Алиса плюс Света. Света плюс Алиса

Лето пахло сосновой смолой, горячим асфальтом проселочной дороги и малиной. Последнее было самым сильным — густой, сладкий аромат висел над кустами у старого дачного забора, смешиваясь с запахом нагретой за день земли. Света срывала ягоды, и алый сок пачкал её пальцы — длинные, тонкие, с коротко обгрызенными ногтями.

— Попробуй, — сказала она, не глядя на меня.

Я наклонилась и взяла с её ладони раздавленную ягоду губами. Сладкий взрыв. Солнечная кислинка. И потом — её палец, который она не убрала, и мои губы, коснувшиеся его кожи. Мы замерли. Где-то кричали дети, хлопала калитка, но для нас мир сузился до этого пятна света под раскидистой малиной, до её пальца у моего рта.

— Света, — тихо произнесла я, и в моём голосе был вопрос и утверждение одновременно.

Так всё и началось. Не с чего-то громкого. С тишины. С взгляда, задержавшегося на секунду дольше, чем нужно. С того, как её плечо касалось моего, когда мы шли за водой к колонке, и никто из нас не отодвинулся.

---

— Ты почему всегда молчишь? — спросила я её в тот же вечер.
Мы сидели на крыльце нашей старой дачи, ноги свесили с тёплых ступеней. Сумерки были густыми, сиреневыми.

— Я не молчу. Я думаю.
— О чём?
— О том, что сосны вон там похожи на замерших великанов. О том, что запах полыни — самый честный запах на земле. Он не пытается быть сладким. Он горький и прямой.
Я рассмеялась, низко и тихо.
— Ты странная. Сладкая малина и горькая полынь. Но я тебя поняла.

Моя рука нашла её в темноте. Не сцепление пальцев, а просто касание — мизинцем о мизинец. Точка контакта. Электрическая цепь.

---

Жара стояла такая, что воздух дрожал над землёй. Мы сбежали к реке, на наш дикий пляж, куда редко кто доходил.

— Боже, как же жарко, — простонала я, стоя по колено в воде. — Кажется, я сейчас испарюсь.
Я была в простом чёрном купальнике, и капли воды на моих ключицах казались расплавленным серебром. Я видела, как она смотрит на них.
— Превратись тогда в облако, — сказала Света. — Лёгкое и белое. Я бы смотрела на тебя всё лето.
— А потом я бы пролилась на тебя дождём, — я брызнула на неё водой.
Дальше была водяная битва, смех, падение в тёплую воду. А потом — тишина. Мы лежали на мелководье, и вода обнимала нас, как второе небо. Наше дыхание выравнивалось. Я чувствовала каждую песчинку под спиной.

— Света, — мой шёпот был едва слышен над плеском волны. — Мне страшно.
Она повернула голову. Её глаза, такие обычно спокойные, были широко открыты и серьёзны.
— Чего?
— Что это. Что между нами. Я никогда...
Я не договорила. Она не стала спрашивать. Вместо этого она провела мокрой ладонью по моей щеке, смывая с ресниц каплю воды — или, может, слезу.
— Мне тоже страшно, — призналась она. — Но я не хочу, чтобы это прекращалось.

Моя рука под водой нашла её руку. Потом скользнула выше, к ребрам, к талии. Движение было медленным, вопрошающим. Она кивнула, глаза не отрываясь от моих глаз. Мои пальцы коснулись края её купальника, кожи под ним. Вздох вырвался у неё сам собой, предательски громкий в этой тишине.

— Тихо, — прошептала я, но сама улыбнулась. — Нас кто-нибудь услышит.
— Пусть, — выдохнула она, но я знала, что это ложь. Весь мир сузился до моего прикосновения, до жара под её кожей, до биения крови в её висках, совпадающего с ритмом маленьких волн.

---

Ночью мы брели по тому же пляжу. Телефоны были выключены, единственным светом служила луна, разливая по песку жидкое, молочное серебро.

— Смотри, — я остановилась и указала на небо. — Млечный Путь. Как будто кто-то рассыпал сахарную пудру.
— Поэтично, — усмехнулась Света.
— Я могу быть поэтичной. Иногда. Когда темно и рядом ты.

Мы шли дальше, босиком, и песок был прохладным и бархатистым. Потом я остановилась, повернулась к ней и, не говоря ни слова, поцеловала. Это был не поцелуй отчаяния или страсти — это был медленный, сладкий, бесконечный поцелуй-исследование. Вкус её губ — всё та же летняя малина, смешанная с солью от речной воды и чем-то неуловимо своим, только её.

— Знаешь, что я думаю? — спросила я, отрываясь на сантиметр.
— Что мы сошли с ума?
— Нет. Что наше лето — как эта ночь. Как полная луна. Оно не может длиться вечно. Оно слишком... совершенно. Совершенные вещи хрупки.
Грусть в моём голосе была такой настоящей, что я увидела, как у неё сжалось сердце — это было написано на её лице.

— Тогда давай представим, что вечность — это не бесконечная прямая, — сказала Света, прижимаясь лбом к моему лбу. — А бесконечное повторение вот таких летних ночей. Как на плёнке, которую закольцевали. Мы всегда будем здесь. Ты, я, луна и этот песок.
— Света плюс Алиса, — прошептала я, как формулу, как заклинание.
— Алиса плюс Света, — ответила она. — Вот она какая, наша вечность.

---

Днём мы уходили вглубь соснового бора, где земля была усыпана иголками, а воздух пах лекарственной свежестью. Мы лежали на её старом пледе, и я читала ей вслух — не стихи, а смешные посты из интернета, а потом внезапно отрывки из «Мастера и Маргариты», который нашла у неё в сумке.

— «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!» — прочла я и замолчала. — Вот. Точно.
— Может, не стоит сравнивать нашу любовь с убийцей, — осторожно заметила она.
— А почему нет? — я перевернулась на бок, оперлась на локоть. Мои глаза светились озорством. — Она тоже напала внезапно. И тоже... поразила нас сразу обоих. Насмерть.
— Ты романтик с извращённой фантазией.
— Твоя романтик с извращённой фантазией, — поправила я и поцеловала её в нос.

Моя рука под её футболкой была тёплой и уверенной. Я не торопилась, исследуя изгибы, рёбра, линию позвоночника, как будто читала слепым шрифтом историю, написанную на её коже. Каждое прикосновение было вопросом, и каждое движение её тела — ответом.

— Ты вся... как карта, — прошептала я, губами касаясь её уха. — И я хочу изучить каждую тропинку.
Она не могла говорить. Она могла только чувствовать. Как моя ладонь скользит по её животу, останавливается на краю шорт. Как палец проводит линию по внутренней стороне бедра. Она млела, растворялась в этом неторопливом, внимательном внимании. Это не было животным порывом — это было священнодействие, медленное разжигание костра из одной искры.

— Я никогда... не чувствовала себя так, — вырвалось у неё, когда мои губы коснулись чувствительной кожи под грудью. — Как будто я... важна. Каждая клетка.
— Ты и есть важна, — мой голос звучал приглушённо, губами против её кожи. — Каждая клетка. Каждый вздох. Каждая родинка.

В тот момент, под сенью сосен, под тихий шелест хвои, я поняла, что такое настоящая нежность. Это не отсутствие страсти. Это форма страсти. Когда желание — не чтобы взять, а чтобы почувствовать, узнать, отдать. Когда два тела говорят на языке, в котором нет слов, только доверие и благодарность.

---

Настал день, когда на небе появились первые предвестники осени — лёгкие, рваные облачка, которых не было всё лето. Мы сидели на том же крыльце и молчали. Её голова лежала у меня на коленях, а мои пальцы медленно перебирали её волосы.

— Что будем делать, Свет? — мой голос был спокоен, но в нём дрожала струна напряжения.
— Не знаю.
— Ты вернёшься в город. В свой университет. К своим книгам и умным разговорам.
— А ты — в свой колледж. К своим подругам и вечеринкам.
— И всё это... — я сделала широкий жест, включающий в себя дачу, сосны, реку, нас, — останется здесь. Как законсервированное в банке лето.

Она села и взяла моё лицо в ладони. Оно было таким живым, таким любимым — с веснушками на носу, с тёмными бровями, с губами, которые она знала наизусть.

— Оно не останется здесь, — сказала она твёрдо. — Оно уйдёт с нами. Внутри. Ты думаешь, я смогу когда-нибудь попробовать малину и не вспомнить вкус твоих губ? Услышать шум сосен и не почувствовать твоё дыхание на своей шее? Мы законсервировали не лето. Мы законсервировали самих себя. Такими, какими мы стали здесь.

В моих глазах блеснули слёзы. Я не плакала, они просто стояли там, делая мой взгляд сияющим, как мокрый камень.

— Пообещай мне одну глупость, — попросила я.
— Всё что угодно.
— Что где бы мы ни были, когда наступит следующее лето... мы найдём способ. Уехать. Хоть на неделю. Снова быть... Света плюс Алиса.
— Обещаю, — сказала она. И это было самое лёгкое обещание в её жизни. — Алиса плюс Света.

Она притянула меня к себе, и мы целовались на крыльце старой дачи, под прощальным августовским солнцем, и в этом поцелуе была не только грусть, но и договорённость. Обещание. Заклинание, которое мы произнесли друг другу без слов, на языке прикосновений, взглядов и общей, дышащей на двоих тишины.

Наше лето заканчивалось. Но наша вечность — эта странная, личная, сшитая из мгновений вечность — только начиналась. Она была с нами. В сладком вкусе на губах. В лунной дорожке на песке. В шёпоте сосен, которые видели всё и навсегда сохранили наш секрет в своих смолистых, бессмертных кольцах.