяк из лежащих здесь с мыслями нехорошими к ларцу прикоснулся, вот и погибли.
– Как так? Слова твои, Волк, разумом понять не получается, –
растолковать просит Волка добрый молодец.
– Все они смерти Кощеевой жаждали, чтобы вместо него единолично златом-серебром владеть и по своему разумению всесилием его управлять.

Волк дуб обошёл, недолго думая, и с другой стороны Ивана-Царевича подзывает. На плиту мраморную, травой поросшую, лапой указует.
– Посмотри, Иван-Царевич, тут написано что?
А Иван-Царевич с места стронуться не решается.
– Так читай. Вслух. Ты ж обучен.
Волк засмущался:
– Я по-таковски и не умею...

Глянул добрый молодец на буквы выбитые и прочёл вполслуха:
– Мёртвым станет всякий тот, кто вместо Кощея Бессмертного,
всеми богатствами мира владеть возжелав единолично, до ларца рукою коснётся.

Иван-Царевич повеселел даже и, от плиты мраморной глаз не
 отводя, промолвил:
– Вот оно как оборачивается. Значит, тогда, во дворце каменном батюшки моего, тень моя меня уму разуму научиться сподобила.
– Это что ж, по дворцу батюшки твоего тени бродят и мудрость в разум внушают?

Волк, глаза умные, представить пытается ту картину, которую только что придумал. В недоумении пребывает.

А Иван–Царевич объясняет:
– Днём одним жарким мне к дядьке на урок чтения идти не льстило. Вот и спрятался я от него за углом, а про тень свою и в ум не взял. А она, предательница, тут и выкатилась, под ногами моими расстелилась. Так и раскрыла укрытие моё. На урок идти пришлось. Да, видать, наука впрок…

Волк тут лапой задней за ухом почесал и говорит мысль глубокую, по его разумению:
– Да-а-а, Иван-Царевич, меня мамка моя, Волчица мудрая, тоже
наставляла, в школу провожала. Нам, говорит, знать не
положено, как негаданно и в час какой неожиданный знания
школярские сгодятся-пригодятся.

Иван-Царевич глянул на Волка с пониманием да и говорит:
–  Как учил – дай Бог памяти, а что выучил, то не запамятуешь. Ну да ладно, решаться надо...

И стоит Иван-Царевич, мешкает. А Волк ушлый его к ларцу легонько подталкивает.
– Не трусь, – говорит, – Иван-Царевич! Отвага – половина
спасения. Мы же не за богатствами прибыли, а Любаньку вызволять со всеми остальными пленницами.

– И то верно! – осмелел Иван-Царевич и ступил к ларцу.
Он, как иглу заветную добыл, ломать её не стал. Не запамятовал про
уверения свои перед Кикиморой болотной. И впрямь, не смерти Кощеевой жаждал он. А только  увериться хотел, что Любанька не такая должна быть, как Кекевна её представила. Так с иглой той в руке и летел на Волке ко дворцу злодея бессмертного.

– Волк! – вдруг окликнул седок возчика своего. – А копейки те, что за коня моего ты от цыган улучил, где?
– Так со мной они. Все до полушки. Мне извести их пока не случилось, – ответил Волк простодушно.

Иван-Царевич, простору вольному ликуя, кричит ему:
– Так ты бросай их вниз, в несчастье попавшим на пропитание.
Волк в горячке полёта от денег-то избавился.

А когда они уже от дворца Кощея совсем недалече очутились, в нём бережливость вдруг взыграла, он и говорит с обидой:
– Ты, Иван-Царевич, с деньгами-то неразумно поступил.

Иван-Царевич глянул на Волка укоризненно.
– Зато ты, разумом о наживе думаючи, ой как гоже поступил, когда коня моего без спроса у меня умыкнул!
Волк и отвечает седоку своему, будто взаправду:
– Не наживу чаял я, царевич Иван. Цыган жалеючи. Цыган без коня, что сирота.
Глава 22

Дальше Волк Ивана-Царевича по небу тащит. Мчит вперёд без оглядки. Смело, уверенно к цели приближается. Облака – не помеха, глаза не застят. Он о них лапами обопрётся, оттолкнётся с силой, дальше полетит пуще прежнего. Иван-Царевич в думы ушёл. Что ждёт их с Волком у дворца Кощея Бессмертного, точно не ведает. Картины в мыслях рисует, как с вором-колдуном поступить по-разумному. Думал-думал и решил перестать чего-то ждать. За горой не видать, её надо миновать. Глядь, а спереди – чудо как мрачен да
глазу невзрачен дворец огромный виднеется.

Волк царевичу маячит:
– Вот, Иван-Царевич, добрались. Я в леску том приземлюся, – кажет на деревца чуть поодаль от скалы злодеевой. – Мы в нём переможемся да приглядимся из него ко всему, что вокруг нас,
обкумекаем, как нам дальше быть.
Сели. А где стал, там и стан. Думать-кумекать стали, как им к Кощею без опаски подступиться. Тут и утро лучами солнца яркими,
 жаркими из-за горы пробираться начало. Вот и стая голубок из замка Кощеева вспорхнула. Над лесом тёмным пролетела. Иван-Царевич приметил: в лапках каждая голубка несла что-то. Стая быстро в далях дальних скрылась, а в руки Ивана-Царевича с неба рубаха льняная упала. Он зачарованно в узор на ней, искусно вышитый, со вниманием да пытливостью вглядывался.
«Не просты голубки те были», – подумал догада.

И смекнул княжич, что в руках его путь-дорожка тайная до дворца самого Кощея Бессмертного изображена. Иван-Царевич с Волком всех дозорных Кощея тихо миновали и прямёхонько внутри обиталища злыдня мрачного так и очутились. А в темнице Любанькиной, в месте мук её в неволе, не хитро уж было оказаться.

Увидел Иван-Царевич девицу-красавицу воочию и обомлел:
– Надо же такому быть! И в самом деле – глаз не отоймёшь от красы твоей очаровательной... Будь женой моей, единственной и на всю жизнь. Под образа тебя поведу, венчаться станем.

Тут небо почернело непредвиденно и громыхать принялось. Молнии отовсюду! И ну искрами во все стороны пулять. Это Черномор разгадку на вопрос Любанькин услышал, снова в силу пришёл. Пированье зарядил от ликования. На весь мир неправедный закатил. Все нетопыри, вурдалаки, бабаи на шабаше том кутили. Василиска с Иваном адским и всеми жёнами его туда тоже прибыли. Вот гром тот самый от кутежа того произошёл. Аж до Лукоморья докатился.

А Любанька, слова Ивана-Царевича услыша, не долго думала, сразу в него влюбилась, и гром с молниями препоною не стали. Иван-Царевич же согласие Любанькино получил – иглу в тот же час сломал.

– Эх, Кекевна, – вслух сказал, словно Кикимора Болотная тут рядом пребывала, – заблуждалась ты, баба с подковыркой, когда небылями всякими с пути верного свернуть меня хотела. Сразу не поверил я, что, мол, да Любанька-краса на богатства Кощеевы,
путём неправедным добытые, позариться может.

Так Кощей был повержен...
Иван-Царевич Любаньку в охапку – да на Волка, домой поскакали. Самая трудная дорога та, которую не знаешь. А тут - обратный путь да по небу — хоть кубарем ступай. Но не близко всё ж. зато разговорам воля.

– Раскрой, Любанька-краса, разгадку к вопросу тому, что ты Черномору задала, – спросил в одну из ночей пути долгого Иван-Царевич у возлюбленной своей.
– А ты сам её произнёс, разгадку ту, царевич Иван.
– Так как же это?
– Так вот и сказал -  единственной меня назвал. Взаправду. Потому как не раздумывал.

Дома уж, как к терему каменному прибыли, Иван-Царевич Любаньку под венец повёл. Но прежде бабку Любанькину, Ефросинью, с товаркой её Акулиной Кузьминичной молодые, дружно сговорясь, из деревни в каретах, с перинами в них, мягко да скорёхонько в град первопрестольный Москва домчали. И уж тогда – под образа да ладком и за свадебку.

Любанька царевною Любашей стала.
Бабки же, Ефросинья да товарка её Акулина Кузьминична, внукам – сынкам да доченькам Ивана-Царевича и царевны Любаши – сказки чудесные после наперебой рассказывали. Былинки те про Руслана и Людмилу, а ещё про царя Гвидона ведали. Они первыми и были, кто их рассказывал. Арап русский Пушкин их потом в стихи чудом превратил и весь мир тем удивил.

Великий князь Владимир, отец царевича Ивана, полцарства влюблённым, по обещанию своему, с лёгким сердцем даровал. Муж жене – отец, жена мужу – венец. Иван-Царевич на радостях Соловья-разбойника в Брянских лесах, между Киевом и Черниговом, извёл. А ещё и хана Тохтамыша, стяжателя жадного, от Москвы, града стольного, в пределы неведомые на веки вечные отогнал. И зажили царевна Любаша с Иваном-Царевичем в счастье и ладу друг с другом и с народом своим на долгие годы. А то и клад, коли лад. Тут и сказке конец, а кто слушал – молодец.

Эпилог

Те голубки, что каждое утро дворец Кощеев покидали, чтобы на воле полетать, в день крушения Кощея Бессмертного во дворец
 возвращаться больше не стали. Спали чары колдовские, и они
по домам разлетелись. На родине, говорят, они снова в девиц-красавиц обратились, и каждая счастье своё нашла.

Иван-Царевич с Волком в путь обратный всё злато-серебро из тайников подземных Кощеевых с собой забрали. Как к батюшке Ивана-Царевича добирались, с неба всё посбросали. Там, где драгоценности падали, города цветущие вырастали, а в них люди в радости, с любовью жить продолжили.

Дворец Кощеев ёжики по камушкам на родину Ивана-Царевича стащили и там по-новому сложили.

Черномор-злопыхатель гулянье закончил, сел и крепко задумался: Кощей повержен, Змей Горыныч своим огнём подавился ещё загодя, Баба-Яга от злодейства прямого отвратилась – один он, изувер, и остался. Прочие же – лешие, домовые да кикиморы – так, не ровня ему. Воля! Равных не стало! Соперников не! Однако ж отсюда Иван-Царевич мешать ему станет зло творить. Вот и сговорился сам с собой: за море-океан спровадился и там осел. Оттуда зло творил на зависть всем злодеям грядущих поколений. Из того града стольного всем миром править задумал. И в пору сию щёки надувает – только тужится.

Да вот ещё незадача: Кощей-то повержен был, а чтоб до конца, навсегда изжить, –  растоптать и сжечь останки его Иван-Царевич запамятовал. Недосуг – в затмении от любви думать-размышлять расхотел. Поэтому и сказкам по сей день место есть. Следующим молодцам добрым забота. А на джиннов завсегда одна управа – добро в мыслях и делах.

Конец