Кавычки

КОМЕДИЯ В ЧЕТЫРЁХ ДЕЙСТВИЯХ


«Шёлково смеяться и масляно плакать», — Алексей Румянцев


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА


Наталий Герасимов (он же — Нева), мужчина лет сорока; стрижен коротко; манеры его весьма вульгарны, безобразны; на людей он смотрит исподлобья, прищурившись; голос его хрипит, словно горло его постоянно сжимается кем-то.

Оксана Орестовна Ингина (прим. — в фамилии ударение падает на последний слог), женщина лет шестидесяти, со светлыми волосами; в очках; одета не по летам в чёрную кожаную куртку и джинсы; на шее повязан серый шарф; при всей душевной простоте выглядит она изящно.

Ольга Елизаровна, её дочь; сотрудница полиции; девушка двадцати семи лет с русыми волосами; высокая, осанистая; носит тёмно-синий китель.

Виталий Владимирович Витьев (он же — Косой), приятель Герасимова; высокий лысый мужчина, лет шестидесяти, с соколиным носом и с маленькими хрустальными глазами; говорит он быстро, прикусывая нижнюю губу; когда он сердит, кажется, будто его глазки могут запросто выпрыгнуть; носит кожаную куртку.

Даниил Витальевич, его сын, мужчина лет тридцати, в белой рубашке и брюках; высокий, смуглый, кудрявый.
Василий Баженович Казиновский (он же — Василий Блаженович, Кайзер), заимодавец; высокий человек с пышной шевелюрой; взгляд его прост и добр; одежда — деловой костюм, тщательно выстиранный и выглаженный.

София Львовна Аксютина, танцовщица; смуглая курносая девушка с тёмными волосами и с тонкой талией; одета в полосатый свитер и джинсы, на голове красуется розовый берет.

Городские жители обоих полов.

Врачи.


Действие происходит в городе Зелёневске.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ


Явление первое


Река Осок на окраине города. Вдалеке, левее от лиц, виднеются панельные дома, откуда слышится городской шум, но здесь, у реки, царит спокойствие. По берегам раскинулись кучерявые дубы и тонкие берёзы. Герасимов и Витьев сидят на деревянном мостике, свесив ноги в воду. Рядом стоят их ботинки и две бутылки «Мирнинского» пива.

Герасимов. И всё же не понимаю я, как в людях находится вопиющая смелость пренебрегать человеком? Ведь, Косой, сам знаешь, как меня по жизни угнетали, как во мне ни малейшего достоинства не видели и всё пинали за оплошности. То не сделал — на по маковке! то сделал — на в грудь! Отчего же мне так не везло по жизни? Ты, вот, как думаешь?

Витьев. Дурак ты потому что! В тебе дурости больше, чем во всём Луване, вместе взятом! Даже если мы Зелёневск возьмём, из каждого жителя по крупице безмозглости вынем, перемешаем всё в одну кучу и сравним с твоей глупостью, то тебя в скудоумии не перебьём! Ты ещё в юности дурак дураком был! Ну, вспомни хоть, когда тебя за девку вызвали на стрелу? Ну, помнишь?

Герасимов (с приторной улыбкой). Ну, помню.

Витьев. Ты зачем поехал, спрашивается?

Герасимов. Её честь защитить.

Витьев. Так это не твоя девка была! Вы и не знались с нею вовсе, да и знаться не могли, а если бы знались, то она посовестилась бы иметь дело с таким ничтожеством как ты, Нева!

Герасимов (возмущённо). Эк завернул! Да я самым умным в деревне был! Весь Луван под моей хитростью ходил да постанывал! Ну, я зачем за девку биться-то поехал?

Витьев. Идиот потому что!

Герасимов. Ан нет, Косой, никакой я не идиот, я даже больше вашего смыслю. Меня вызвали на стрелу, потому что перепутали с её ухажёром; он прыг в кусты! а я поехал! Поехал я, брат ты мой тугодумный, с тем, чтобы показать себя! чтобы честь собственную за чужой счёт воздвигнуть!

Витьев. Её, что ль, хотел обольстить? Так она даже не приехала!

Герасимов. Нет, воробушек мой надалёкий, кулаки я в ход пустил не ради девушек, а чтобы показать, что стою чего-нибудь! И показал ведь: никто доселе по морде так не получал! Сколько слухов было-то, помнишь? «Герасимову глаз выбили!» Неужели ты не понимаешь, что я всякие унижения стерплю, если мне хоть грош казённый в карман нырнёт?

Витьев. Тьфу ты! И впрямь дурак! Понапрасну-то терпеть вздумал! Тебя бы с такими изречениями в театр — людей смешить, а не на складе горбатиться! Ты, кстати, получаешь-то прилично?

Герасимов (в исступлении). Прилично! Где приличным людям место, там о деньгах не заговаривают! Прилично! Ишь, Виталий Владимирович, шутишь! Это тебя, токаря, дублонами заваливают, а нам, простым людям, лишь в тюрьмах вянуть! Охота жить в тюрьмах, где дают нам чёрствый хлеб и кривой плуг!

Герасимов вскакивает и бродит по мостику, хрустя пальцами.

Пашите, милостисдарь, пашите — авось до пенсии допашитесь! Всё государство о пенсии толкует — то возраст подняли, то выплаты повысили! А нам-то что? Нам нет дела до вашей пенсии, нам она такая эфемерность, что мы не то что потрогать, мы её вообразить себе хорошенько не можем!

Витьев. Уж пенсия его не устроила! На здоровье грех жаловаться! Ты пока молод, Нева, а как будешь лысеть, как доживёшь до седьмого десятку, тогда и поговорим о пенсии!

Герасимов. Тебе-то, Витьев, сполагоря. Тебе уж мостик перейти — вот и пенсия. Куда уж мне! Мне надо мостик перейти, польку потанцевать, покрутиться на потеху, так и будет процент от пенсии; сто раз так сделаю — будет и пенсия!

Витьев. Ну, Нева, в голову я к тебе не залезу, жизни не научу.

Герасимов. Учить-то нечему! Я к Оксане-то Орестовне прибился, как птенчик под крылышко, и хожу теперь за ней, гляжу цыплёнком на курицу-несушку — авось снесёт золотое яичко!
Витьев. Приживальщик! Прицепился к женщине! Скажи хоть, кто такая?

Герасимов (с придыханием). Ей с тобой знаться не честь! Она такая снисходительная, такая добрая, так и полез бы к ней в ноги, колена бы расцеловал!.. Она меня, Косой, приняла без всяких раздумий, с такой простотой! А создана она-то для блеску! У ней на окошке — герань, у ней в шкафу — всё блузки с кантиками, всё свитерки… У меня за душой ни гроша нет, а она… Не ради денег она на людей смотрит, не для монеты одевается по моде, а всё с тем, чтобы дышать полной грудью! Экая в ней свобода!

Витьев (осклабившись). Девонька не хилая. Оксана, значит?

Герасимов прикрывает Витьеву рот ладонью.

Герасимов. Не поминай её имени всуе!

Витьев. Ну и ну! (Отмахивается и встаёт.) А я, ещё когда Дианку полюбил, знал, что Амур близорук! Такие чувства у тебя, Нева! Ты же раньше на шахте работал — вот и нашёл золото!

Герасимов (раздражённо). Не напоминай о шахте! Знаешь ведь, что на границе Зелёневска с Павловском шахта была, да бросили её, залило её Невой, и потерял я своё доходное место! Меня Песков потому Невой и величает! Тьфу ты чёрт!

Витьев. Без дурака и жизнь плоха; Песков потому и хохочет. Нечего сердиться: Серёжка не злой человек, он тебе с долгами помогал.

Герасимов. Помогал, да где-то застрял! Уж полгода ни копейки от него не получаю! Вот каково почтение к друзьям!

Витьев. Правильно он делает! На тебя не напасёшься!

Герасимов. Жестокие нравы в нашей стране, Косой, же-сто-ки-е! О себе только и думают! Никакого уважения на улице не встретишь, все на тебя глядят, словно ты с окровавленным топором идёшь и думаешь: кого бы ещё зарубить? Благородства в людях по пальцем пересчитать можно, это уж я знаю, уж выучил наизусть-то.

Витьев (надевая носки и ботинки). Пошёл я, Нева, к сыну. Тебе мозги не вправлю — так пойду ему по шапке дам. Ты сам помнишь, как он любит у меня маяться. У меня одна мечта — отучить его озорничать, отучить шастать где попало.

Герасимов. Да полноте! Он, наверное, всё с девушками!

Витьев. Да если бы! Он один околачивается по деревне!

Витьев махает Герасимову и уходит против течения Осока.


Явление второе


Герасимов. Повезло мне с Оксаной Орестовной! Неслыханно повезло! Она для меня теперь всё настоящее составляет. Зря я Витьеву о несчастьях говорить стал, потому что ещё сглазить мог ненароком. Нет, такую женщину мне терять нельзя, мне её смертельно опасно терять! Я ж без неё из ума выживу! Коль везение явилось, так пусть уж не уходит. А то тяжко будет проститься с удачей-то!.. Что ж я сижу? (Натягивает носки, подпрыгивая; затем присаживается и обувается.) Там, небось, заскучала без меня, ждёт моего возвращения. Приготовила, может, что-нибудь вкусное!.. А всё же недаром я пробивал свой путь к блаженству, недаром спину срывал на шахте и недаром руки выжимал на складе, потому что все эти мои неприятности разом обернулись в пользу, когда Оксана Орестовна появилась. Приютила, обогрела — словом, заботливая она женщина. Таких ныне днём с огнём не разыщешь! Но она, слышал я, во вдовстве тоскует и много лет без супруга живёт, значит не удастся мне с ней сблизиться. Жаль, конечно! Худо без женского внимания-то!

Герасимов допивает пиво и собирается уходить; останавливается, хватает бутылку, из которой пил Витьев, видит, что в ней осталось чуть-чуть пива и с наслаждением осушает её; затем убегает прочь от Осока.


Явление третье


Вход в подъезд панельного дома. Здешний дворик неказист — две искривившиеся лавочки, с облезшей краской, и две клумбы, расположенные за лавками. Герасимов наклоняется к клумбе и срывает синюю гортензию.

Герасимов. Оксане Орестовне подарю, порадую женщину… Ей одиноко, а она и благосклонна, и стержень имеет — так почему никто не украсил её цветами? Ну, многим ли её красота навредила, что судьба её вдовой сделала?

К Герасимову незаметно подкрадывается Казиновский.

Ах! Дайте мне все цветы мира, чтобы я подарил их одной, одной-единственной Оксане Орестовне!
Герасимов нюхает цветок, и Казиновский приобнимает Герасимова так, чтобы он не смог выскользнуть из объятий.

Казиновский. Блажен, кому любовь столько восторженных чувств приносит!
Герасимов (с опаской). Ах! Василий Блаженович! Прилетел, как коршун к добыче, ей-богу, прилетел!

Казиновский. Почему же я коршун, господин Герасимов? Я, напротив, нежный человек. Видите, как я рад встрече, как я Вас обнимаю? (Сжимает Герасимова руками.) Вы чувствуете?

Герасимов. Нежный человек! Скажешь тоже! Двенадцать вершков росту! Таких только в милиции встретишь!

Казиновский. То было лет тридцать назад, господин Герасимов, когда меня папка в детсад водил; сейчас в полиции таким не место. Такие сейчас ищут другие способы заработка и, надо сказать, весьма удачно находят. Сколько, помнится, Вы задолжали? Тысяч двадцать?

Герасимов (пытаясь вырваться из объятий). Двадцать! Хорошее дельце! Откуда шесть тысяч взялось?

Казиновский. Как же? В соответствии с законодательством Адиллии полагается начислить ежемесячный процент. Вы сколько изволили брать?
 
Герасимов. Будто не помнишь! Четырку взял на свою голову!

Казиновский. Прошёл год, господин Герасимов! В году, если вспомните, двенадцать месяцев; отсюда следует (в математике значок был, помните?), что Вы взяли у меня вышеупомянутую сумму под четыре процента. Вам необходимо заплатить двадцать тысяч семьсот двадцать рублей, но, осознавая тяжесть Вашего положения, я посчитал целесообразным списать семьсот двадцать рублей.

Герасимов. Ничего святого в тебе нет!

Герасимов вырывается из объятий Казиновского и спешит к двери. Он достаёт из кармана ключи и прикладывает их к панели домофона.

Казиновский. О-о-о! Квартирку заимели, господин Герасимов? А как давно? Позвольте полюбопытствовать, Вы на неё копили, и мои деньги Вам так подсобили?

Герасимов дёргает дверь и забегает в подъезд. Казиновский хватает дверь и кричит вслед Герасимову.

На каком этаже живёте? Ну куда Вы ринулись? Мы же с Вами теперь соседи, господин Герасимов! Сосед есть грязь: ступишь — не отмоешься!


Явление четвёртое


Болотный подъезд, где мигает тусклая лампа. Герасимов судорожно открывает дверь в квартиру, и его останавливает только что подбежавший Казиновский.

Казиновский. Стало быть, мы напротив живём! (Указывает на противоположную дверь.) Моя квартирка вот там, а Ваша тут. Прелестно, господин Герасимов!

Герасимов. Чего ты пристал, а? Иди, Василий, куда тебе надо, а меня оставь — выплачу я долг. Коли не выплачу, то я столько горьких слёз пролью, что ты бассейн открыть сможешь!

Ингина (за сценой). Нева, ты, что ль?

Герасимов (с подобострастной нежностью). Я, Оксана Орестовна! У меня… (Глядит на перетёртый в ладони цветок.) Гм! Это я, Оксана Орестовна!

Казиновский (понизив тон). Никак с супругой?

Герасимов (шёпотом). Уж к бедной женщине не лезь со своими долгами!

Казиновский (шёпотом). Во-первых, долги не мои, а Ваши. Во-вторых, Вы же знаете, что во мне давным-давно умер изверг. Это раньше можно было руки ломать в подворотне, а сейчас всё под личиной благоденствия совершается. Весь мир взят в кавычки! На этом нынче всё-превсё строится!

Герасимов. Уж верно сказано: всё теперь без чувств делается! (Оксане.) Ко мне товарищ пришёл, Оксана Орестовна, но он внутрь не зайдёт, он в подъезде поютится!

Ингина (за сценой). Да пусть заходит, милости просим!

Казиновский. Это я мигом! (Делает шаг в квартиру.) Целый год друга не видел — пришла пора прицепиться!

Герасимов (шёпотом). Уходите, Василий Блаженович! Тьфу ты! Василий Баженович! Василий Баженович, выйдите же вон!

Ингина (за сценой). У меня тут борщ остывает, Нева! Заходите!

Казиновский (смешливо). Со сметаной ли?

Герасимов (раздражённо). Шутник он! Нет, Василий Баженович, мы Вас не держим — коли надо, идите своей дорогой. Позже увидимся!

Казиновский. Прошу покорнейше простить верного слугу! Не зайду, но даю слово, что на днях увидимся! Свои люди — сочтёмся! Не хворайте, господин Герасимов!


Явление пятое


Квартира Ингиной, состоящая из трёх помещений — кухни, спальни и санузла. Герасимов заходит в квартиру и оказывается в коридоре, где стоит вешалка, над которой висит антресоль, и обшарпанный диван бирюзового цвета. Из кухни выходит Ингина в халате.

Ингина. Нева! Еда остынет!

Герасимов (улыбаясь). Спешу, Оксана Орестовна, порхаю к Вашим блюдам! Мне они, как тёплого воздуха глоток, как нектар, ласкающий губы! Вы, Оксана Орестовна… (Направляется на кухню, но останавливается, чтобы  снять ботинки.) Вы, говорю, Оксана Орестовна, не представляете, какое благодеяние совершили, пустив меня в свой очаг!

Ингина. Пустое!

Герасимов. Моя благодарность не пуста, Оксана Орестовна! Я Вам колени целовать буду, руки все поцелуями покрою за Ваши заслуги, за искреннюю доброту; если бы не Вы, то кто бы принял такое позорное существо? У меня ни имени громкого, ни опыта семейного не имеется; впрочем, Вы во мне разглядели то, чего никто ещё не видал. Это, Оксана Орестовна…

Ингина (смеясь). Хорош! Кушать иди!

Герасимов. Пойду, Оксана Орестовна, но прежде позвольте вопрос: где Ваша дочурка, где Оленька?

Ингина. Оленька моя вся в делах. (Вздыхает и опускается на диван.) У ней интриги, патрули, дела… Порядок она охраняет — о матушке совсем позабыла. Приходит, бывает, за полночь, ложится на этот самый диван и ни слова сказать не может. Я ей: «Оленька, поешь!» Она: «Маменька, я не голодна». А как тут не проголодаешься-то! Борозди всю столицу, в соседний Луван заезжай, разговаривай со всяким отребьем.

Герасимов. Работа такая — блюститель закона.

Ингина. Знаем мы такую профессию, Нева, и не понаслышке. Муж мой, Нева, погиб в девяносто восьмом на этой самой службе… Жив в моей памяти промозглый вечер, когда раздался звонок. Я подумала: от Елизарушки, но оказалось, что от него я уж ничего не услышу. (Плачет и закрывает лицо руками.) Свинец в левое подреберье, и погас человек!.. Вот какая презренная работа, Нева!

Герасимов. Другим служит, Оксана Орестовна.

Ингина. Она у меня с рождения другим служит. Никогда о себе не думала, гонялась за признанием учителей, потом — начальства… Мне с ней такую школу жизни пришлось пройти, такую, что тебе, Нева, даже в кошмарах не чудилось! Ой, сколько я на неё кричала, когда она заявление в полицию отнесла! Оленька мне сквозь зубы отвечала грубости, а сама вздрагивала всем телом: «За что ты, маменька, меня попрекаешь? За то, что я по папиным стопам пошла, за любовь к людям?»

Герасимов. Яблоко от яблоньки недалеко падает, благодетельница моя. Человеколюбия мало осталось на планете, и только Вы с Оленькой его подпитываете, чтобы совсем не задуло ветром. Холодно, коли костры гаснут.

Герасимов садится рядом с Ингиной, собирается её приобнять, но она вскакивает и утирает слёзы.

Ингина. Гм! Засиделась я с тобой, Нева! Всю картошку на борщ истратила, потому пойду я, спущусь, в «Март» схожу.

Герасимов (вынимая деньги из кармана). На меня сигареток купите.

Ингина (отмахиваясь от денег). Брось! Верно твой друг сказал: «Сочтёмся!»

Герасимов (шёпотом). С этим аспидом не сочтёшься! (Оксане.) Уж возьмите, Оксана Орестовна; я то знаю, как женщине тяжело деньги достаются.

Ингина. Ну, спасибо! (Берёт деньги и идёт в спальню; останавливается в дверях.) Кто таков твой друг-то?

Герасимов. Мой друг? Ах, мой друг! С пелёнок мы с ним знакомы; в детсад нас его папаша водил.

Ингина (в недоумении). Ужели с пелёнок? Голос молодой, вроде…

Герасимов. Это он два года не курит, Оксана Орестовна, а коли возьмётся за сигаретку, то у него голос похуже моего будет. (Улыбается с ужимкой.) Мой друг — человек честнейших правил, он назойливую муху не прихлопнет, во всякое положение войдёт. Казиновский — его фамилия, но я для шутливой краткости зову его Кайзером. Надеюсь, забежит к нам на днях.

Ингина. Я была бы рада.

Ингина уходит в спальню.


Явление шестое


Герасимов. Бедная, бедная Оксана Орестовна! Да и у самого за душой гроши! Мне бы поднатужиться, деньжат накопить да сделать ихнему семейству что-то приятное. Всё же не в гостинице, а у людей живу; могли бы не пустить, да согрели. Нет-нет-нет, кровь из носа нужно что-нибудь выдумать для Ингиных, прежде чем съехать! Ничего, ещё изобрету. Время-то есть — денег нет! Ещё Казиновский ухватился за мясо. Припало усердье к кредиторским делам! Двадцать тысяч долга, и самое неприятное: не отмахнёшься! Василий этот ужом на сковородке будет вертеться и деньги свои получит. От него и смерть не спасёт! (Поднимается с дивана, отряхивает куртки Ингиной.) Не ровён час, и впрямь в закоулке встретит с толпою. Хотя этот шкаф и без толпы синяков наставит! А если с толпою придёт, то я вообще костей не соберу! Ох, пилюля горька, а проглотить нужно… Ничего-ничего, не впервой! Я этих пилюль наглотался — все вкусы и побочные выучил!


Явление седьмое


Из комнаты выходит Ингина, в чёрной кожаной куртке, в светлых джинсах, с повязанным на шее серым шарфом и, по обыкновению, в очках.

Герасимов. Вы неотразимы!

Ингина (смущённо). Будет! Это всё мои вольности — в шестьдесят лет так щеголять.

Герасимов. Юным носы утираете, Оксана Орестовна. Оно похвально: нынче молодёжь требовательна, не жалует она стариков. (Теряется.) Не то чтобы Вы были стары… Нет! Напротив! Я просто к тому говорю, что молодёжи нынче подайте бриллиантов, билетов на острова, румяных кукол — главное, чтобы подороже стоило! А нам-то что? Нам такие излишества вредны. Накупит дурак курток, чулок и юбок для своей благоверной, всю зарплату ради туфель погубит; пожалуй, останется с голым торсом в мороз! Это мы, старшее поколение, любви ищем, к искусству стремимся, о пустяках не маракуем.

Ингина. Правда, Нева, обоюдоострая правда! Оленька моя носится, мечется из стороны в сторону — деньжат всё мало. (Вздыхает.) Мы же из детей не банкоматы растили, мы им счастья желали, но… околевать им суждено в токе жизни. Мёрзнут они без ласки, да начальству разве интересно, что у них душа надломлена?

Герасимов. Этому начальству, государству этому проклятому лишь бы на людях построиться! Возвели крепости, набережные, торговые центры — а нам-то что? Нам только госпошлину за документы платить, в церкви свечи покупать и щериться. Уж мы будто не знаем, для чего в стране всё делается! Деньги, брат, деньги! Деньги вершат правосудие, они управляют балом!

Ингина. Умерло человеческое.

Герасимов (схватив руку Ингиной). Восстановим, Оксана Орестовна! Мы нового человека сконструируем, лучше прежнего будет!

Ингина (задумчиво). Обиняки…

Герасимов. Новая эпоха грянет, Оксана Орестовна, коли мы сердца нараспашку и ноги врозь.

Ингина (в ужасе). Точно обиняки!

Герасимов. Да какие уж! Я, понимаете ли, это для воодушевления говорю. После предпенсионного жизнь только начинается, и конца ей тогда не видно. Понимаете, Оксана Орестовна, жизнь наша — вода в стакане, но стоит эту воду в море вылить — заживём!

Ингина (смеясь). Это на набережную надо!

Герасимов (злобно). Понастроили на наши налоги! Я для чего их?.. (Стыдится, жмётся.) Вы для чего их платите? Чтобы пляж в пешеходную зону превращали? Чтобы навалили камня, перемололи его и выложили кирпичики? Розовое дерево в центр посадили, и ходят по этой набережной люди так, будто деревьев никогда не видали! Лучше бы мне и Вам, Оксана Орестовна, хоть по копейке выплатили или к пенсии прибавку бы сделали, чем строили! Мэр говорит: «У меня спрашивают: зачем, зачем Зелёневск так стремительно развивается?.. Мне кажется, что не стоит откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня». Я, Оксана Орестовна, перефразировал бы: не откладывай на завтра то, что можно своровать сегодня! — так мыслят толстосумы-казнокрады!

Ингина. Но ведь и без великолепия нельзя.

Герасимов. Знаю, Оксана Орестовна, знаю! Вы сами одеваетесь изящно, но делаете это на свои средства; они же собирают с нас и одевают город благодаря нашим принудительным вложениям. Где справедливость, спрашивается, где демократия? А это никого не волнует, Оксана Орестовна: у нас здесь сектор тишины!

Ингина (вздохнув). Уж нам лишь молчать остаётся.

Герасимов. Конечно, народ-то под плинтусом, в пыли, как таракан, бегает! В парламенте триста с лишком депутатов и каждый хочет, чтобы было красиво: в итоге я отправлюсь в дурку! Милости просим в больницу, у нас здесь неподалёку! Депутат человеком числиться не может, потому что в нём от честности одни рожки да ножки остались. А мы, святые люди, сохнуть должны под сиянием ихнего золота.

Ингина. Ну, уж не совсем так, как ты говоришь. Есть же льготы, поддержка всякая.

Герасимов. Где? Я этих выгод не вижу, потрогать не могу! Оксана Орестовна, у нас в стране заботятся о семьях и о пенсионерах, а к остальным отношение плевое. Ну, что мне это государство дало? Армию, оборону! Ну, спасибо, что защитили, да мы разве просили ракеты против заморских разворачивать? Адиллийская армия тоже на наши пожитки кормится!

Ингина. Да, Нева, но, чувствую, будет час, когда нам самую малость повезёт.

Герасимов. Коль будет, так меня народ разбудит! А коли нет, так тащите меня на эшафот за мою правду; я противиться не стану!

Ингина пожимает плечами и сталкивается в дверях с Ольгой.


Явление восьмое


Герасимов кланяется, Ольга слегка кивает ему и Ингине, снимает тёмно-синий китель и вешает его. Затем она ложится на диван; Ингина подкладывает подушку под голову дочери.

Ингина (робко). Как дела, Оленька? Как самочувствие?

Ольга. Как обычно, маменька.

Герасимов. Чегой-то Вы усталая, Ольга Елизаровна? Никак трудности на службе?

Ольга. Случаются.

Ингина. Уж поменьше бы, милая, поменьше бы вам неприятностей.

Герасимов. Да-да, Оксана Орестовна, правильно Вы толкуете. (Садится на диван.) Ольга Елизаровна, день-то без невзгод прошёл?

Ольга (зевая). Так, одни только дебоширы.

Ингина. Ты поела бы, доченька.

Ольга. Не голодна, маменька; в столовой перекусила.

Герасимов. Война войною, а обед, как говорится, по расписанию! Ну, Ольга Елизаровна, вижу, Вы утомлены. Поспите, Ольга Елизаровна, расслабьтесь.

Ингина. Выкинь мысли о службе! О лейтенантах да генералах реже думай: не ровён час, замучают!

Ольга. Я, маменька, и не думаю. (Отворачивается к стене.) Мне до этих ребят дела нет.

Герасимов. А вот и здорово! Нечего голову забивать пустяками всяческими, лучше о семье, о маме подумайте! Карьера никуда не канет, а маменьке скучно, коли Вы пропадаете, Ольга Елизаровна.

Ольга. Кто же, простите, маменьку, пенсионерку, обеспечит? Вы, что ли? Вы, человек, которого маменька — извините, не знаю зачем — пустила к очагу и у которого, как Вы изволили выражаться в день нашего знакомства, хрен да душа? Ох, Герасимов, беда нам с Вашим сожительством — от Вас, прошу заметить, одни расходы. Денег Вы в семью практически не приносите, и держать Вас, в сущности, незачем.

Ингина (сердито). Ольга!

Герасимов (поднявшись с дивана). Не заступайтесь за меня, Оксана Орестовна. Каждый человек же равно свинья — из него, как из скота, польза должна извлекаться. Коли нет прибыли, значит и сути существования нет. (Подходит к двери.) Вы, Ольга Елизаровна, верно подметили, что я убытки приношу; да разве казнят человека за это?

Ольга (с безразличием). Я вовсе не намеревалась Вас обидеть, но меня, однако же, волнует вопрос: куда Вы, гражданин Герасимов, тратите все свои деньги, например, свою зарплату? Помнится, Вы говорили, что семьи у Вас нет и что имя и фамилия Ваши выдуманы были с тем только, чтобы паспорт оформить. Так, спрашивается, не беглый ли Вы преступник?

Ингина (с опаской). Оленька!

Герасимов. Уж коли бандит я какой, так задержите меня и велите высечь!

Ольга. Давайте раз и навсегда проясним о Ваших тратах. На что Вы расходуете деньги? Скажете?

Герасимов морщится и сжимает кулаки.

Герасимов. Не могу!

Ольга. Отчего же?

Герасимов. Не могу, вот и всё!

Ольга. Неужто на запретное?

Герасимов. Об этом стыдно говорить!

Ингина (встревоженно). На здоровье ли?

Герасимов (заткнув уши). Не могу! Не могу сказать!

Ингина. Мы не осудим!

Ольга. Так сложно, что ли?

Герасимов. Не могу! Ну, стыдно порядочному человеку так бездумно тратиться!

Ольга. Отчего же тратитесь, если стыдно?

Герасимов. А не могу не тратиться! В руках не могу себя держать!

Ольга (насмешливо). Не можете?

Герасимов. Не могу!

Герасимов выходит из квартиры, махнув рукой, Ольга издаёт глумливый смешок, Ингина пожимает плечами.


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ


Явление первое


Ночь. Осок сонно журчит, и птицы иногда свищут в кронах дубов и берёз; но чаще здесь слышится убаюкивающий шелест листвы. На мостике стоит Герасимов (на нём — тёмно-зелёная ветровка) с двумя бутылками пива в руках. Ничего в нём не переменилось, разве что движения ныне охвачены трепетом.

Герасимов. Тоскливо ожиданье! Стоишь полчаса сряду, глядишь то в деревню, то в город, от холода облокачиваешься на парапет, и в сон клонит так, что вот-вот в речку свалишься! Слева — городские огни, а справа, вдалеке, дым из трубы клубится… Тепло сейчас в домике-то, хорошо! А утром выйдешь в чистое поле, нарвёшь цветов, поставишь в вазу на кухне, позавтракаешь да пойдёшь в огород. В квартирке тоже неплохо: сидишь у телевизора, новости поганые смотришь… Одному мне, дураку, некуда податься, негде мне ночевать с приятельницей-то. Не приведёшь же её к Оксане Орестовне — часом обидишь! (Подёргивается от холода.) Эх, Сонюшка, где ж тебя, красну девицу мою, носит?


Явление второе


Из-за кустов появляется Витьев. Герасимов щурится.

Герасимов. Сонюшка! Ангел мой, сойди с небес! Вспорхни с цветка, лети ко мне в руки, прелестная бабочка! Сонюшка моя, столько жду!..

Витьев. Какая я тебе Сонюшка! Нева, не пойму, ты?

Герасимов (оторопев). К несчастью!

Витьев подходит к Герасимову и отнимает у него бутылку.

Витьев. Уважил!

Герасимов (раздражённо). Уж и ты кстати.

Витьев. Я, Нева, говорил тебе, какой у меня прохвост живёт? Прыть — и нет! Ну, Данька, догоню и всю дурь из тебя ремешком-то выбью! Представь, Нева, тридцать лет человеку, а его в леса ночью тянет; ну, кто если не идиот? (Осматривает Герасимова.) А ты чего стоишь?

Герасимов. Пивка попить вышел.

Витьев. Славно придумано! (Делает глоток.) У самого горло пересохло от беготни. Третий день из дому срывается! Говорит, мол, замучил я его! Экая важная птица: уж на подзатыльник обиделся.

Герасимов. Ну, я препятствовать поискам не желаю…

Витьев. Давай постоим, Нева! Эко ведь горе у меня в роду! Коли дочь глупа, так она красой прикрывается — чулочки там натянет, помадой помажется. Коли же сын дурак, так уж о стену бейся, а не исправишь. Поговорка есть, слушай! У меня было два сына: один — умный, другой — футболист. Так вот мой Данька с детства только к воротам и к мечу тянулся. А вот как суровы потехи-то! В детстве мечи пинал, во взрослой — значит, баклуши? Он мне с юных лет плешь проел: футболом заниматься хочу! Я ему сказал, причём по делу, что спорт — это навоз, сегодня нет, а завтра — воз! Сказал, что дело нужно надёжное выбирать, чтобы доходу было хоть копейка, да постоянно копейка. Он послушал, а теперь куражиться стал: ты мне, папаша, жизнь загубил!

Герасимов (поглядывая по сторонам). Ну, мне такое незнакомо, Косой. Лишь бы Сонюшка пришла!

Витьев. Сонюшка? Что за девка-то? Та, которая приютила?

Герасимов. Ещё друг называется! Та — Оксана Орестовна, а эта… Эту Сонюшкою звать хочется, с этой себя ребёнком ощущаешь!

Витьев (потирая бутылку). Пошалить с ней можно?

Герасимов. Моя подруга тебе не чета! Иди сына ищи!

Витьев. Да куда он денется, Господи! Утопится он, что ли? Нет, в нём духу маловато. Ты мне о Сонюшке своей в подробностях расскажи.

Герасимов (улыбаясь). Ну, что рассказывать! У ней личико загорелое, носик маленький, а глазки такие вострые, такие проницательные, что аж в дрожь бросает!

Витьев. Кобелю хвостиком помахать хочется!

Герасимов. Эх! Не знаешь ты любви! У меня душа, понимаешь, ненасытная, всё она страждет по нежности-то. Уж во мне любовь не черствеет, во мне всё от рассудка и сердца делается.

Витьев. Одно другому не противоречит. Кобель — он и в платье кобель! Натура у тебя, Нева, жадная до страстей; уж мы помним и стрелу, и прочие твои казусы. (Насмешливо журит пальцем.) Ой, до добра тебя не доведут твои потуги Ловеласа!

Герасимов (выкатив грудь колесом). Во мне жива природа! Я всяким рад: и званым, и незваным, и нищим, и предприимчивым. Одно мне чуждо — изобилие мандатско-депутатское! Уж я и в бедности готов любить!

Витьев. Знаем мы, где такие романтики начинали и где кончали. (Указывает пальцем на Осок.) Вот куда ведёт мечта-то! В бочаг она тащит всеми клешнями, и уж не откупишься своею преданностью! Даня мой — дурак, и ты к нему в поборники встал. Поглядим мы, как рассмеётся мир, на вас обоих глядючи!

Герасимов. Завистник!

Витьев. Я? (Ставит бутылку на мостик.) Я правду-матку рублю! Ты ухватился за оксанину юбку, теперь ещё и сонину голову на дно тянешь. Погубишь обеих!

Герасимов. Да мы друг другу спасительную службу служим! Оксане Орестовне, чай, одиноко было до меня, а Сонюшке грустно без дорогой оправы!

Витьев (в недоумении). Ты, что ль, дороговизну ей даришь?

Герасимов. Такой я бестолковый любовник, что деньги занимаю на её шелка, беретики и платья! Она меня за то сегодня так отблагодарит, что тебе с Дианкой, царствие небесное, и не снилось!

Витьев. Ишь, союз мёртвых купидонов!

Герасимов. Мы зато без масок гуляем, не прикрываясь обёртками денежными!

Витьев. Зарплата, Нева, зарплата нынче в ходу, а не экспансивности ваши!

Герасимов. Поди вон!

Витьев. Попомнишь!

Витьев уходит против течения Осока, и Герасимов бросает пустую бутылку ему вслед.


Явление третье


Герасимов. Дураков полон свет! (Всматривается в сторону города.) Кажется, она!

Появляется Аксютина, в полосатом свитере, в джинсах и с розовым беретом на голове.

Сонюшка, золотце моё! (Целует ей руку.) Божечки! Удостоила своим вниманием!

Аксютина (улыбаясь). С кем это Вы ссорились, Наталий?

Герасимов. Был тут один, да что он нам? Сонюшка, ты пришла — какая благодать! Тебя как заприметил, чуть и не рванул навстречу!

Аксютина (глядя на бутылку пива). Это мне?

Герасимов. Вам!.. Нам!.. А впрочем, пейте полностью!

Аксютина. Уж я не охотница.

Герасимов (всплёскивая руками). Отдохнуть-то можно!

Аксютина. Я как-то больше просекко в последнее время…

Герасимов. Ван момент (прим. — (англ.) один момент)!  Исполню!

Герасимов собирается бежать в город, в магазин, но Аксютина останавливает его, схватив горлышко бутылки, и вынимает её из рук Герасимова.

Аксютина. Не стоит! Вы и без того столько для меня делаете, Наталий, что мне даже совестно становится. Эти летние платья, эти рубашки в клеточку, эти сапожки — всё дорогое, а Вы… (Бросается на шею Герасимова.) Я Вас так люблю!

Герасимов (обнимая Аксютину). Что я бедняк какой-то, что ли? У меня работа кропотливая, но высокооплачиваемая.

Аксютина (отпуская Герасимова). Позвольте, Вы никогда не говорили о своей работе. (Кокетливо прикусывает палец.) Может, расскажете скромной танцовщице?

Герасимов. Шахтой руковожу, милая Сонюшка!

Аксютина. Ах, мой Гефест! (Протягивает бутылку.) Не откроете ли?

Герасимов достаёт из кармана зажигалку и срывает крышку.

Кудесник! Мой Гефест!

Герасимов. Пустяки! Курение способствует питью! Сонюшка, как жизнь молодая?

Аксютина. Неважно, Наталий. Частенько мыслишки в голову лезут о моей роли в этом мире, о том, что я людям сделала.

Герасимов. Отчего же ты не знаешь? Ты радость людям даришь, груди разрываешь им и массаж сердца делаешь! Твой танец доставил мне такое удовольствие, какого я дотоле не чувствовал. Я с тобою ощущаю себя… человеком, Сонюшка.

Аксютина. Понимаю, Наталий, но… (Облокачивается на парапет; пьёт пиво, задумчиво глядя вдаль.) Кризис у меня душевный… Я вся такая противоречивая; во мне серьёзность с дурачеством дружит. Вечно меня пошутить тянет.

Герасимов. Так шути со мною, золотце!

Аксютина. А мне сейчас чужд смех: иных чувств хочу! (Поворачивается к Герасимову.) Вы любите стихи?
Герасимов. Разумеется, ангел мой! Кое-что помню, могу прочесть, коль желаете.

Аксютина. Умоляю, читайте!

Герасимов. Ну, была не была! Память, не подведи! (Читает с глубоким чувством и с расстановкой.)
Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава богу,
У нас немудрено блеснуть.
Идет направо — песнь заводит,
Налево — сказку говорит.
Там чудеса: там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит…

Аксютина хохочет.

Что такое?

Аксютина (смеясь). Вы «Онегина» с «Русланом и Людмилой» перепутали!

Герасимов (сконфуженно). Гм! Пожалуй!.. Это я похвастаться хотел знанием обоих стихов.

Аксютина. Только это не стихи; это роман в стихах и поэма.

Герасимов. Ты молода, ты поучёней меня будешь! (Глядит на небо.) Какая ночь, какие звёзды! Сонюшка, ты любишь звёздную карту рассматривать? Я, вот, обожаю, сидя на балконе, направить свой взор на небо. И печаль, и восторг мою душу терзают. Не тирань, говорю, небо, моё сердечко; натерпелось оно, говорю, от людей, вдоволь натерпелось, и не дай Бог, натерпится ещё!

Аксютина. А вот мне порой кажется, что это люди от меня натерпелись, что это я всем гублю жизни.

Герасимов подходит к Аксютиной сзади и обнимает её за талию.

Герасимов. Ты невинная душа, Сонюшка! Не мучай себя мыслями, живи по совести, и будет тебе счастье.

Герасимов засовывает руки под свитер и гладит талию Аксютиной.

В тебе юность кипит, а ты её думой сдерживаешь. Думать разрушительно — нужно делать.

Герасимов следует выше по талии; Аксютина порывается и роняет бутылку в воду.

Аксютина (кокетливо). Наталий! Не здесь же баловаться! Пойдёмте к Вам!

Герасимов (растерявшись). На природе-то полезнее, чем в стенах! Врачи говорят, что свежий воздух чувства питает.

Аксютина (покусывая свои пряди). Нетушки, Наталий, пойдёмте к Вам.

Герасимов. Да полноте! (Хватает Аксютину за руку.)
Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.

Не пущу, Сонюшка! Будь со мной, дитя моё, ангел мой ненаглядный!

Аксютина (жалобно). Пустите!

Герасимов. Какие у тебя тонкие ручки, какие стройные ножки! Ну, не уходи, Сонюшка! Я грезил о тебе весь день!

Аксютина (с принуждённой улыбкой). Мечтайте и в другой! Пустите же! Мне пора, меня ждут!

Герасимов. А я тебя сколько ждал, солнышко? Уж теперь не отпущу! Сколько я вокруг тебя вертелся с роскошными вещами — теперь и мне поиграться хочется!

Аксютина. Вы что же?.. (Изумлённо раскрывает рот.) Мелочный человек!

Герасимов. Дай мне любовь, Сонюшка, и я куплю тебе просекко!

Аксютина кусает руку Герасимова и убегает.


Явление четвёртое


Герасимов (с досадой). Экая юркая! Померкла в фонарях, как звёздочка на небе! Ночью бы к ней прийти и весь гардероб вынести, чтобы неповадно было!

В Герасимова врезается Даниил.

Ба! Ты откудова, беглец?

Даниил. Дядюшка, не выдавайте меня! За мною батька третий день гоняется, потому что из дома ухожу в полночь! Мне в его доме дышится тяжело, дядюшка, едва вдохнуть могу, а он ещё и бегать заставляет своим преследованием.

Герасимов. Ты скажи, куда ты бегаешь всё время?

Даниил. Куда подальше от его упрёков, дядюшка! Он мне жизнь перерезал, раскромсал всё сущее и смешал с укорами! Вам бы понравилось, кабы в Вас камни бросали, причём и словесные, и настоящие? Вот и мне унизительно жить с таким человеком!

Герасимов. Разве тебе удирать нравится?

Даниил. Что прикажете! Уж побег — верный способ, да только мне житья нигде нет, потому приходится в догонялки с ним играть. Между прочим, дом-то, где мы живём, на меня оформлен! Выкинул бы, но не могу — отец всё-таки!

Герасимов. Лебезишь перед ним, балбес!

Даниил. Ничего подобного! Мне больше молчать приходиться, чем угождать, хотя, признаюсь, раньше я пробовал. Поутру, бывало, налью ему чаю и несу кружку в постель, а он кричит: «Я что для тебя инвалидом значусь?! Я войну прошёл, я в людей стрелял, а мне чаёк в постель несут! Эка вести!»

Герасимов. Не разбираешься ты в подходах. Вот я, коли пресмыкаюсь, так к каждому свой способ разрабатываю: кого-то слушать надо, кому-то — басни рассказывать, другим — стихи читать. (Вздыхает.) У меня, правда, осечки случаются.

Даниил. Как же без них! Меня самого мысль о побеге страшила, да понял я, что нечего делать там, где тупость кругом! (Озирается по сторонам и шепчет Герасимову на ухо.) Он меня размозжить грозится из-за того, что я, по его мнению, ничем полезным не занимаюсь.

Герасимов. Конечно, на вольных хлебах живёшь и радуешься!

Даниил. Не могу я по профессии-то! На строителя выучился, проработал лет восемь и свалился с крыши! Строго-настрого запретили мне тяжести поднимать, вот и таскаюсь по забегаловкам с сумкой.

Герасимов. Косой мне сказывал, мол, ты ворожишь еженощно.

Даниил. Как тут не ворожить-то! Надежда с картами умирает в последнюю очередь, потому мне остаётся лишь тасовать, думая о прошлом.

Герасимов (строго). Раны бередишь! (Вздыхает.) Где отец твой?

Даниил. За мною гнался! Пока бежал, я все молитвы, какие знаю и не знаю, вспомнил! Я перепрыгнул через ручеёк-то, а папаша запнулся и уткнулся носом в землю. (Хохочет.) Ой, сколько криков было! И смех, и грех!

Герасимов. Вот оно, почтение к старичкам-то!

Даниил. Помилуйте! Кому ж приятно издевательства терпеть?

Герасимов. А я бы всё стерпел, коли выгода в этом была бы.

Даниил вглядывается в темноту и замечает Витьева.

Даниил. Не выдавайте меня!

Даниил прячется в кустах.


Явление пятое


Витьев подбегает к Герасимову, тяжело дыша.

Витьев (с одышкой). Мой глист не пробегал?

Герасимов. Уж я бы заметил. А ты что, гоняешься за ним? Не надоело тебе шастать по лесу ночью-то?

Витьев (злобно). А тебе в меня бутылками кидаться, а? Ты со мною не шути: юмора твоего я на дух не переношу.

Герасимов. Полно злиться! Ты скажи, что с сыном-то?

Витьев. Пошлое дело! Воротился я домой после нашего разговора и вижу: паразит макарошки подъедает, пачку сушек открыл и всё щёки набивает. Ты, говорю, обезумел, решил батьку без провизии оставить? Экой он дармоед! У нас на фронте, когда с раскосыми боролись, такие случаи происходили, что его бы в них за такое поведение не то чтобы избили, а застрелили бы вовсе!

Герасимов. Ну, мы с вами не фронте.

Витьев. Порядок должен какой-то быть, Нева! Много ли семейств существуют без порядка-то? То-то же, Нева! Где это видано, чтобы сын жил за родительский счёт? Хорошо, пока батька на заводе трудится, а когда пенсия стукнет, что Данька сделает? От налогов в лес убежит?

Герасимов. Я бы так и сделал!

Витьев. Наивный! Можешь спрятаться, да всё равно найдут! От обязанностей никуда не денешься, хоть под лёд залезешь. Денежка всегда пригодится, а он привык ездить или на кассах стоять, и ничего больше не требуется от него. Видите ли, работаю! Какая ж это работа по минимуму? Так, ничтожность женского рода, гнилой фрукт, падаль, на которой долго не просидишь!

Герасимов. Научи его жить-то по-своему!

Витьев. Пробовал, да бестолку! Таких твердолобых даже на заводах не жалуют; куда уж им вершины!

Герасимов (с досадой). Много нынче паразитов развелось. Меня, вот, одна из них давеча ударила ниже пояса. Я её спугнул своею страстью и вынужден теперь горевать.

Витьев. Нашёл из-за чего слёзы лить! К подобным мужчинам девушки как украшения идут, да мы без них хороши. У меня за пять лет вдовства жизнь в насыщенный рай превратилась, зацвела она сочными плодами, которые я вкушаю с веток… Мне бы только сынишку пожурить!

Из кустов раздаётся шорох (Даниил хотел было ринуться наутёк).

Ба! Слышал?

Герасимов (взяв Витьева под руку). Это белки с жабами прыгают! Сиди уж! Сиди, говорю, и не шевелись, Витьев!

Витьев (растерявшись). А точно ль белка?

Витьев оборачивается и собирается идти к кустам.

Герасимов. Точно. (Дёргает Витьева.) Полно назад смотреть, пойдём к будущему!

Витьев. Может, не белка вовсе?

Герасимов. Мне, кажется, слепоту в диагноз не ставили. Я, Косой, знаю, как белка выглядит, ни с кем не спутаю; хвостик у ней рыженький, такой пушистый. Тут, если ты помнишь, семья белок ходила: папа-белка, мама-белка и сынок-бельчонок; мы их своею руганью возмутили, вот они полезли с деревьев в кусты.

Витьев. Какие белки! (Выдёргивает руку.) У тебя у самого, похоже, белка!

Герасимов. Я сегодня ни капли в рот не взял! Я, между прочим, тебе даже за бутылку не предъявил, хотя в претензии нахожусь.

Витьев. А! Так тебе за пиво обидно? Уж извини! Я думал: ты меня побаловать решил, а ты, оказывается, себе двойку припас! Называется, Оксана Орестовна приютила, и распахнулись у Наталия крылышки!

Герасимов. Не называй её имени понапрасну! Оксаночка здесь ни при чём.

Витьев (закатив рукава). Ах ты! Негодяй! За бутылку вздумал взимать! С тобой держи карман, Нева!

Герасимов (в испуге). Косой! Ты… ты чего вспылил, дружище? Не надо мне никаких бутылок и деньги мне не нужны!

Витьев. А нечего мне про белок врать! Говори, видел ты Даню или нет?

Герасимов. Нет? То есть… нет, Виталий Владимирович, не видел!

Витьев. Ну, готовься!

Витьев замахивается, Герасимов закрывает лицо руками. Витьев не наносит удар, и немая сцена длится несколько секунд; Герасимов открывает глаза.

Герасимов. Чего не бьёшь, бык разъярённый?

Витьев. Говори, собачий сын, пока кулак в морду не прилетел!

Герасимов. Нет уж!

Витьев. Ах ты! Ну, коли скажешь, так получишь от меня подарочек. Пятьсот рублей устроит?

Герасимов смеётся, схватившись за живот.

Что с тобой?

Герасимов. Купил так купил! Прости, брат! (Утирает слёзы.) В кустах он!

Даниил (высунувшись из кустов). Удружил, Иуда!


Явление шестое


Герасимов посвистывает, Витьев сжимает кулаки и скалится, Даниил обиженно вздыхает; он выпрыгивает из кустов, но спотыкается.

Витьев. Отрадно видеть! (Поёт.)
Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая!
Здравствуй, моя Мурка, и прощай!

Даниил (со злобой). Приятно познакомиться, папаша! (Герасимову.) Вы, дядюшка, сознаёте, что учинили?

Герасимов. Говорил же, что за любой улов зацеплюсь! Не обессудь! Я ж тебя не в полицию, а отцу сдал.

Даниил. Да мне это одно и то же!

Витьев. Ты отца с погонами сравнил? А, чучело?

Даниил (встав на ноги). Губитель! Душегуб, с детства меня унижающий!

Витьев. Для твоего же блага! Ну ты у меня попляшешь теперь, Данька, ой-ой, держись!

Витьев подскакивает к Даниилу и ударяет его в живот.

Даниил (сквозь зубы). Вы сознаёте, дядюшка, какой грех Вы совершили!

Витьев толкает Даниила; он падает навзничь и хватается за голову.

Гореть Вам в пламени неутолимом за Вашу услугу!

Герасимов. У меня и без того забот хватает! (Вздыхает.) Коли бабочка улетела, так, может, пчёлочку поймать нужно? Оно, конечно, тяжелее, да я ведь не из робких!

Витьев. Ой да, Нева! Нешто;! Молодец! (Поёт.)
Ты зашухерила всю нашу малину,
А теперь маслину получай!

Витьев вцепляется в горло Даниила; Герасимов стоит в раздумьи.


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ


Явление первое


Вход в подъезд панельного дома. День стоит знойный, и поминутно Герасимов, сидящий на лавочке, потирает покрытый испариной лоб. Его глаза прищурены пуще обычного — от усталости. В его движениях чувствуется болезненная сонливость, да и всё в нём как бы выкорчевано и перевёрнуто.

Герасимов. Лишь бы Ольгу задержали на работе, лишь бы не возникла здесь со своими нареканиями! А впрочем, это мелочи! Пробегаю в памяти минувшую ночь и поражаюсь той дерзости, какую я допустил в обращении с Соней. Что на меня напало в тот час, что за инстинкт животный мною руководил? Худо дело: Сонюшка после этого вряд ли захочет со мною водиться, хотя я в ней души не чаял и дарил всё, что пожелает, баловал её этими фестончиками… Кто же знал, что девушки такой шустрости не терпят! Во мне кровь беспокойная, у меня одно чувство над всеми так преобладать может, что остальные погаснут, растворятся до пустоты — и были таковы!


Явление второе


Дверь подъезда открывается, и оттуда выходит Аксютина. Герасимов вскакивает и падает ей в ноги.

Герасимов. Сонюшка, не обессудьте! Помилуйте! Смойте вчерашнее!

Из подъезда выходит Казиновский.

Казиновский. Блажен тот, у кого любовь вызывает такие неоднозначные переживания и в ком жива способность цепляться за эти тревоги. Мне, сколь можете судить, подобное чуждо: моё сердце не разрывается на куски, даже когда мой план, моё дитя, над которым я корпел ночами, рассыпается в прах; меня не заботят мои проигрыши — коих, кстати говоря, по пальцем пересчитать можно; во мне всякое возбуждение мертво. Знаете ли, господин Герасимов, трудно отыскать более расчётливого, более рационального человека, чем я. В то же время никто не обнаружит человека, способного ощущать столько эмоций, сколько ощутили Вы за последний день. Уж о прошлом и говорить не приходится.

Аксютина. Позволь, Вася, перебить тебя. Вы, Наталий, своей наивностью оказали нам немыслимую службу. Мне, признаюсь, несколько совестно заявлять Вам, что Вы брали кредиты у Василия для обеспечения его любовницы, простодушно полагая, будто я отдана Вам.

Казиновский. Я Вас давно приметил, господин Герасимов! Представьте, Вы взяли у меня четырнадцать тысяч и должны вернуть двадцать, но те четырнадцать тысяч, которые Вы весьма благородно вручили Соне, в конце концов оказались у меня в кармане.

Герасимов (грозно). Вы что же… меня надули?! (Встаёт на ноги.) Хитрецы проклятые! Я в полицию пожалуюсь!

Аксютина. А вот и нет!

Аксютина закатывает рукав и показывает багровый след на запястье, оставленный Герасимовым.

Казиновский. У нас есть вопрос: что если заявить в полицию о домогательстве, которое учинил господин Герасимов в отношении Софии Львовны у реки Осок, будучи страшно хмелён? Как бы Вы на него ответили?

Герасимов. Я перед тобой ответ держать не собираюсь, Кайзер!

Казиновский. Кайзер? Это даже лестно…

Герасимов. Кто вам поверит? Полтора рядового?

Аксютина. Уж вряд ли у сорокалетнего мужика найдутся защитники, если речь пойдёт о хрупкой девушке. (Улыбается.) Угодно ли услышать наши условия?

Герасимов. Чёрта лысого вы от меня получите! Во! (Показывает шиш.) Никаких наград за злодеяния! Коли мне нельзя с жалобой идти, то и Вы не пойдёте!

Аксютина. Почему же, Наталий? Представьте, мы напишем заявление хоть сегодня, ещё доказательство в виде следа приложим и со всеми ирритациями расскажем о содеянном Вами преступлении. Вы побежите в участок, но уже после, и никто Вашим словам не поверит — не оправдываетесь ли Вы?

Герасимов. Это коли ваша шайка-банда первой придёт; а если я опережу вас?

Казиновский (хватает Герасимова за руку). Сомневаюсь, друг сердечный!

Герасимов (в отчаянии). Окружили демоны!

Казиновский. Дело поправимо, господин Герасимов: просто-напросто вручите нам сто тысяч капитала. Мне страх как хочется тир на набережной открыть, но, право, с деньгами ныне такая сложность.

Герасимов (освободив руку). Сто тысяч! Дарю и радуюсь! Инвестор я вам, что ли? Хорошее дельце!

Казиновский. Подумайте! Вы же половину можете отдать сейчас, а с другой половиной разберётесь потом!

Герасимов. Ты мне не товарищ, Василий Блаженович!

Казиновский. Как скажете! Сонечка, поторопись!

Аксютина убегает, смеясь, Герасимов хочет броситься вдогонку, но его удерживает Казиновский.

Только волю дай! Смешно, герр Герасимов!

Герасимов. Не надо заявлений! Будут тебе деньги, Кайзер, будут!

Казиновский. Мой желторотый птенчик! Экую кормушку Вы построили! (Толкает Герасимова на лавку.) Сонечка!

Казиновский убегает.


Явление третье


Герасимов заходит в квартиру, его встречает Ингина.

Ингина. Здравствуй, Нева! Чего ты наутро выскочил?

Герасимов. Я во дворе сидел, размышлял. (Задумывается.) Спасибо хотел Вам сказать, Оксана Орестовна!

Ингина. Пустяки! Ты, Нева, скажи на милость, не сильно ли тебя Оленька оскорбила вчерашними замечаниями?

Герасимов. Не берите в голову, дорогая моя, не берите! Ваша дочурка по делу меня упрекала, по самому настоящему делу. Я ведь тунеядец, Оксана Орестовна: рабочие дни прогуливаю и семейство объедаю. Каково ко мне должно быть отношение? Уж коли меня в добросовестную семью приняли, то мне помалкивать должно и выслушивать какие угодно порицания. На меня по-хорошему бы всех собак спустить за мою детскую подлость… Нет-нет, верно Ваша Оленька всё сказала!

Ингина. Оно может и верно, но нельзя же с такой чёрствостью.

Герасимов. Никто камни в лоскутья не укутывает, вот и меня не надо.

Ингина. Что-то ты грустный, Нева. Не простыл ли?

Герасимов. Я Ваш должник, Оксана Орестовна. До гробовой доски я Вашим должником буду, хотя, может быть, мне и по ту сторону суждено рассчитываться с Вами за радушие, какого мне никто не оказывал.

Ингина (смущённо). Да почему же с радушием? Просто жалко тебя, Нева. Ты же на лавочке лежал всю неделю, я в магазин мимо тебя ходила и вдруг решила протянуть ломоть хлеба. Глазки у тебя так и блеснули и залепетал ты благодарности. Но зачем меня хвалить: так бы каждый сделал!

Герасимов (разгневанно). Никакого сочувствия за все годы бродяжничества не встретил! И дамы, и плутократы — весь Зелёневск возле меня ходил да никто не заглядывал даже на миг в ледяные глаза. Зато партии нам о социальных гарантиях толкуют! Какие гарантии, коли милосердия в человеке нет, коли человек взят в кавычки? Ныне всё келейно и приукрашено, каждый чтит свой грех скрыть. А я могу всю правду прямо нагой выложить!

Ингина. Ну, о грехах распространяться не стоит.

Герасимов. А к чему отрицать, коли есть? Спросите у меня, Оксана Орестовна, а каком-нибудь грехе. Так и поставьте вопрос: что вчера совершил?

Ингина (недоумевающе). Да на здоровье. Чем вчера занимался? Скажешь, Нева?

Герасимов переминается с ноги на ногу, открывает рот и замирает; внезапно его всего передёргивает.

Ингина (в испуге). Что с тобой?

Герасимов. Не могу!

Ингина. Что не можешь?

Герасимов. Да ничего! Не могу, вот и всё!

Ингина. Господи, так и не надо!

Герасимов. И так не могу!

Ингина. А как же можешь?

Герасимов. А никак не могу! Ничегошеньки не могу!

Ингина. Сложно с тобой стало, Нева!

Герасимов (падая в ноги Ингине). Не велите казнить!

Ингина (смеясь). Благодетель я тебе?

Герасимов. Вы даже больше! Вы — всё сущее, всё смыслом наделённое! Я смотрю на Вас, точно на пророка, и воздух священным воском наполняется. С меня ручейки пота бегут, поскольку не ровень я такому идеалу, но отойти от Вас не могу, потому что в жизни моей ничего, окромя Вас, не осталось; всё поблекло. Я шатался по улицам, ночевал в подвалах, воровал в магазинах, деньги у Пескова просил и лишь с Вами обрёл свободу!

Ингина. Ну, полно! Вставай, Нева!

Герасимов. Встану! (Поднимается.) Потому что слово это — Ваше слово! Понимаете, я безымянная сущность, у меня вымышленное имя, и одна Вы — настоящая! Хотя во мне строгая привычка рубить концы со многими обстоятельствами моей несуразной жизни, уж ради Вас я пожертвовать принципом готов — только бы с Вами жить!

Ингина (шутливо). Просто жалко тебя. Пропал бы ты на улице, а у меня даже рацеи развёл!

Герасимов. Вы меня глубже всех знаете! Глубже всех моих знакомых! Оксана Орестовна, я в Вашей доле!

Герасимов падает на диван и глядит на Ингину влюблённым взглядом; она смеётся.


Явление четвёртое


Лестничная площадка. Справа — квартира Ингиных, слева — квартира Казиновского. Появляется Ольга, достаёт ключ, подносит его к двери, но её окликает Казиновский.

Казиновский. Ба! Соседка, здравствуйте! Вы, надо полагать, дочь господина Герасимова?

Ольга (смешливо). Вы не представляете, какое оскорбление мне нанесли. Разве завидно быть дочерью мелкой прилипалы?

Казиновский. Виноват. Позвольте спросить, если Вы не дочь Герасимова, то кто? Он, помнится, живёт в этой квартире.

Ольга (нахмурившись). А кто спрашивает?

Казиновский. Василий Баженович Казиновский — давний друг господина Герасимова, которого он в шутку зовёт Блаженовичем или Кайзером. Хотя он на десяток лет меня старше, наша дружба сложилась самым надёжным образом и стала столь крепкой, что и топором не разрубишь.

Ольга. Да неужели крепкой? Он по улицам скитался, пока маменька его не пригрела.

Казиновский. Понимаете, тут такая штука: лет пять назад меня отозвали по службе в Павловск, откуда намеревались направить в Снегогорку и в Зимогорск. С моим же приятелем, с Герасимовым, приключилась, откровенно говоря, беда: ему уж перевалило за тридцать, и ни с того ни с сего он вздумал жениться. Невеста его была состоятельной дамой и славилась довольно недурными манерами. Отец её, кажется, владел Мирнинским машиностроительным заводом и имел квартиру в столице и дачу в Горье. Беда пришла, когда папаша возомнил себя праведником и велел Герасимову дать за невесту заклад в размере ста пятидесяти тысяч. Мне, как человеку, незнакомому с шулерством и алчбой, трудно представить, чем руководствовался Герасимов, соглашаясь на столь бредовые условия, но тем не менее именно мои вложения составили весь его капитал. Со свадьбой, однако же, не срослось; не знаю причин, поскольку в это время был уже в Зимогорске. Суть в том, что Герасимов обещался эти сто пятьдесят тысяч вернуть, да что-то медлить стал. По возвращении мне не удалось с ним встретиться, потому я подумал, что он эту сумму промотал.

Ольга. Откуда тогда Вам известно, что Герасимов в нашей квартире живёт?

Казиновский. Вообразите, каково было моё удивление, когда вчера во дворе я встретил старого друга! Пребывая в состоянии эйфории, я предложил ему посидеть в ресторанчике, но он замялся — видно, стыдно стало. Короче, Герасимов от меня отделался, что показалось мне странным.

Ольга. К чему Вы мне про долг говорите? Выплаты ждёте? Хорошо, потороплю я Вашего Герасимова.

Казиновский. Долг — дело пошлое; меня беспокоит его замкнутость. Боюсь я: не влез ли он в новые задолженности, как у него частенько бывало в молодости?

Ольга. Он был игроком?

Казиновский. Закоснелым, любезная соседка! Не было ни дня, чтобы он не приходил ко мне с россказнями о колоссальном проигрыше.

Ольга. Подобрала же матушка котёнка! Пиши пропало!

Казиновский. Не всё так критично!

Ольга. Ну и блажей у этого Герасимова! Вчера ещё осмелился мне возражать, мол, его расходы меня не касаются! (Задумывается.) Что ж, долги он выплатит своими силами, пусть хоть в петлю лезет! Спасибо, Василий Блаженович!

Казиновский. Не переживайте о тех тысячах, соседушка! Свои люди — сочтёмся! Всего доброго. Блаженны нищие духом!

Ольга и Казиновский расходятся по квартирам.


Явление пятое


Ольга заходит в квартиру. Герасимов лежит на диване, Ингина стоит подле него.

Ингина. Оленька, как день прошёл?

Ольга. Забавно… Маменька, можно тебя на пару слов, так сказать, о девичьем?

Ингина. Конечно, ангел мой!

Ингина подходит к Ольге — далее они говорят шёпотом; Герасимов упорно вслушивается.

Ольга. Не замечала ли ты странностей за Невой?

Ингина. Ну, чудачеств много. Ты конкретнее говори: какие тараканы нужны?

Ольга. Конечно, хотелось бы без них обойтись, но я кое-что разузнала о нашем сожителе.

Ингина. И что?

Ольга. Ничего славного. Говорят, он заядлый картёжник, расточитель и сибарит. Оно и видно: он не скрывает своих черт.

Ингина. Он и вправду честен.

Ольга. Маменька, он бесцеремонен; о честности и речи быть не может.

Ингина (поглядывая на Герасимова). Откуда знаешь-то?

Ольга. Мне тут попался его приятель, с которым он давненько не виделся потому, что задолжал ему значительную сумму.

Ингина. Вздор!

Ольга. Он на улице очутился из-за своих пагубных увлечений, а ты мне не веришь!

Ингина. Доченька, я тебе верю, но не охотница я преждевременно шашни строить. Ты поначалу к нему отнеслась с предубеждением, поэтому я слушаю тебя с обострённым вниманием, чтобы верное мнение составить.

Ольга. А по-моему, тебе всего лишь его защитить хочется.

Ингина. Не без этого, но тобой пренебрегать разве буду? Оленька, как скажешь, так и сделаем.

Ольга. Верь мне, маменька: он известен как ужасный игрок, который целое состояние в урну спустил; к тому же его нрав стремительно покоряется любви. Есть сведения, что он готов был потратить неслыханные деньги, только бы обручиться с наследницей Мирмаша.

Ингина (в замешательстве). Он что, с дочкой владельца машиностроительного связь имел?

Ольга. Имел, да ничего у них не вышло: весь калым он растранжирил.

Герасимов (приподнявшись). О ком вы бормочете, райские девочки?

Ольга (вслух Герасимову). Вам какое дело! Меня мой кавалер обидел — я прошу совета у маменьки.

Герасимов. Похоже, подлец он, Ольга Елизаровна! Устоев в нём, что ли, нет?

Ольга. Никаких нет! Вы, взрослый человек, скажите, пожалуйста, по каким законом Вы живёте? За что боретесь?

Герасимов (горделиво). Я? За любовь, свободу и честную правду!

Ольга придвигается ближе к матери, вновь говорят шёпотом.

Ольга. Хватает же наглости!

Ингина. От простодушия, Оленька.

Ольга. Нет уж, от разнузданности, маменька. Всё в этом человеке от вольности, какую ты ему позволила, какую я по глупости допустила. Но это в прошлом, маменька, нечего с этим считаться. Казнить нельзя — можно выселить.

Ингина. Оленька, душа моя, как угодно! Мне отрадно, что ты хоть со мной заговорила, пускай и по такому тягостному делу.

Ольга. Чего тягостного, не пойму? Как впустили, так и выпустим. Мы ему, птенцу, пёрышки расправили — пусть летит с Богом!

Ингина. Кто же мог подумать, что он мерзким типом окажется! Я полагала, в нём счастье вспыхнуло, а это он на нас проехаться захотел со своими долгами. Пускай катится! Лишь бы тебе спокойно было.

Ольга и Ингина поворачиваются к Герасимову.

Герасимов. Что парень-то?

Ингина. Ой, да пустяки! Всё они поделить не могут, кто кого зачем и как. Не так ли, Оленька?

Ольга. Да, маменька.

Ингина. А парень у неё — законченный бездельник! Только таскается по питейным и нервы моей Оленьке треплет.

Герасимов. Тьфу! Фетюк! Ольга Елизаровна, как Вы за этого фетюка вышли?

Ольга. У меня слабость к пропащим.

Герасимов. Таких трусов я повидал немало: чуть опасность — сразу же в кусты! Лебезятники эти, пудели вычесанные! Белая пушистая тошная слякоть! Желаете мужского совета, так я скажу: бросайте его за борт и не смейте шлюпку спускать! Сострадание, конечно, многое значит, но и о собственном достоинстве забывать не стоит. За всякую жалость платить приходится! А то, не ровён час, впрыснут под кожу свои прихоти, и станешь мотыльком в пламя лететь, по каждому зову лаять… Себя уважать тоже надо.

Ингина (шёпотом). Вроде, и добр он.

Ольга (шёпотом). Вы, маменька, вновь за своё? Коли не выселим, я из дома уйду.

Ингина (шёпотом, с испугом). Ты что! Мы только говорили, что такие Наталии бунты и смуту к очагу несут… Ты деньги зарабатываешь — твоё слово есть закон!

Герасимов. Вельможи Вам голову вскружили, Ольга Елизаровна! От парламентариев иного не допросишься! Бросьте! Они же честным трудом на хлеб с маслом не зарабатывают: они всё лестью и ухищрениями живут. Вы же, Ольга Елизаровна, долгом дышите и истину своими устами глаголите.

Ольга. Не одна я долгом дышу. У Вас тоже долг превыше всего.

Герасимов. Снисходительна Вы сегодня, Оленька!

Ингина застывает в оцепенении и падает на диван.

Вы здоровы?

Ингина (в жару). Оленькой назвал! Негодяй!

Герасимов (с волнением). Оксана Орестовна! Водицы принести? Принести, а? Оксаночка?

Ингина издаёт сокрушённый стон и закрывает глаза, Ольга супится.

Давление, что ли?

Ольга. Да, атмосферное. Всякие границы дозволенного переходит.

Герасимов. Водицы налью! А лучше вовсе на кухню её отнести — там окно открыть можно!

Герасимов берёт Ингину под мышки, уносит её на кухню и закрывает дверь.


Явление шестое


Раздаётся звонок. Ольга подходит к двери и смотрит в глазок.

Ольга (напряжённо). Лысый мужик в кожанке! Должно быть, коллектора к нам принесло! (Вздрагивает, как поражённая током.) Чёрт, дверь же не закрыта!

Ингина тянется к замку, но дверь открывается, и в квартиру входит Витьев.

Витьев. Такую зуботычину дал!.. (Оглядывает Ольгу.) Добрый! Где Нева?

Ольга (с опаской). Вам зачем?

Витьев. Мне, девушка, его за вчерашнее отблагодарить надо.

Ольга. Что же он натворил?

Витьев. Он? Он человека спас! Этот бармалей без него зачах бы, замёрз бы насмерть, а Нева передал его в заботливые руки!

Ольга (отойдя назад). Уж не Вы ли о нём позаботились?

Витьев. Смышлённая девка! Я, конечно, ему всю любовь отцовскую сообщил, чтобы неповадно было бегать!

Ольга. Не убежишь от Вас, значит?

Витьев (шутя). Все, кто пытались, спотыкались на полпути! Помню, был случай у нас в деревне: один узбек — он и по сей день по соседству живёт, чёрт возьми! — учудил одну историю из-за того, что я при нём изволил нелестно выражаться о султане. Вы, дескать, манкируете традициями, Виталий Владимирович! Посудите, девушка: какие уж тут традиции, когда ты из своего ичкари (прим. — (узб.) внутренняя часть помещения, двора) в порядочное общество вошёл! Он же мне затараторил про султана Тамерлана; я ему говорил о том, как адиллийцы на войне сражались против ихних сепаратистов, как мы здоровьем собственных плечей удержали ваш султанат на плаву! Ну, он не понял, и пришлось мне его помять в подворотне.

Ольга. Жестоко!

Витьев. Я врагов резал и буду резать!

Ольга. Да я уж вижу, что Ваши шутки в кинжалы оборачиваются!

Витьев. Против вертопрахов всю артиллерию выкатить готов! Они тотчас трясутся — мне и пружиться не приходится!

Ольга. Горе нам!

Витьев. Вы-то тут причём?

Ольга. Сызмала ветреные!

Витьев. Батюшки мои! Порядок должен быть, девушка, иначе терпения не напасёшься. Ежели всякий вне порядка будет, то никакого тогда уважения не будет! (Кладёт руку на плечо Ольги.) Ну, симпатяга, где Герасимов?

Ольга. Вам он нужен?

Витьев. Без него мне нынче свет не мил!

Ольга (в безысходности). Герасимов, поди!

Герасимов выходит из кухни.

Прощайся! За тобой пришли!

Витьев. Ну, брат, здорово! (Приобнимает Герасимова.) Даньку я прошколил!

Герасимов. Досталось ему, думаю, знатно! Отучил его шастать невесть где?

Витьев. Даже больше! Ты молодец, Нева, что одумался и выдал! Кстати говоря, зачем ты его прикрывал? Так, душу отвести?

Герасимов. Ох, мне уж тяжело тебе ответить. Что-то было ведь, но не скажу что. Глупость какая-то в сердце зародилась, и стал я ему помогать, думал, что на благое дело иду; оказалось же, что толку в этом ровным счётом никакого.

Витьев. Всяк молодец на свой образец: сначала думает одно, потом за другое берётся, но к истине примыкает.

Ольга (шёпотом). То ли иносказание в их словах, то ли лысый не коллектором служит.

Герасимов. Сильно Данька бранился-то?

Витьев. Всё больше о погибели бормотал. Да и не мог он о чём-то серьёзном: я ему такую зуботычину дал, что напрочь дара речи лишил!

Герасимов. Ну даёшь!

Витьев. Как там твоя Сонюшка? Не утопилась после твоих вожделений?

Герасимов (стыдливо). Пылкость, брат, многим не по нраву, да Софья Львовна больше по заимодавцам, нежели по достопочтенным людям.

Витьев. Я же говорил, что женщины нас украшать обязаны, а не мы им караваны торговые в наследство переписывать.

Герасимов. Уж верно! Любовь зла…

Витьев. Моя Дианка, царствие небесное, не с чужих слов знала!

Герасимов. Отцовская любовь, как выяснилось, тоже грубой бывает.

Витьев. Оклемается! Он, чай, не мальчик, волосом рус! На родителей грешно сетовать: не мы выбирали — не нам отрекаться. Уж чем Бог пожаловал, чем наградил. От батьки его коробит, но на лицо своё он не ропщет, хотя оно ему от высших сил досталось.

Герасимов. Мне и жаль Даню, потому что в чём-то мы похожи.

Витьев. Ну, не скажи! У него решимость как-то волнообразно, какими-то приливами да отливами, а у тебя какое-никакое постоянство имеется.

Герасимов. Да не совсем…

Витьев. Знаешь, пойдём выпьем по рюмочке за чудесное спасение Даниила Витальевича!

Из кухни выходит рассеянная Ингина.

Герасимов. Очнулась!

Ингина. Нева! (Запевает.)
Натали, утоли мои печали, Натали!
Натали, я прошёл пустыней грусти полземли!
Натали, я вернулся, чтоб сказать тебе: «Прости»!
Натали, от судьбы и от тебя мне не уйти!

Витьев. Оксана Орестовна? Наслышан! Позвольте! (Горячо пожимает руку.) Поговаривают, Нева погиб бы без Вашего участия.

Ингина. Самой бы не пропасть!

Герасимов. Что Вы! Я Вас никогда не оставлю!

Ингина (качая головой). Овчинка выделки не стоит!

Ольга. Скройтесь, сделайте милость!

Витьев. Собираемся! Двинулись, Нева!
Нева поворачивается к Ингине, Ольга глядит на серую ветровку, висящую на вешалке.

Герасимов. В магазин заскочить, Оксана Орестовна? Любой каприз исполню!

Ингина. Пустое! Ты и так доставил нам сотню эмоций, Нева — к чему более раздирать душу?

Ольга. Именно, маменька! Наталий, не тревожьтесь: мы не завянем!

Герасимов. Вы такая особенная, Оксана Орестовна! А я ничтожество. Что я вообще здесь делаю, в чистой квартире среди очаровательных дам?

Ингина (сокрушённо). Мы сами не знаем.

Ольга вынимает ключ из кармана ветровки и подает её Герасимову; он улыбается и кланяется Ольге и Ингине. Затем Герасимов и Витьев уходят.


ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЁРТОЕ


Явление первое


Двор у панельного дома. Деревья качаются, тряся пожухлой листвой, и протяжно воет ветер, гуляющий по дворам и по паркам. Всё отцветает: синие гортензии никнут, и даже окна панельных домов чернеют вместе с жёлтыми стенами. Герасимов слоняется от одной лавочки к другой, засунув руки в карманы ветровки; волосы его уж засалены, лицо не брито.

Герасимов. Чума! Чума пришла, и ею дышит осень! В каждом листе, во всяком лице мерещится мне туманная скорбь — скорбь по ушедшим временам, по померкшему лету! Горе вам, адиллийцы! Тьфу! Нация сонных берегов Невы, Осока и Крижины! А что? В Павловске бродит вдоль Невы тоскливый дурачок, в Луване и в Зелёневске шатаются Витьевы с Ингиными, а в Зимогорске и Снегогорке, глядя в льдистую Крижину, вздыхает тот, кому в тамошних морозах неметь суждено! О, снова обделён я этими чванливыми псами и ныне скулю подранком! (Воет.) У-у-у-у-у!

Появляется горожанин — мужик в пальто, идущий в подъезд; он шарахается и боязливо косится на Герасимова.

Ты что дыру во мне увидел? Глядишь, точно полоумный! Пошёл!

Горожанин скрывается в подъезде.

За ним надо было следовать! Дурачок ты, Нева… Выгнали тебя из дома, ещё и выгнали коварством: ключи из кармана вытащили и дверь не открыли! Горе мне, прокажённому лукавством! Эх, если на такие ухищрения способна Оксана Орестовна, то о прочих господах и говорить стыдно — обдерут как липку!

Герасимов буркает и садится на лавку.

Скитаюсь полмесяца без крова и без будущего, ничего, кроме смога ядовитого не вижу. Из подъезда меня старуха выгоняет, причём метлой, чтобы тем оскорбительнее было. Ей-богу, как псина замученная! (Кашляет.) Трудолюбивого человека довели! Чем жить не сказали, ни гроша не дали и вытолкнули из жизни, будто котёнка на улицу выбросили. Вот оно почтение-то к людям! А я же всё по совести, по справедливости, ни капли лжи во рты не пролил.

Мимо двора проходит женщина в пуховике.

Подайте милостынь убогонькому!

Женщина надменно усмехается и уходит.

Словно к глухонемым попал!


Явление второе


Из подъезда выходят Казиновский, в охряном вязаном свитере, и Аксютина, в пальто, с зонтиком в руках. Герасимов вскакивает с лавки. Весь разговор Казиновский ведёт, как всегда, в шутливом тоне.

Казиновский. Завидно смотреть на тех, кому свет так мил, что он днями напролёт может созерцать пёстрый мир! Как божественна природа, господин Герасимов!

Герасимов (злобно). Господа все в квартирах сидят — меня в их число не включай.

Казиновский. Герр Герасимов, успокойте нервы, выдохните! Думалось мне, что природа пойдёт Вам на пользу, а в Вас она прямо брешь сделала, да такую, что заткнуть нечем!

Герасимов. Тебе бы, Кайзер, пасть заткнуть да потуже.

Казиновский. Уж кто знал, какие шельмовства выдумают ваши меценаты.

Герасимов. Тебя, Василий Блаженович, вместе с Сонюшкой в цугундер бы спустить и спустить надолго, чтобы впредь совестно было на бедных людях наживаться. Сто тысяч — вот какие кондиции его величества выдвинул!

Казиновский. Вы, друг мой пикированный, всё о деньгах тревожитесь. Полно Вам! Я человек покладистый: уступлю Вам частицу моего времени, и успеете Вы средствами обзавестись для погашения долга.

Герасимов. Была бы причина долг иметь!

Аксютина (с наигранной обидчивостью). То есть мой испуг — лёгкий водевиль для Вас, Наталий?

Герасимов. Признаюсь, что по-скотски себя повёл, но я ведь принёс Вам извинения, Софья Львовна!

Казиновский. На одних извинениях Авессалом (прим. — третий сын царя Давида, восставший против отца и погибший во время мятежа) не долго бы протянул.

Герасимов. Меня ваши книжные истории не касаются! (Кашляет.) Интеллигенция паршивая!

Аксютина (с издевательской улыбкой). Уж почитайте на досуге Пушкина и научитесь романы и поэмы от стихов различать.

Герасимов (сжав кулаки). Научать меня вздумали! Да, прииски проклятые?!
Казиновский. Смею напомнить Вам о заявлении, господин Герасимов. Хотите стать фигурантом двух дел или предпочтёте почесать кулаки собственными руками?

Герасимов. Была б моя воля — повесил бы вас на ближайшем столбе!
Казиновский. Не бросайте угрозы, коли не можете осуществить хоть самую малость из сказанного.

Аксютина. Вы, по обыкновению, завираетесь, Наталий.

Герасимов. Уж не Вам судить о лжи, Сонюшка!

Казиновский. Ан нет! Позвольте с Вами поделиться словом: в наши дни всякий ручается лишь за масштабы своей лжи, а не за её отсутствие, поскольку без личин ныне никуда не дойдёшь. Вы же сами, господин Герасимов, врали всем встречным и поперечным, не так ли? И я лгу, забавляюсь с клиентами и зову клиентами тех, кого сердобольный назвал бы жертвами. Сейчас весь мир, от юга до севера, от запада до востока, от ядра земли к Луне, помещён в кавычки; и это неплохо, даже напротив: дарит свои комические плоды и смягчает тяжесть обид. Только в гроб кладут без кавычек, господин Герасимов!

Герасимов. Никакой выручки нет!

Казиновский. Возражаю, мой милый, возражаю!

Казиновский протягивает Герасимову лотерейный билет.

Герасимов. Это что?

Казиновский. Билет — не жёлтый, не волчий и не белый, а обыкновенный лотерейный, который, дай Бог, принесёт Вам сладкие дары.

Герасимов. Не поведусь на ваши подачки! (Бросает билет в ноги Казиновскому.) Меня в рабы не внесёте!

Казиновский. Да как хотите! (Берёт Аксютину под руку.) Пойдём, Сонечка, помаракуем о заявлении!

Казиновский и Аксютина уходят, помахав Герасимову. Герасимов сжимает кулаки, трясётся от злобы, но вдруг поднимает лотерейный билет и засовывает его в карман.


Явление третье


Из подъезда выходит Ольга в тёмно-синем кителе. Увидев Герасимова, она задирает голову кверху и ускоряет шаг.

Герасимов. Тщательно Вы от меня скрывались, Ольга Елизаровна! (Хватает Ольгу за руку.) Стойте же! Я желаю объяснений!

Ольга. Пустите! На работу опаздываю!

Герасимов. Просыпаться и выходить надо раньше! Совсем распустились! (Шмыгает носом.) Ну, Ольга Елизаровна, вымолвите хоть два слова по старой дружбе.

Ольга. Мне противно с Вами знаться, Наталий!

Герасимов (жалобно). С Вами-то всё ясно-солнечно было! Почему Оксаночка меня прогнала?

Ольга (освободив руку). Мне почём знать? Она говорит, что Вы плохой человек.

Герасимов. Да разве заслуженно всех плохих на улицу высылать? Что я, затруднений приносил, что ли?

Ольга. Ни копейки от Вас не получили!

Герасимов. Во всём Вы денежное начало видите, Ольга Елизаровна!

Ольга. Человек без финансов — пустельга.

Герасимов. А ещё меня плохим человеком называете! Ваши изречения говорят сами за себя.

Ольга. Я-то говорю это честно.

Герасимов. Чем же я вам не угодил?

Ольга. Это отнюдь не важно!

Ольга собирается уйти, но Герасимов удерживает её за воротник.

Герасимов. Кощунственно считать острастку мелочью! Вы у меня заговорите, Ольга Елизаровна! (Кашляет.) Ну!

Ольга. Вы больной!

Герасимов. Горе от ума!

Ольга. Не в том смысле! Вы простыли!
Герасимов. Вы меня погубили! Вы — мой губитель, Ольга Елизаровна! Вы мне крылья отсекли и выбросили с высоты!

Ольга. Тоже мне мещанин во дворянстве нашёлся! Уж думал вечность с нами прожить, уж на маменьку и на меня засматривался, гадал: с кем бы лучше близость завести, чтобы дело прибыльнее провернуть?

Герасимов. Пуповину перерезали чахоточному созданию! Я зависим от вашей семьи!

Ольга. Найдите новых дурней и паразитируете на них, нахлебник!

Ольга толкает Герасимова, и он падает на лавку, ударившись головой. Герасимов вскрикивает, затем кашляет, всхлипывает и закрывает глаза, Ольга уходит.


Явление четвёртое


Герасимов просыпается. Свет режет его глаза, и белые стены приводят в полнейшее недоумение. Без участия, лениво даже, он осматривает комнату, но не находит ничего, за что бы зацепился рассеянный взгляд — кушетка, тумба и шкаф не привлекают его внимания. Герасимов горько вздыхает и ложится на бок, подмяв ноги под себя и обняв подушку.

Герасимов (слабым голосом). Не в больницу ли я залетел? Гм, пожалуй!

Герасимов встаёт с постели и замечает, что на нём из одежды — медицинская рубашка, кое-где пожелтевшая. Негодование изображается на его лице, и он, передвигаясь с болезненной медлительностью, покидает палату.


Явление пятое


Коридор. Врачи (в халатах, масках и шапках) снуют от одной двери до другой или скрываются за поворотами, и тотчас из-за поворотов возникают новые врачи, в тех же одеяниях, такие же невозмутимые и торопливые. Появляется Герасимов.

Герасимов. Врачи ходят туда-сюда то с таблетками, то с документами, то с бельём… Видно, у них тут каждый день такой ажиотаж. Чего ж меня сюда занесло? От насморка и от кашля, что ли? Или мне Оленька голову рассекла? Ох, припомнить тяжко! (Кашляет.) Чегой-то все мимо проносятся, стучат обувью, а меня будто и не видят вовсе или только вид делают, что не видят. Поди притворяются, чтобы на вопросы не отвечать!

Герасимов прислоняется к стене, к нему подходит Даниил.

Даниил (с тоскливой улыбкой). Вам тоже на буднях дома уныло, дядюшка?

Герасимов. Да, выбраться решил подальше, по богоугодным заведениям покататься, посмотреть, чего депутаты с мандатами понастроили.

Даниил. И как находите?

Герасимов. Грустненько здесь!

Даниил. Выгоды Вы, конечно, для себя уже увидели?

Герасимов. У меня нет больше выгод в жизни; их всяк проходящий растранжирил.

Даниил. А батька?

Герасимов. А батька твой — услада выходного дня и собеседник, живой и чересчур вспыльчивый.

Даниил. Последнюю его характеристику я испытал на собственной шкуре при Вашем-то содействии, дядюшка.

Даниил раскрывает рот, и Герасимов видит, что у него выбит один центральный резец.

Герасимов. Самодур! Они, власти предержащие, власть имущие, все на одно лицо: любят они нас, оскорблённых, хлыстом погонять.

Даниил. И мы им не прекословим.
Герасимов. У кого деньги, Данька, тому нечего в расчёт щедрость включать — это всё вещи низкие, а они таковых не любят.

Даниил. Да, дядюшка, мы лишь песчинками называться можем.

Герасимов. Мелкие мы, как кавычки!

Герасимов склоняет голову и шмыгает носом, Даниил смотрит вперёд стеклянными глазами, из которых, кажется, вот-вот побегут слёзы; но Даниил вытирает глаза, вздыхает и продолжает разговор.

Даниил. Вы никогда не думали всё это закончить?

Герасимов. Не понимаю.

Даниил. Ну, разом всё взять и закончить.

Герасимов. Бред! И без того карма шрамами изрыта — к чему её портить? К тому же высоты боюсь!

Даниил. Вы что же, себя плохим человеком считаете?

Герасимов (с досадой). Не могу сказать.

Даниил. Не можете?

Герасимов. Не могу.

Герасимов чуть отходит от Даниила; очевидно, что ему весь разговор в тягость и что какие-то чувства, похожие на презрение и стыд, жгут ему сердце.

Даниил. А я бы хотел. Ей-богу, возьму волю в кулак, дядюшка, и опущу занавес.

Герасимов. Да зачем? Приспособимся! Где наше не пропадало!

Даниил. Нет-нет, дядюшка, пойду я, поднимусь на четвёртый этаж — и был таков.

Герасимов. Духу не хватит!

Даниил. Да хоть из окна посмотрю, высоту оценю.

Даниил уходит, Герасимов вздыхает и закрывает лицо руками; врачи всё мечутся, ходят по кабинетам и не смотрят на Герасимова.

(13 — 16.09.2025)