Некромант часть 4. Исповедь отшельника

  Ухватившись корявыми пальцами, словно корнями иссохшего дерева, за края домовины, старец, кряхтя и охая, вылез из гроба. — Ох, затекли мои ноженьки, — присаживаясь на лавку, бурчал он. — В былое-то время я по две недели сухой пост держал, потому как тело крепко было. Видно, пришло мое время знание тебе, отрок, передать, потому как давно за тобой приглядываю.
 Я стоял, открыв рот, наблюдая эту странную картину. «Где же он смог увидеть меня, находясь в скиту посреди болот?» — крутилось в моей голове. Старец, повернувшись в мою сторону, осклабился беззубым ртом: — Слушай и запоминай: теперича ходу отсюда у тебя нет. По всей земле демоны тебя искать будут, потому как самого Дьявола обмануть решили. Вот что: скинь-ка свою одежонку да примеряй подрясник да скуфейку, что на крючке висят. Скуфейку-то поглубже на глаза натяни. Авось слуги дьявола-то тебя и не распознают. Намедни рядом с камнем, где ты чуть не пропал, я косточки человеческие видел. Вот их-то в твою одежду и обрядим,да имя твое поменяем.
 Немного помолчав, старец продолжил: — Попробуем лукавого обхитрить. Ты же до поры до времени далече от скита не отходи.
Вот так и остался я жить у старца Игнатия — так он себя величал. Денно и нощно беседовал со мной старец, словно выговориться хотел за многие годы своего одиночества. Про своё житьё рассказывал: как подростком остался без отца и без матери; сказывал, что вихрем пронеслась революция по его судьбе, словно бесы вырвались из преисподней, не щадя ни малых, ни старых. Множество душ тогда было загублено, да и сам Игнатий чуть не сгинул от голода. Да судьба его, видно, Творцу была нужна: ходил он от деревни к деревни, просил милостыню.
 И вот как-то на дороге, умирающего от холода и голода, совершенно истощенного, сжалившись, подобрал его маленький вертлявый мужичок. Шишок — как представился он Игнату. Кусок хлеба достал из переметной сумы, поровну поделил, и стали они с этим мужичком ходить по белу свету, просить подаяния. «Вдвоём-то сподручнее», — весело подмигивал мне Шишок. А на зиму прибивались к какой-нибудь святой обители, чтобы зиму скоротать, работая за кров над головой да чечевичную похлебку. А как пригреет солнышко — вновь в путь пускались.
 И до того меня затянула эта бродячая жизнь, что и судьбы другой не надо. Да и к Шишку я привязался, словно к старшему брату. Уж шибко он смекалистый да разговорчивый был. Хоть и время голодное, а с пустым-то брюхом спать не ложились: было в нем что-то особенное, чуял он, что ли, где лучше подают.
И вот однажды (дело-то поздней осенью было) прибились мы с ним к одному большому старинному монастырю. Рассказывал мне Шишок, что райское здесь место, кормят неплохо и работа завсегда имеется: «Зиму-то переживем, а там как Бог на душу положит. В прошлый-то раз предлагал мне настоятель остаться, да душа моя бродячая никак не может угомониться». Шишок расплылся в широкой улыбке: «Ну да посмотрим, как на этот раз нас встретят».
 Настоятель монастыря, отец Гермоген, увидев Шишка, грозно нахмурил брови: — А, это ты, плут! Вновь зиму скоротать явился? Надо бы гнать тебя отселя взашей! Не на шутку испугавшись, скорчив жалобную рожу, Шишок бухнулся на колени. Стукнувшись оземь, плачущим голосом завопил: — Батюшка, отец родной, не губи ты наши души! Отработаем, вот тебе крест, отработаем! — Стуча лбом о землю, причитал он.
 Немного помолчав и что-то обдумывая, игумен произнес: — Ладно, ваше счастье, что работы ныне много. Ступайте в работницкую к отцу эконому, пусть вас на работу определит.
 «Что-то шевельнулось, глядя на эту картину, в моей душе», — продолжал свой рассказ старец Игнатий.
 Работницкая изба, состоявшая из двух половин, пристроенных к хозяйственным постройкам, находилась в дальнем углу двора. В одной из келий, рассчитанных на шесть человек, уже находилось двое работников. К ним-то и подселил нас отец Амвросий, указав на две свободные деревянные лавки, накрытые старенькими серыми рогожами. После вечерней молитвы изрядно проголодавшиеся направились в трапезную, из которой исходил приятно щекочущий ноздри пряный запах монастырской каши, которая показалась мне роскошным пиршеством. Шишок, весело подмигнув, произнес: «Видишь, в какие райские кущи я тебя завёл?»
 Определили нас с ним на заготовку дров. С осени до ранней весны трудились мы, не жалея живота своего, заготавливая дрова для монастыря, за что даже игумен, отец Гермоген, отметил нас в одной из своих проповедей, поставив в пример другим насельникам. Я даже стал подумывать: может, покончить со своей бродячей жизнью, посвятив остаток дней служению Богу? Уж больно мне размеренная монастырская жизнь-то по душе пришлась.
 А как солнышко пригрело, стал Шишок меня подбивать на бродяжничество, словно что-то дьявольское скрывалось в его душе. Да только мне уж претила эта бродячая жизнь, хоть и привязался к Шишку. Я наотрез отказался. А поутру, проснувшись, увидел пустую лежанку. Исчез, словно растворился Шишок, даже не попрощавшись. Узнав об исчезновении Шишка, отец Амвросий пробурчал: — Вот он, плут! А ты что с ним не ушёл? Немного помявшись, я произнес: — Так не по нутру мне бродячая жизнь-то. Хотел было испросить у отца игумена дозволения, чтоб он благословил остаться.
 После полуденной молитвы настоятель вызвал меня к себе. Немного помолчал, словно что-то обдумывая, и произнес: — Отец Амвросий сказал, что ты хочешь посвятить свою жизнь служению Богу. Похвально, похвально. Он снова замолчал, прищурившись и внимательно оглядывая меня с ног до головы, словно видя в первый раз. Наконец сказал: — Хорошо. Только вот куда тебя определить? Надеюсь, писать-читать умеешь? — Восемь лет гимназии за спиной, — дрожащим от волнения голосом произнес я. — Ну вот и хорошо. Ступай-ка ты к старцу Пимену в библиотеку, давно послушника просит прислать. Да пожитки к нему в келью снеси, там вместе и будете проживать.
 Отец Пимен, худощавый благообразный старик с жидкими седыми волосами, спускающимися ниже плеч, и с клинообразной бородкой, был рад, увидев меня на пороге своей кельи. — Ну, наконец-то услышали святые угодники мою просьбу! — Повернувшись к стоявшим в углу иконам и шепча молитву, отец Пимен трижды перекрестился. Наконец, повернувшись ко мне, произнес: — Ну чего стоишь? Проходи, присаживайся, — указал он на небольшой столик с двумя табуретами. — Чайком побалуемся. Расскажи, кто ты, какими судьбами в святую обитель пожаловал, чтобы недомолвок между нами не было.
 До поздней ночи пробеседовали мы с отцом Пименом. Всю свою судьбу я как на духу перед ним выложил. Старец только головой покачивал, сочувствуя сказанному. — Да, отрок, нелегкая тебе житейская доля выпала, — наконец молвил он. — Ну да ничего, с Божьей-то помощью всё направится. А пока вот матрасец, что на лежанке напротив тебя лежит, раскатай. Она теперь тебе принадлежит, вместе деньки-то коротать будем. Работенка тебе предстоит немалая. Не сказать, что тяжёлая, но и непростая, к ней нужно со всей ответственностью подойти. Я-то уже староват, глаз не тот стал, потому-то и попросил отца настоятеля, чтобы смышленого послушника ко мне направил. Слава Христе, услышали меня святые угодники! А работа-то твоя будет заключаться в разборке священных писаний, что в книгах прописаны: где-то переплеты поправить, где-то страницы в порядок привести. У нас их в подвале, что под библиотекой, великое множество — со многих порушенных храмов сюда свезли. Мне-то одному не справиться. С утренней молитвы, с Богом, со Христом, и начнём. Отец Пимен трижды перекрестился: — Ну а сейчас давай спать-ночевать.
Поутру, после заутреней молитвы, спустились мы в полуподвальное, довольно просторное помещение, где на широких деревянных стеллажах у небольших подслеповатых окон лежало множество книг. — Для начала всё придётся разобрать по стопкам да по порядку. Куда какие определять: целые — наверх в библиотеку, а какие здесь подберем. Ну, коли тебе всё ясно, благословляю на первый трудовой день. Отец Пимен осенил меня широким размашистым крестом и засеменил, опираясь на гладкую палку-клюку, старческой походкой к выходу.
 Поначалу мне показалось, что никогда не управлюсь с таким ворохом книг. Ну а потом до того втянулся в эту работу, что она даже доставляла мне истинное эстетическое удовольствие, внося в мою голову всё новые и новые знания. Мне казалось, что каждая книга — это кусочек прожитой жизни, которую я впитывал в себя. Попадались книги и с чёрными крестами, написанные на латыни, как потом мне объяснил старец Пимен.
 И вот однажды в дальнем углу, под грудой различного хлама, состоящего из истлевших страниц и кожаных переплетов, я извлек странную толстенную книгу, которая была окована тонким медным листом с лучами остроконечных звезд, позеленевших от времени. С большим волнением и осторожностью открыл я этот старинный манускрипт. К моему удивлению, все страницы этого древнего фолианта были полностью в сохранности. Мало того, на ее страницах находилось множество рисунков с яркими красками, испещренных странными знаками, словно букашками, бегающими по страницам.
 Книга была разделена на четыре части, которые отображали леса и горы с растительностью, животными и людьми. Другой же раздел принадлежал воде, рыбам и морским тварям. Третья часть книги говорила о птицах и ветре, несущем облака, летящих по небу. Последний же раздел был посвящен огню и странным сущностям, что плясали в языках пламени. «Что это?» — мелькнуло у меня в голове, — «И почему в ней нет никаких слов?»
 Об этой находке я и сообщил отцу Пимену. — А, вот где она нашлась! — с каким-то воодушевлением воскликнул старец. — А я-то уже думал, что этот монах-францисканец уволок её с собой. Был тут лет десять назад один случай: постучал в ворота странный человек. «Пустите, — говорит, — за Христа ради». Ну, привратник и доложил настоятелю: мол, стоит за воротами странный человек, сказывает, будто бы он посланник Ватикана, от самого Папы Римского. О чем беседовал он с настоятелем — мне того неведомо, только целую неделю он в архиве, где сейчас ты службу справляешь, околачивался. Ходил в поношенной коричневой рясе да сандалиях на босу ногу, а что он там высматривал — одному Богу известно. Сказывал, будто бы книгами хотят с Ватиканом обмен произвести, да только на ихнее-то он и не взглянул. А как эту увидел — глазки так и загорелись. Мне даже почуялось, приглядывая за ним: а не чёрт ли это в человеческом обличии? О чём я тогда и доложил владыке. Стал он выпрашивать у настоятеля эту книгу: мол, десять православных за нее отдаст, да и деньги сулил немалые. Только кто ж ему на слово-то поверит? Игумен ему и говорит: мол, книги принесешь, тогда и разговор будет. После этого он сразу исчез, и книга куда-то подевалась. Думали уж, воровски он её утащил, вроде... хотя и ничего особенного в ней и нет.
Отец Пимен почесал свою жиденькую бородку: — А вот он книгу-то где припрятал! Хотя о чём она говорит — ничего не понятно. Вроде о чём-то хочет сказать, да поди разберись. Ты вот что, отрок: положи-ка ее отдельно на крайнюю полку. Ну и другие странные рукописи, что попадутся, будешь туда же складывать. За много веков-то, что наш монастырь стоит, людей тут побывало великое множество, потому как в лихую годину толстые стены да крепкие ворота многим приют давали.
Целый год я прожил с отцом Пименом в одной келье, наводя порядок в книгохранилище, и даже истлевшие, изрядно потрепанные страницы сложил аккуратно в отдельные столбцы. И такая на меня спустилась благодать, глядя на свою выполненную работу, что словно крылья выросли за спиной. Одно мне не давало покоя: книга, что лежала в углу на соседней полке. Что-то исходило от неё: то ли запах какой-то накрывал меня непонятными волнами, то ли еще что. И снова я подходил к ней, открывал страницы этой странной книги, вглядываясь в изображения на картинках. Порой мне казалось, что значки, словно прыгая по страницам, издавали какие-то странные звуки.
 И вот однажды (дело-то поздней осенью было) я уже окончательно решил покончить с мирской жизнью да просить благословения у отца Гермогена на монашеский постриг. Явились два монаха, отец Савватий да брат Кузьма из скита, с печальным известием о старце Ионе, где тот находился уже более двадцати лет в затворе, совершая монашеский подвиг. В монастыре-то его почитали за праведника. Иона наотрез отказывался покидать свою обитель, хотя был совсем уже плох. Приходилось нести по очереди дежурство монахам — они-то и поведали настоятелю о его кончине. Исполнили последнюю просьбу: отпели заупокойную молитву да схоронили на небольшом кладбище, среди покрытых мхом плит да нескольких почерневших от времени каменных крестов, в недалеке от жилища. Оставив все как есть на своем месте — такова была последняя воля старца Ионы. Скит этот находился в верстах сорока от монастыря, посреди бескрайних болот.
— Ну, впрочем, ты и сам знаешь, — Игнатий, прищурившись, глянул на меня оценивающим взглядом, вникаю ли я в его слова, и снова продолжил свое повествование.