Рассвет над Красным Доном

В конце января, когда снег еще лежал плотным одеялом, а мороз сковывал реки, в Вешенскую подули южные ветра. Неожиданно, с какой-то неистовой силой, они принесли с собой дыхание ранней весны. Дон, еще недавно скованный льдом, начал робко вздыхать, предвещая скорое освобождение. Но эта природная оттепель не несла с собой покоя. Десять лет минуло с тех пор, как Октябрьская революция перевернула Россию, и теперь, когда белогвардейцы были повержены Красной Армией, коммунистическая власть утверждалась с железной рукой по всей Советской России.

В эти дни, когда весенний ветер шептал о переменах, в кабинетах ВЧК царила иная, куда более мрачная атмосфера. Товарищ Дзержинский, с его пронзительным взглядом и непоколебимой решимостью, отдал приказ. Приказ о чистках. О беспощадном искоренении всех, кто стоял на пути нового строя, всех, кто был неугоден. Тюрьмы уже не могли вместить всех, кого предписывалось "очистить". Поэтому приговор был один, неумолимый и окончательный – расстрел.

В Вешенскую, в этот тихий донской край, где еще недавно гремели бои, а теперь жизнь пыталась вернуться в мирное русло, отправились те, кто должен был привести в исполнение этот приказ. Их настоящие имена были засекречены, стерты из всех списков, заменены на простые, ничем не примечательные фамилии: Иванов, Дубинин, Крылов. Они были тенями, призванными вырвать из жизни тех, кого система считала врагами.

В списке, который они привезли с собой, значилось множество имен. И среди них, словно черная метка, выделялось одно – Григорий Мелехов. Человек, чья судьба была неразрывно связана с вихрем гражданской войны, чьи руки знали и плуг, и шашку. Человек, чья душа, казалось, была выкована в горниле испытаний.

Именно его арестовали первым. В тусклом свете керосиновой лампы, в холодной избе, где еще недавно пахло дымом и свежим хлебом, появились они – Иванов, Дубинин и Крылов. Без лишних слов, без объяснений. Григорий, еще не успевший до конца осознать происходящее, был выведен наружу. Его вели по заснеженной улице, где еще чувствовался запах талого снега и весенней сырости.

Его привели в здание, которое еще недавно служило сельсоветом, а теперь стало временным штабом чекистов. В одной из комнат, где воздух был пропитан запахом сырости и страха, его усадили на стул. Перед ним, за грубо сколоченным столом, сидел Иванов. Его лицо было непроницаемым, глаза – холодными, как зимнее небо.

"Григорий Мелехов," – произнес Иванов, его голос был ровным, лишенным всяких эмоций. – "Вы арестованы по подозрению в антисоветской деятельности."

Григорий молчал. Он смотрел на Иванова, пытаясь понять, что происходит. Десять лет прошло, и казалось, что все позади. Но прошлое, как оказалось, имело долгую память.

"Вы служили у белых," – продолжил Иванов, не отрывая взгляда от Григория. – "Вы участвовали в восстаниях против советской власти."

Григорий медленно кивнул. Он не отрицал своего прошлого. Он жил им, боролся в нем, страдал в нем. Но теперь, когда все закончилось, когда он пытался найти свое место в новой жизни, его прошлое вновь настигло его.

"Я не враг народу," – наконец произнес Григорий, его голос был хриплым, но твердым. – "Я просто жил, как мог. Я защищал свою землю, свою семью."

Иванов усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего веселого. "Защищал? Или боролся против? Это мы сейчас выясним."

Начался допрос. Вопросы сыпались один за другим, острые, как осколки льда. Они касались всего: его службы в армии, его связей, его мыслей. Григорий отвечал, стараясь быть честным, но понимая, что правда в этом месте имеет совсем иное значение. Он чувствовал, как холод проникает не только в тело, но и в душу. Весенний ветер за окном, казалось, насмехался над ним, принося с собой обещание жизни, которое ему, возможно, уже не суждено было увидеть.

Кабинет был прокурен до такой степени, что воздух казался густым и осязаемым. За столом, заваленным бумагами, сидел человек в гимнастерке, с усталым, но цепким взглядом. Напротив него, на жестком стуле, сидел Григорий Мелехов. Его лицо, изборожденное ветрами и невзгодами, было непроницаемо, глаза смотрели прямо, без вызова, но и без покорности.

— Григорий Мелехов, так зовут? — Голос следователя был ровным, без интонаций.

— Так и шо? — Григорий ответил коротко, не меняя позы.

Следователь откинулся на спинку стула, сцепив пальцы.

— Сражались то в царской армии, то затем за нас, за красных, то потом опять за белых. Почему же, то там, то там? Не угодны коммунисты показались?

Григорий усмехнулся, криво, одними губами.

— А шо зараз в вас угодного, чем вы полезнее тех прежних монархистов и белых?

Следователь наклонился вперед, его голос стал чуть громче, в нем появилась нотка назидания.

— Как чем? Мы принесли мир народам, землю вам крестьянам, освободили вас от поповского гнета, теперь все равны, нет холопов и их господ, нет гнета и анархии, коммунизм это благо, благо для всей планеты.

Григорий слушал, не перебивая, его взгляд скользил по лицу следователя, словно пытаясь прочесть что-то за словами. Когда тот закончил, Григорий медленно покачал головой.

— Перестаньте, и вы сами в это истинно верите?

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера следователя, который что-то помечал в бумагах. Он поднял глаза на Григория, и в его взгляде мелькнуло что-то, что Григорий не сразу смог определить – усталость, цинизм, или, быть может, отблеск той же безысходности, что и в его собственных глазах.

— Нет, конечно, — тихо произнес следователь. — В это мы не верим. Но если отступим, то завтра и нас расстреляют.

Вот и именно, весь ваш коммунизм это тирания, одни жиды правят на верхах, и под видом коммунизма России было заслано жидовское иго. Ленин ваш жид, Троцкий жид, Свердлов жид, Дзержинский наверное тоже жид, и сплошняком одни жиды, жид на жиде и жидом погоняет. Сами то не жиды?

Голос, хриплый и прокуренный, принадлежал Мелехову, старому казаку, чье лицо было изрезано морщинами, как карта пережитых битв и лишений. Он сидел, сгорбившись, на деревянной лавке в полутемной избе, напротив троих молодых людей в гимнастерках. Воздух был тяжелым от запаха махорки и невысказанных обид.

– Нет, мы двое русские, – ответил Крылов, высокий, худощавый парень с острым взглядом. Он кивнул на своего товарища, Петрова, который молча сидел рядом, теребя край своей гимнастерки. – А вот он…

Все взгляды обратились к третьему, Дубинину. Он был крепкого телосложения, с широкими плечами и упрямым подбородком. В его глазах читалась усталость, но и какая-то внутренняя сила.

– Полужид я, по матери, – спокойно ответил Дубинин, не отводя взгляда от Мелехова. – Полужид атеист, а не ортодоксальный сионист.

Мелехов усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы. Усмешка была горькой, полной презрения.

– Много приговоров, наверное, подписываете? – спросил он, и в его голосе прозвучала неприкрытая издевка.

Дубинин тяжело вздохнул. Он знал, что этот разговор не приведет ни к чему хорошему, но и уклониться от него не мог.

– И не перечесть, – начал он, и его голос стал глуше. – Тысячи, миллионы отправили на казнь те жиды, что нынче на верхах. Они приказывают, мы подтверждаем приказы, наши пехотинцы приводят в исполнение приказы.

Петров вздрогнул, но промолчал. Крылов же, напротив, подался вперед, и в его глазах загорелся странный огонек.

– Знаете, Мелехов, – сказал Крылов, и его голос стал тише, почти шепотом, но от этого не менее зловещим. – Эти жиды на верхах не бесконечно будут эти приказы отдавать. Завтра вот увидите, и их всех к стенке, всех до одного.

Он ухмыльнулся, и эта ухмылка была холодной, как лезвие ножа. В ней не было ни радости, ни злорадства, только предвкушение неизбежного. Мелехов смотрел на него, и в его глазах, до этого полных ненависти, мелькнуло что-то похожее на понимание, а может быть, и на страх. Он видел, что перед ним не просто исполнители, а люди, которые сами стали частью той машины, что перемалывала судьбы, и которые, возможно, уже предвидели и свою собственную участь в этой кровавой мясорубке. Тишина, наступившая после слов Крылова, была тяжелой и давящей, предвещая новые бури и новые жертвы.

Холодный, сырой воздух проникал сквозь щели бревенчатой стены, заставляя Мелехова ёжиться. Он сидел на земляном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в маленькое, затянутое паутиной оконце. За ним медленно, но верно, занимался рассвет. Небо на востоке уже окрасилось в нежно-розовые и оранжевые тона, предвещая новый день. День, который для него, Григория Мелехова, должен был стать последним.

Дверь скрипнула, и в камеру вошел конвоир. В руках он держал кисет с табаком и бумагу.

— Что ж, Мелехов, утром вас расстреляют, — произнес он глухим голосом, протягивая кисет. — Вот вам табачку для чубука.

Григорий взял кисет, его пальцы дрожали. Он не курил уже несколько дней, и запах махорки показался ему невыносимо притягательным.

— А знаете, — продолжил конвоир, присаживаясь на корточки напротив Мелехова, — а давайте уже запишем, что приговор приведен в исполнение.

Григорий поднял на него удивленный взгляд.

— Это как?

Конвоир усмехнулся, обнажив щербатые зубы.

— Вот так. Чешите, как закат из Вешенской, хоть куда чешите из Советской России, пока эти кровопийцы у власти. Если утром окажетесь в Вешенской, расстрел будет не только на бумаге, но и подлинный. Ближе к ночи отпустим из-под стражи, а в рапорте отпишемся: сбежал, подкупив часового.

Сердце Григория забилось сильнее. Надежда, казалось, уже давно покинувшая его, вдруг вспыхнула с новой силой.

— А с часовым что будет? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Будет записано то же: приговор приведен в исполнение. Или убыл по приговору, по-разному тут записи.

Конвоир встал, поправил ремень на гимнастерке.

— Ну что, Мелехов, согласны?

Григорий кивнул. Слова застряли у него в горле. Он не мог поверить в происходящее. Это был шанс, единственный шанс на спасение.

— Тогда готовьтесь, — сказал конвоир. — Как стемнеет, я приду за вами. И помните, ни слова никому.

Он вышел, оставив Григория наедине с его мыслями. Мелехов смотрел на рассвет, который теперь казался ему не предвестником смерти, а символом новой жизни. Он должен был выжить, должен был сбежать. Ради Аксиньи, ради детей, ради всего, что он потерял.

Ночь наступила быстро. Конвоир вернулся, как и обещал. Он вывел Григория из камеры, провел по темным коридорам и вывел на задний двор.

— Идите прямо, — прошептал он. — Не оглядывайтесь. И помните, Вешенская для вас теперь — приговор.

Григорий кивнул. Он побежал, не разбирая дороги, прочь от Вешенской, прочь от Советской России, прочь от всего, что принесло ему столько горя. Он бежал к свободе, за границу, за Дон.