Принцип обратной силы

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Вспомнилось громкое  уголовное дело в период перестройки. следователя Генпрокуратуры СССР Натальи Воронцовой и опасного преступника-рецидивиста Сергея Мадуева по кличке «Червонец» в 1990-1991 годах.  Воронцова была причастна к побегу Мадуева и осуждена на 7 лет лишения свободы, 

Я конечно не знаю и не мог знать, что могло предшествовать этим событиям, но желание представить психологический аспект «Подобного», с точки зрения человека выросшего в рабочей среде в Советский период заставило меня как автора, взяться за такую историю? Не праздный интерес к криминальной хронике и не желание поразить читателя сенсационным сюжетом.

Пожалуй, толчком стало стойкое, навязчивое ощущение трещины. Той самой, что прошла не только по карте огромной страны в эпоху Перестройки, но и внутри каждого, кто в эту эпоху жил. Рушились не только идеалы — рушились иерархии ценностей. Вдруг оказалось, что долг может конфликтовать с совестью, что служение системе не тождественно служению правде, а чёрное и белое на практике дают тысячи оттенков вынужденного, трагического компромисса.

Эта история — попытка исследовать природу этой трещины на примере двух максималистов, оказавшихся по её разные стороны. Следователь, для которого закон был религией, и преступник, для которого закон был условностью. Их диалог — это больше, чем допрос. Это столкновение двух видов правды: правды факта и правды мотива, правды системы и правды человеческой судьбы.

Мне интересна не только психологическая дуэль. Важен контекст вакуума, в котором она происходит. Конец 80-х — начало 90-х. Старые скрепы ослабли, новые не возникли. В этом подвешенном состоянии профессиональная деформация («делать как все») и личная этика («делать как должно») вступают в смертельный конфликт. Героиня не падает жертвой гипноза — она становится жертвой крушения своей же картины мира. И в этой рушащейся реальности преступник с его циничной, но честной логикой выживания иногда оказывается единственным, кто говорит на языке неприкрытых фактов.

Писать этот роман — значит задавать себе и читателю неудобные вопросы. Где грань между принципиальностью и фанатизмом? Между профессиональным долгом и слепым служением машине? Можно ли сохранить личность, когда система требует от тебя стать бездушным винтиком? И что сильнее в итоге — человеческая воля к справедливости или всепоглощающая логика обстоятельств?

В основе — воспоминание о реальных, громких делах, где личная драма затмевала криминальную суть. Но цель — не реконструкция. Цель — художественное расследование того, как рождается роковая ошибка, как честность оборачивается предательством, а спасение — падением. Это роман не о любви. Это роман о тотальном замещении реальности — служебной, личной, моральной. И о той цене, которую платит человек, когда пытается в одиночку восстановить баланс в мире, который окончательно потерял равновесие.

Автор

Лейтмотив: 

Это история не о любви, а о тотальном замещении реальности. О том, как профессиональная правда следователя постепенно подменяется личной правдой женщины, а служебный долг — миссией спасителя. Ключевой вопрос: что ломается первым — система или личность в ней?

Эпиграф: «Всякая линия, проведенная между добром и злом, есть лишь перспективная условность. Подойди ближе — и она исчезнет». 

 
Пролог: Архитектор реальности

Наградной пистолет лежал в ладони непривычно тяжело. Не по весу — по смыслу. Холодный вальтер был не оружием, а символом. Отчеканенная пластина гласила: «За образцовое расследование. От Генеральной прокуратуры». Рукопожатие генерала было сухим и крепким, аплодисменты коллег — ровными, уважительными. В тот вечер казалось, что весь мир выстроен в безупречные параграфы Уголовно-процессуального кодекса. Каждая улика — на своём месте. Каждая мотивация — разложена по полочкам протокола. Я была не просто следователем. Я была архитектором реальности, способной восстановить порядок из хаоса любого преступления. В этом была абсолютная, почти физическая уверенность. Как тяжёлая, тёплая шинель.

Спустя три месяца.

Утренняя почта легла на стол привычной стопкой. Сверху — папка с новым уголовным делом. Шифр № 781-С. Я механически открыла обложку. Первым делом всегда смотрю на фото обвиняемого. Чтобы увидеть лицо. Не статистику, не статью — , а лицо.

И увидела его.

Чёрно-белая карточка, уголок надорван. Снимок из спецприёмника. Но даже этот снимок передавал не вызов, не агрессию. Взгляд был спокойным. Наблюдающим. Почему-то знающим. Под фотографией — данные: Стрельцов, Артём Викторович. И ниже, отпечатанное на старой машинке: «Обвиняется в серии вооружённых ограблений инкассаторов».

Я тогда ещё не знала этого человека. Не слышала его голоса. Не вела с ним свой первый, роковой допрос.

         Но в тот самый момент, когда я сидела в своём кабинете, когда моя рука уже привычным жестом потянулась к бланку, я задержала взгляд на секунду дольше, чем обычно.

“Интересно, – мелькнула мысль, холодная и чисто профессиональная. – Как они умудрились поймать именно этого? Он не выглядит тем, кто ошибается”.

И щёлкнуло. Щёлкнул простой, рабочий интерес следователя к сложной улике. Я отложила папку, решив начать с его биографии, а не с протокола. С этого, как я теперь понимаю, всё и началось. С желания не просто обвинить, а разгадать.»


Глава 1. Дело № 781-С

Ровно в восемь утра я вошла в подъезд. Дежурный, молодой лейтенант, отдал честь. Его взгляд был чётко направлен чуть выше моей головы, как того требует устав.

— Здравствуйте, товарищ майор юстиции.

Я подтвердила его приветствие лёгким наклоном головы и прошла к лифту. Воздух в холле был прохладным, почти стерильным. Пахло свженатёртым  паркетом и едва уловимым — запахом сигарет, которые курили в отдельных кабинетах.

Мой кабинет на третьем этаже выглядел так же, как и вчера, и как позавчера. Чистый ковёр, массивный стол, стопки папок в идеальном порядке. Ничего лишнего. Я повесила шинель в шкаф и осмотрела стол. Рядом с вчерашним, почти завершённым делом лежала новая папка. Толстая, серая, с грифом «Секретно» и угловым штампом: № 781-С.

Я не открыла её сразу. Сначала — ритуал. Проверила диктофон, убедилась в наличии чистых кассет. Достала из стола новый блокнот для записей. Заварила чай, пользуясь личным электрическим чайником — роскошь, которую недавно приобрела. Только когда рабочий механизм был запущен, я открыла папку с новым делом.

Не с начала. С конца. Вещдоки: фотографии разбитой витрины, схемы. Рапорты оперативников, скупо изложенные казённым языком. Затем — справка о личности. Стрельцов Артём Викторович. 1965 года рождения, Уфа. Воспитанник детского дома. Характеристики: «Замкнут. Интеллектуально развит, демонстрирует аналитические способности, которые применяет в асоциальных целях». Первая судимость — 1982 год, кража продуктов. Мотив, записанный с его слов: «Чтобы есть». Армия. Затем — резкий скачок: разбойное нападение на сберкассу. И теперь, в 1990-м, — серия нападений на инкассаторов. Карьера, выстроенная как чёткий алгоритм. Каждое следующее звено тяжелее предыдущего.

Я перелистнула к постановлению о привлечении. К фотографии. Он смотрел в объектив без вызова, но и без тени подобострастия. Взгляд был прямым, принимающим. Как будто человек видит перед собой не судьбу, а очередную задачу, которую необходимо решить. Я отложила папку. Это был не привычный тип преступника.

Нажала кнопку селектора.

— Дежурный. Подследственного Стрельцова в кабинет сто пятый к одиннадцати ноль-ноль. С конвоем. Полный протокол.

— Есть, товарищ майор.

Допросная — комната сто пятый. Узкое окно с решёткой, тяжёлый стол, два стула. Мой — за столом. Его — напротив, спинкой к двери, под неусыпным контролем конвоира, который стоит у стены. На столе — только папка дела, мой блокнот, две шариковые ручки и включённый диктофон. Больше ничего.

Ровно в одиннадцать дверь открылась. Первым вошёл конвоир в форме. За ним — подследственный. Он вошёл спокойно, без суеты. Руки за спиной — в наручниках. Конвоир жестом указал на стул.

— Разрешите снять наручники для дачи показаний? — отчётливо спросил он, глядя на меня.

— Снимите. Садитесь, Стрельцов.

Конвоир щёлкнул замками, освободил кисти, пристегнул наручники к ремню и отошёл к стене, заняв позицию в пол-оборота к двери. Стрельцов сел, положил ладони на стол перед собой. Пальцы длинные, спокойные.

— Я — следователь Громова. Ведётся допрос. Вы понимаете свои права?

— Понимаю. — Его голос был ровным, без колебаний.

— Признаёте ли вы себя виновным в инкриминируемых вам преступлениях?

Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по папке, затем вернулся ко мне.

— Товарищ следователь, я ознакомился с обвинительным заключением. Там описана последовательность событий. Часть этих описаний соответствует действительности. Часть — не соответствует. В деталях. Именно детали формируют мотив. А мотив — это суть.

— Конкретизируйте, — сказала я, открывая блокнот.

— Эпизод от двенадцатого сентября. В протоколе сказано, что я угрожал инкассатору Сидоренко расправой над его семьёй. Якобы, упомянул его детей. Этого не было.

— Вы отрицаете факт угрозы?

— Факт угрозы оружием — не отрицаю. Отрицаю слова про семью. Я не говорил этого. Это важное отличие. Одно дело — преступник, который переступает все границы. Другое — человек, который чётко видит свою цель и не затрагивает постороннего. Вы, как следователь, должны понимать разницу.

Я взглянула в папку. В показаниях Сидоренко фраза была. Выведена нервным почерком. Я сделала пометку в блокноте: «Сидоренко. Уточнить детали угроз. Возможная субъективная интерпретация».

— Ваша задача — давать показания. Моя — устанавливать объективную картину. Ваши уточнения будут проверены. Продолжайте.

Допрос длился час. Он говорил методично, взвешивая каждое слово, поправляя себя, если сомневался в точности. Он не отрицал очевидного, но точечно оспаривал детали: тон, отдельные реплики, цвет машины, якобы замеченной рядом с местом преступления. Он вынуждал меня постоянно сверяться с материалами, искать перекрёстные ссылки. Это была не эмоциональная схватка, а холодная, почти техническая работа по реконструкции. Адвокат, немолодой человек с потрёпанным портфелем, лишь изредка вставлял: «Мой подзащитный прав, здесь есть неточность».

Когда время вышло, конвоир шагнул вперёд.

— Встать. Руки за спину.

Стрельцов поднялся, позволил надеть наручники. Перед тем как развернуться к двери, он снова посмотрел на меня.

— Благодарю за внимание, —  он не «гражданин следователь». Просто «Благодарю за внимание».

Они вышли. Я осталась сидеть за столом, глядя на исписанные листы. Вместо чёткой схемы передо мной лежала сеть из «уточнить», «проверить», «сопоставить». В голове стояла тихая, сосредоточенная ясность. Я поймала себя на мысли: этот не сломается криком. Его нужно разбирать по винтикам. Такую же точность нужно противопоставить ему.

Вернувшись в кабинет, я налила чай. За окном плыл осенний московский день. На краю стола лежал свежий номер «Московских новостей» с каким-то смелым заголовком. Новые ветра. А у меня на столе — серая папка и сложная, неприятная головоломка, которая не желала складываться в простую доказательную картину..

Я открыла дело снова. С первого листа. Чтобы начать с начала. Чтобы построить версию, в которой не останется места для его семантических споров. Но там, где обычно выстраивалась чёткая линия обвинения, теперь зияли прорехи и сомнения. «Уточнить. Проверить. Не подтверждено другими показаниями». Его педантичные поправки были как лезвие — они не опровергали конструкцию целиком, но вонзались точно в слабые места, расшатывая связи между фактами. И это было хуже откровенной лжи. Ложь можно отсечь. А к методичной работе с материалом, пусть и преступным, — нет. Его аккуратность была вызовом не только мне, но и всей той грубой махине следствия, которая привыкла давить, а не добиваться точности в доказательной базе.

Я погасила эту мысль. Сомнение — не инструмент. Только факты. Я взяла ручку и выписала план на завтра. Первый пункт: повторный допрос инкассатора Сидоренко. Нужно понять, откуда в его показаниях взялись те самые дети. Второй пункт: запросить полную стенограмму первичного допроса Стрельцова в ОВД. Мне нужно было увидеть, с чего всё началось. Было ощущение, что я вступаю в игру, правила которой задаю не я.

 
 Глава 2. Версия защиты

На следующий день, ровно в десять, инкассатор Сидоренко сидел в том же кабинете сто пятый. Он нервно теребил шапку, и его рассказ был эмоциональным, сбивчивым. Да, угрожал. Пистолетом. Может, и кричал что-то. Но про детей… Он не был уверен. «Могло почудиться, — сказал он, избегая моего взгляда. — Страх, понимаете ли, товарищ следователь. Он мог сказать «деньги», а мне послышалось…»

Я закрыла блокнот. Гипербола. Так часто бывает. Но вчера Стрельцов утверждал это с холодной уверенностью, будто знал, что показания потерпевшего дадут слабину. Как он мог быть в этом так уверен? Я отправила Сидоренко и запросила в ОВД стенограмму самого первого допроса Стрельцова, того, что проводили оперативники на месте задержания.

Папка поступила ко мне после обеда. Листы, отпечатанные на печатной машинке с кривыми буквами. Я читала, и по спине пробежал холодок. Протокол был грубым, топорным. Наводящие вопросы, давление, явные логические неувязки в описании событий. Оперативники работали на скорость и признание, а не на установление картины. И в самом низу, под подписью, мелким, убористым почерком была приписка самого Стрельцова: «С показаниями не согласен в части, изложенной на листах 3 и 5. Требую очной ставки». Он боролся с самого начала. Педантично, как бухгалтер, отлавливая чужие ошибки. Это не было поведением сломленного человека. Это была стратегия.

Второй допрос был назначен на три часа. На этот раз я подготовилась иначе. Не только папка и диктофон. На столе лежала схема районов, где произошли ограбления, и распечатанные служебные графики инкассаторских машин. Когда его ввели и усадили, я не стала начинать с формальностей.

— Ваши требования об очной ставке, — начала я, положив перед ним копию того первого протокола из ОВД, — были проигнорированы. Почему вы не настаивали?

Он взглянул на бумагу, потом на меня. В его глазах промелькнуло нечто вроде уважительного интереса.

— Настаивать следовало бы моему адвокату, товарищ следователь. Но у того адвоката был инфаркт на следующий день после нашего знакомства. А новый… полагал, что проще не усложнять. Вы же понимаете, как это бывает.

Я понимала. Оборотная сторона системы. Не злой умысел, а разгильдяйство и равнодушие, которые калечат судьбы вернее, любого злого умысла.

— Вы утверждаете, что в ночь на четырнадцатое были в другом районе. У свидетеля есть описание вашей одежды, совпадающее с…

— С одеждой половины мужского населения Москвы того вечера, — мягко прервал он. — Темно-синяя куртка, тёмные штаны. Это не идентификация, товарищ следователь. Это статистика. Если вы построите маршрут инкассаторской машины и сопоставите его с моими, с моими теоретическими возможностями передвижения на общественном транспорте, вы увидите временное окно в сорок минут, которого физически недостаточно.

Он говорил не как преступник, оправдывающийся. Он говорил как инженер, разбирающий неисправный чертёж. Его версия была не эмоциональной, а технической. Он разбирал дело не на «виновен-невиновен», а на «соответствует-не соответствует физической и логической возможности».

— Ваша осведомлённость в графиках движения поражает, — заметила я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, кроме профессиональной констатации.

— Когда тебя обвиняют, приходится вникать в детали, — он пожал плечами. — Иначе как защищаться? Надеяться на то, что система сама разберётся? — В его голосе не было обиды. Был холодный, аналитический сарказм, направленный не на меня лично, а на абстрактную «систему».

Этот сарказм был мне знаком. Я слышала его в курилке от своих же коллег, уставших от бумажной волокиты и неразберихи. И вдруг этот человек, этот рецидивист, сидевший в наручниках, говорил со мной на одном языке — языке фактов, нестыковок и бюрократического абсурда. Это было опасно. Это стирало пропасть.

— Ваша защита строится на поиске системных ошибок, — сказала я.

— А как иначе? — Он посмотрел на меня прямо. — Я не святой. Но я и не тот монстр, которого вы лепите из этих бумаг. Я — человек, который оказался в определённых обстоятельствах. Часть этих обстоятельств описана верно. Часть — нет. Я пытаюсь отделить одно от другого. Разве не в этом ваша задача?

Это был тот же вопрос, что и вчера. Но сегодня он звучал иначе. Вчера это был вызов. Сегодня — почти что приглашение к совместной работе. И самое ужасное, что мой профессиональный ум, воспитанный на принципах объективности, видел в этом логику.

Допрос длился полтора часа. Мы говорили о расписании автобусов, о времени срабатывания сигнализации, о погодных условиях, которые могли повлиять на показания свидетелей. Конвоир у стены время от времени менял ногу, на которую опирался. Адвокат дремал. В кабинете было только мерное жужжание диктофона, мой голос, задающий вопросы, и его — спокойный, настойчивый, выстраивающий альтернативную версию события не из эмоций, а из фактов, которые я не могла игнорировать.

Когда время закончилось, и конвоир начал церемонию с наручниками, я, не глядя на него, спросила:

— Если ваша версия верна, то почему вы не предоставили алиби на ключевые моменты?

Он замер на секунду, дав надеть на одну руку стальные браслеты.

— Потому что алиби — это люди, товарищ следователь. А люди… либо боятся, либо их уже нет. В моём мире не принято рассчитывать на других. Только на факты. И на редких профессионалов, которые ещё умеют эти факты видеть.

Он не сказал «как вы». Это было бы слишком прямо, граничило бы с лестью. Он сказал «редких профессионалов», оставив пространство для интерпретации. И вышел.

В кабинете повисла тишина, которую не мог заполнить даже гул из окна. Я смотрела на схемы, испещрённые моими же пометками. Он выстроил свою версию. Не красивую, не оправдывающую, но… возможную. И теперь мне, чтобы её разрушить, нужно было не просто верить оперативникам, а работать. Работать так же тщательно, как работал он, оспаривая каждую их строчку.

Я собрала бумаги и пошла в свой кабинет. В коридоре меня окликнул начальник отдела, полковник Седов.

— Громова, как продвигается дело семьсот восемьдесят первое? — спросил он, раскуривая сигарету «Кэмел».

— В работе, товарищ полковник. Есть нюансы, требующие дополнительной проверки.

— Нюансы? — Он приподнял бровь. — С этим-то? У него же биография как учебник. Не распыляйся на мелочи. Главное — чтобы в суд пошло чисто.

Он кивнул и ушёл. Его слова висели в воздухе: «Не распыляйся на мелочи». Но для меня эти «мелочи» перестали быть мелочами. Они стали щелью, через которую в хорошо отлаженный механизм обвинения проникал сквозняк сомнения. И я понимала, что обязана эту щель или герметично закрыть, доказав его виновность вопреки всем его поправкам. Или… исследовать. До конца.

Вернувшись за стол, я не стала писать план на завтра. Я открыла свежий лист и написала заголовок: «Анализ нестыковок в деле № 781-С по версии обвиняемого Стрельцова А.В.».

Это была не служебная записка. Это был личный документ. Первый шаг в игру, правила которой я ещё не до конца понимала, но уже приняла её условия.

Глава 3. Неустановленные лица

Анализ нестыковок занял три дня. Это была титаническая, почти маниакальная работа. Я брала каждый эпизод, каждое ограбление, и разбирала его на атомы по двум версиям: обвинения и защиты. Версия обвинения была монолитной, как бетонный блок: есть преступник, есть доказательства, логика проста. Версия Стрельцова была похожа на сложный часовой механизм, где смещение самой крошечной шестерёнки останавливало всё.

Я запрашивала архивы расписаний, сводки ГАИ о дорожной обстановке в те дни, даже метеосводки. Клерки в канцеляриях провожали меня усталыми взглядами: зачем майору юстиции копаться в этой пыли? Но я находила. Находила, что в день третьего ограбления на Садовом кольце был двухчасовой затор из-за аварии фургона с молоком. Находила, что свидетель, описавший «похожего на Стрельцова» человека у второго места происшествия, год назад лечился от алкогольного психоза. Каждый такой факт ложился в столбец «нестыковка». Бетонный блок обвинения покрывался паутиной трещин.

На четвёртый день я вызвала его снова. Теперь на столе лежали не только папки, но и мои схемы, испещрённые стрелками и вопросительными знаками. Он вошёл, и его взгляд сразу упал на эти листы. В его глазах мелькнуло что-то острое, мгновенно живое — азарт игрока, увидевшего, что противник принял вызов и вышел на доску.

— Садитесь, — сказала я, не отрываясь от своих записей. — Эпизод от восемнадцатого октября. Ваше заявление об алиби на период с семи до восьми вечера.

— Я указывал, что был в парикмахерской «Электрон» на Ленинградском проспекте, — отозвался он. Голос был ровным, но я уловила в нём лёгкое напряжение.

— Мастер, которого вы назвали, Тамара Семёновна, уволилась и выехала в Вильнюс к родственникам месяц назад. Установить её местоположение и получить подтверждение пока не удалось. Таким образом, ваше алиби не подтверждено.

Я подняла на него взгляд, ожидая увидеть раздражение или беспокойство. Но он лишь медленно кивнул.

— Это логично. У Тамары Семёновны была дочь в Литве. Она говорила, что хочет уехать при первой возможности. Первая возможность, видимо, представилась. Жаль.

— Жаль? — не удержалась я.

— Жаль, что вы не можете её опросить. Она бы подтвердила. А так… остаётся только слово человека, которого вы считаете преступником, против косвенных улик. — Он сделал паузу, его пальцы тихо постукивали по столу. Это был первый непроизвольный жест за всё время наших встреч. — Но вы же проверяли не только это?

Вопрос был задан тихо, почти интимно. Он спрашивал не следователя, а соучастника расследования. И я, нарушая все мыслимые протоколы, ответила не как следователь.

— Проверяла. Затор на Садовом кольце. Свидетель Морозов. Его медицинская карта.

— И? — в его голосе прозвучала плохо скрываемая напряжённость.

— И это создаёт обоснованные сомнения в доказательной базе по этому эпизоду, — выдавила я. Слова жгли губы. Я только что призналась подследственному в слабости обвинения.

Он откинулся на спинку стула, и его плечи расслабились на долю секунды. Это был жест не триумфа, а… облегчения. Как у человека, которого наконец услышали.

— Значит, не всё бесполезно, — тихо сказал он. Потом посмотрел на меня прямо. — Товарищ (не гражданин) следователь, я понимаю, какое положение создаю для вас. Ваши коллеги ожидают быстрого закрытия дела. А вы копаетесь в мелочах, которые этому мешают. Почему?

Это был опаснейший вопрос. Потому что он вскрывал мою личную мотивацию, о которой я и сама боялась думать.

— Моя задача — установить истину, — автоматически ответила я.

— Да, — согласился он. — Но истина бывает неудобной. Для всех. В том числе и для того, кто её ищет. Вы рискуете.

В кабинете повисла тишина. Конвоир за стеной кашлянул. Адвокат клевал носом. А мы сидели по разные стороны стола, соединённые странным, незримым союзом против небрежности системы, против равнодушия, против простых и удобных решений. В этот момент он не был для меня преступником. Он был сложной проблемой, которую я обязана решить честно. А он… Он видел во мне, возможно, единственного человека за долгие годы, который отнёсся к его словам не как к брехне, а как к версии, требующей проверки.

Дальнейший допрос превратился в техническое совещание. Мы обсуждали маршруты, временные рамки, возможности. Он предлагал логические ходы для проверки своих слов, а я мысленно оценивала их реалистичность. Это было головокружительно и абсолютно неправильно.

В конце, когда конвоир уже ждал, Стрельцов вдруг сказал, глядя куда-то мимо меня:

— Вы знаете, самая большая ирония в том, что настоящих организаторов этих ограблений вы, скорее всего, никогда не найдёте. У них есть алиби. Надёжные. И лица, которые не фигурируют ни в одной вашей картотеке.

— Вы хотите дать показания? Назвать имена? — мгновенно включилась я, уловив в его словах намёк на сделку.

Он покачал головой, и в его глазах появилась тень той самой, непробиваемой, тюремной стены.

— Нет. Не хочу. Это был бы мой смертный приговор. И не от них. От вашей системы, которая предпочтёт закрыть дело на мне, чем открывать ящик Пандоры с «неустановленными лицами». Я просто констатирую факт. Для вас. Чтобы вы знали, с чем на самом деле имеете дело.

Его увели. Я осталась сидеть, чувствуя ледяную тяжесть в желудке. Он не просто защищался. Он нарисовал картину, в которой был не главным злодеем, а разменной пешкой. И самая ужасная часть была в том, что эта картина казалась до жути правдоподобной.

Вернувшись в кабинет, я не стала ничего писать. Я смотрела в окно на темнеющее небо. Его последние слова висели в воздухе: «неустановленные лица». Он дал мне не улику, а отраву. Яд сомнения не только в его виновности, но и в том, служу ли я вообще правосудию, или просто являюсь функционером, призванным заткнуть дыру громким именем рецидивиста.

На столе зазвонил телефон. Это был полковник Седов.

— Громова, доложите прогресс по семисот восемьдесят первому. Прокурор запрашивает.

Я взглянула на свои схемы, на столбец «нестыковки».

— Дело требует дополнительной проверки, товарищ полковник. Выявлены противоречия в показаниях свидетелей и…

— Елена Викторовна, — голос начальника стал низким, отцовски-предупредительным. — Не усложняй. Парень — рецидивист, на месте преступления его следы, опознан. Какие ещё противоречия? Готовь обвинительное заключение к пятнице.

Он положил трубку. Я сидела, держа в руке остывшую телефонную трубку, и смотрела на свои схемы. С одной стороны — приказ системы, требующий простого, быстрого и невероятно далёкого от той «истины» решения. С другой — тихий, интеллектуальный вызов человека в наручниках, который предлагал мне вместе докопаться до сути, пусть и неприглядной. И я, к своему ужасу, понимала, что профессиональный интерес, честь и даже какое-то извращённое чувство справедливости тянут меня ко второму. Это была уже не игра. Это была пропасть, и я сделала первый шаг к её краю.

Глава 4. Предел давления

Звонок Седова повис в воздухе тяжелым, звенящим грузом. «Готовь обвинительное заключение к пятнице». Пятница была послезавтра. Два дня на то, чтобы похоронить под аккуратными формулировками груду своих же вопросов. Я опустила трубку и уставилась на схемы. Красные стрелки «нестыковок» теперь казались не трещинами в деле, а открытыми ранами на моей собственной карьере.

Но отменить приказ я не могла. Можно было сделать только одно: работать быстрее. У меня было сорок восемь часов, чтобы либо найти железное доказательство, опровергающее все его «версии», либо… Слово «либо» повисло в сознании, темное и неоформленное.

Я действовала с холодной, отчаянной скоростью. Отправила официальный, но срочный запрос в Вильнюс через МВД — разыскать парикмахершу. Вызвала для повторной беседы всех оперативников, работавших на месте первых задержаний. Их рапорты были краткими, как выстрелы: задержан при попытке сбыта части добычи, сопротивлялся, признался.

— А детали? — допытывалась я у старшего группы, капитана с усталым лицом. — Кто ещё был на примете? Может, сдал кого?

Капитан пожал плечами, щёлкая зажигалкой.

— Товарищ майор, какая разница? Рыбу поймали. Мелкая шушера вокруг разбежалась. Главное — крючок в губе сидит крепко. Остальное — литературные изыски.

Для них дело было закрыто. Для меня оно только начинало открываться. И с каждым таким разговором пропасть между мной и моим же окружением становилась шире. Я была неудобной. Я «усложняла».

В этот момент я совершила первую сознательную провокацию. Вместо того чтобы готовить обвинительное заключение, я составила ходатайство о продлении следствия на месяц. Обоснование: «Необходимость проверки новых версий, в том числе о возможных неустановленных соучастниках». Я не стала упоминать источник этой версии. Пусть думают, что это моя инициатива. Я положила бумагу на подпись Седову и ждала. Он вызвал меня к себе ближе к вечеру. Полковник не кричал. Он говорил тихо, наливая себе из хрустальной графина коньяк, не предлагая мне.

— Елена Викторовна. Ты умный следователь. Один из лучших. Поэтому я буду говорить прямо, как с умным человеком. Это ходатайство — самоубийство.

— Это — следственная необходимость, товарищ полковник.

— Необходимость? — Он отхлебнул коньяк, не спуская с меня глаз. — Необходимость — это закрывать дела. Особенно такие громкие. Особенно сейчас, когда сверху жмут, чтобы показать работу. Ты хочешь сказать, что вся оперативная группа ошиблась? Что прокуратура, санкционировавшая арест, ошиблась? Что ты одна видишь то, чего не видят все?

Его слова были как удары тупым ножом. Они не резали, но давили, вытесняя воздух.

— Я вижу факты, которые требуют проверки.

— Факты, — он с отвращением повторил слово. — Факты — это то, что ведёт к логичному завершению. А не в тупик. Ты загоняешь себя в угол. И меня за собой тащишь.

Он поднялся из-за стола и подошёл к окну, спиной ко мне.

— Я это ходатайство не подпишу. Более того, завтра к тебе прикомандируют помощника. Опер из того же отдела, что и задерживал. Чтобы… ускорить процесс оформления. Чтобы помочь тебе сосредоточиться на главном.

Это был ультиматум. Или прямая угроза. Меня ставили под контроль. «Помощник» будет следить за каждым моим шагом, докладывать, чтобы к пятнице дело было «чистым», независимо от моих схем и сомнений.

— Я понимаю, — сухо сказала я и вышла, не дожидаясь ответа.

Вернувшись в кабинет, я скомкала ходатайство и выбросила в корзину. Руки дрожали от бессильной ярости. Я была в ловушке. С одной стороны — приказ, грозящий карьерной смертью за неповиновение. С другой — собственное профессиональное «я», которое отказывалось ставить подпись под ложью, пусть и уложенной в правильные формулировки.

И тогда, сквозь гул отчаяния, в голове прорезалась мысль — холодная, чёткая и безумная. Если система блокирует официальные пути… Значит, нужно искать неофициальные. У меня оставалась одна ниточка, которую не смогли бы отследить ни Седов, ни его «помощник». Ниточка по имени Стрельцов.

На следующий день, как и обещал полковник, в моём кабинете появился «помощник» — капитан Игорь Брусков, тот самый оперативник с усталым лицом. Он был вежлив, даже подобострастен, но его глаза, маленькие и быстрые, ничего не упускали.

— Рад помочь, товарищ майор. Чем займёмся в первую очередь? Составим обвинительное?

— В первую очередь, капитан, — сказала я, глядя на него поверх стопки бумаг, — вы займётесь анализом вещественных доказательств по эпизоду с парикмахершей. Нужно сверить все номера купюр из изъятой у Стрельцова пачки с реестрами банка, который обслуживал тот самый ювелирный. Поиск возможной пересекающейся серии. Работа кропотливая. В архиве.

Брусков поморщился. Ему хотелось громких фраз в протоколе, а не сидения в пыльном архиве.

— Но, товарищ майор, может, целесообразнее…

— Это — целесообразно, капитан. Это основа дела. Приступайте. Доклад — к концу дня.

Отправив его, я получила несколько часов относительной свободы. И использовала их. Я вызвала Стрельцова на допрос. Последний, как я думала тогда, настоящий допрос.

Когда его ввели, я была одна. Брускова не было, адвокат опаздывал. Конвоир стоял у двери. Я отключила диктофон и положила перед собой чистый лист, делая вид, что записываю.

— У нас мало времени, — тихо начала я, не поднимая головы. — Ваша парикмахерша. Вильнюс. Что ей передать, если она найдётся? Какое кодовое слово, чтобы она подтвердила, что вы были там?

Он замер. Его глаза, всегда такие контролируемые, расширились от изумления. Он понял всё с полуслова. Понял, что я пошла против своего же начальства. Что этот разговор — уже преступление.

— «Поздняя стрижка», — так же тихо выдохнул он. — Скажите: «Тамара Семёновна, вас ждут на позднюю стрижку». И дайте ей это. — Он незаметно сунул руку под стол, и крошечный, смятый кусочек бумаги упал к моим ногам. Я наклонилась, будто поправляя чулок, и подняла его.

— Ваш «помощник» не поможет вам докопаться до истины, — так же тихо сказал он, глядя прямо перед собой. — Он поможет её похоронить. Вы это понимаете?

— Теперь — понимаю.

В этот момент в кабинет вошёл адвокат, извиняясь за опоздание. Я включила диктофон, и мы провели двадцатиминутный формальный, пустой допрос о мелочах, которые уже не имели значения.

Когда его увели, я разжала ладонь. В ней лежал смятый клочок, оторванный, видимо, от пачки сигарет. На нём был нацарапан карандашом номер телефона. Вильнюсский код и семь цифр. И больше ничего.

Я сожгла бумажку в пепельнице, наблюдая, как огонь пожирает последнюю формальную границу между мной и человеком, которого я должна была обвинить. Я не искала истину для системы. Система в ней не нуждалась. Я искала её для себя. И для этого мне пришлось вступить в сговор с тем, кого система уже признала виновным. Это было падение. Но в тот момент это шанс, как единственный возможный путь вверх из трясины лжи.


Часть II. Следственное действие

Глава 5. Недозвон

Звонок в Вильнюс нужно было совершить сегодня. Завтра Брусков, как яд, пропитает всё вокруг, и любое нестандартное движение станет заметным. Я дождалась семи вечера, когда коридоры опустели, и заперлась в кабинете. Междугородняя связь требовала заказа через коммутатор с указанием служебной необходимости. Я не могла этого сделать. Вместо этого я спустилась на первый этаж, в крошечную комнату с таксофонами для посетителей. Бросила в аппарат несколько монет, набрала код и тот самый номер.

Трубку подняли почти мгновенно.

— Алло? — женский голос, настороженный, с характерным акцентом.

— Могу я попросить к телефону Тамару Семёновну? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально-официально.

Пауза на том конце провода была долгой.

— Её нет. А кто спрашивает?

— Меня зовут Елена. Мне нужна стрижка. Поздняя стрижка.

Тишина в трубке стала густой, тяжёлой. Я услышала, как на том конце кто-то перекрыл ладонью микрофон, негромкий разговор. Потом голос вернулся, стал ещё более осторожным.

— Вы ошиблись номером. Больше не звоните сюда.

Щелчок. Гудки.

Я стояла в каморке, прижав холодную пластиковую трубку к уху. Кодовая фраза сработала, но как тревожная сигнализация. Они её знали, но испугались. Значит, Стрельцов был прав — за этой историей стояло что-то большее, и люди на том конце боялись. Значит, его алиби могло быть реальным, но его уничтожили или заставили молчать. И моя попытка нащупать истину лишь оттолкнула её ещё дальше.

На следующий день Брусков явился ровно в девять. Он принёс две папки: в одной — распечатанные реестры банка (работа, видимо, была проделана спустя рукава, я сразу увидела пропущенные диапазоны номеров), в другой — черновик обвинительного заключения. Он положил его передо мной с видом человека, оказывающего услугу.

— Я взял на себя смелость, товарищ майор. Чтобы сэкономить ваше время. Осталось только вписать последние формальности и подписать.

Я отодвинула папку, не глядя.

— Спасибо, капитан. Но я сначала изучу реестры. Всё должно быть безупречно.

Он промолчал, но его молчание было красноречивее слов. Он видел, что я тяну время, и теперь будет наблюдать за мной втрое пристальнее. Весь день я чувствовала на себе его тяжёлый, оценивающий взгляд. Он предлагал «помощь» с каждым документом, настойчиво возвращал разговор к обвинительному заключению. Это была пытка тупым инструментом.

К вечеру я поняла, что не выдержу. Мне нужен был… не совет. Мне нужен был единомышленник. Единственный человек, который понимал бы суть этого противостояния. И это был он.

Вызвать его без повода, под пристальным взглядом Брускова, было невозможно. Но я могла создать повод. Я нашла в деле незначительное расхождение в описи изъятого — отсутствовала роспись одного из понятых. Формальность, которую можно было исправить запросом в ОВД. Но я написала постановление о дополнительном допросе обвиняемого для уточнения этого незначительного пункта. Брусков прочитал бумагу и с трудом сдержал усмешку.

— Из-за росписи понятого? Серьёзно?

— Процессуальная чистота, капитан. Всё должно быть безупречно, — повторила я свою мантру.

Стрельцова привели в кабинет сто пятый. Брусков уселся в угол с блокнотом, демонстративно готовясь фиксировать процесс. Адвокат, как всегда, был пассивен. Я начала с сухих, формальных вопросов о процедуре изъятия. Стрельцов отвечал односложно, его взгляд был потухшим. Он видел Брускова и понимал правила этой игры.

И тогда, в середине ответа, я задала вопрос, которого не было в постановлении. Спокойно, деловито, глядя в бумаги:

— В ходе проверки вашего заявления об алиби установлено, что упомянутое вами лицо выбыло по указанному адресу. Можете пояснить, как вы поддерживали связь с этим лицом для подтверждения ваших слов?

В кабинете повисла тишина. Брусков перестал писать. Стрельцов медленно поднял на меня взгляд. В его глазах я прочитала не страх, а быстрый, холодный расчёт. Он понял, что за этим вопросом стоит большее.

— Я не поддерживал связь, гражданин следователь. Я просто знал, где человек работал на определённую дату. Если его там нет — значит, я ошибся, или произошли изменения, о которых мне неизвестно. Алиби, следовательно, не подтверждается.

Он не выдал ни страха, ни разочарования. Он отыграл по правилам, которые я ему негласно предложила: формальное отрицание, никаких деталей. Но в последней фразе был скрытый смысл, который поняли только мы двое: «Я знал, где она была. Теперь её там нет. Значит, случилось что-то, что нам следует учитывать».

— Ясно, — кивнула я, делая пометку. — Ваши пояснения занесены в протокол. Продолжим по описи.

Мы продолжили болтать о формальностях ещё десять минут. Но главный обмен состоялся. Он узнал, что звонок был, и что он напугал кого-то там. Я узнала, что он не удивлён и видит в этом подтверждение своей правоты. Это был разговор слепых в зале полном зрячих врагов. Мы обменялись не словами, а статусами: «Я пыталась. Не вышло. Опасность реальна». И «Я знал. Спасибо, что проверила».

Когда его увели, Брусков подошёл ко мне, постукивая карандашом по блокноту.

— Странный вопрос про алиби, товарищ майор. Особенно для допроса по описи.

Я встретила его взгляд ледяными глазами.

— Моя задача — проверить все его заявления, капитан. Даже если они кажутся незначительными. Это и есть процессуальная чистота. Занесёте эпизод в отчёт?

Он что-то пробормотал и вышел.

Я осталась одна. Впервые за все эти дни я почувствовала не одиночество, а странную связь. Я была здесь, в своём кабинете, а он — в камере, но мы были по одну сторону баррикады. Баррикады, отделявшей нас от Брусковых, Седовых, от всей этой махины, жаждущей простого и неправильного решения. Он был моим единственным союзником в поиске истины, которая никому, кроме нас, была не нужна. И это осознание было страшнее любого служебного взыскания. Потому что союзник — это уже не объект. Это почти что сообщник.

В ящике стола лежал черновик обвинительного заключения от Брускова. Я взяла его и, не читая, разорвала пополам, а потом ещё и ещё, пока он не превратился в кучку мелких бумажек. Это был бесполезный, детский жест бунта. Но он принёс облегчение.

Завтра нужно было начинать всё сначала. Искать другой путь. Но теперь у меня не было сомнений: если этот путь снова будет вести через него, через эту тихую, опасную солидарность запертых взглядов и недоговорённых фраз — я на него ступаю. Цена уже не имела значения.

Глава 6. Экспертиза

Обрывки черновика лежали в мусорной корзине как белое признание поражения. Но сдаваться было нельзя. Если прямое движение к алиби заблокировано, нужно атаковать с другой стороны. Я открыла папку с вещественными

доказательствами. Передо мной лежала опись,  вещественные доказательства по эпизоду у гаражей «Мотор». Фотографии места, схема, и... кепка. Та самая, синяя, помятая. В протоколе обыска она значилась как «предмет, возможно принадлежащий обвиняемому». Её нашли в багажнике. Ни отпечатков, ни следов, ничего. Просто кепка. «Причём тут она?» — спрашивал он на допросе. И правда, причём? Этот бесполезный лоскут ткани стал костылём для хромой версии обвинения. Возможно мне понадобится эта кепка. Для эксперимента. И тут я уперлась взглядом в то, что раньше считала незыблемым: заключение баллистической экспертизы.

Пуля, извлеченная из стены на месте первого ограбления, и пистолет Макарова, изъятый у Стрельцова при задержании. Эксперт, майор Крылов из криминалистической лаборатории, дал однозначное заключение: «Пуля выпущена из данного ствола». Это был краеугольный камень всего дела. Без этого — не было бы и речи о причастности к тому эпизоду.

Я взяла лупу и снова стала изучать фотографии. Пуля была деформирована, но часть нарезов читалась. В отчете Крылова было всё гладко: совпадение по шести полям. Стандартно. Слишком стандартно. Я пролистала его предыдущие заключения по другим делам. Его почерк был узнаваем: обстоятельно, с небольшими оговорками, с упоминанием допустимой погрешности. А здесь — сухой, безличный штамп. Как будто писал не он.

Сомнение, крошечное и едкое, зашевелилось в сознании. Я вызвала Крылова к себе, отправив Брускова в архив за очередными «уточняющими» справками.

Эксперт вошел, щурясь от света. Человек в очках, с неизменным запахом формалина и табака.

— Елена Викторовна, по вашему делу? — спросил он, садясь.

— Да. Заключение от двенадцатого ноября. Баллистика по делу семьсот восемьдесят один. Объясните мне как коллеге: насколько уникальна эта совпадение? Возможна ли ошибка?

Крылов снял очки, начал протирать их платком.

— Ошибка в принципе невозможна. Совпадение по шести полям — это, считай, отпечаток пальца. Пистолет стрелял.

— А если бы ствол был… не в идеальном состоянии? Подвергался чистке абразивом?

— Это усложнило бы идентификацию, но не сделало невозможным. В моем заключении всё четко.

— Ваше заключение, — я положила перед ним папку, — выглядит не так, как ваши обычные работы. Оно кажется… упрощенным.

Он замер, потом медленно надел очки. Его взгляд из-за толстых линз стал непроницаемым.

— Елена Викторовна, это громкое дело. Иногда… от нас требуется определенная оперативность и четкость. Чтобы не плодить лишних вопросов там, где ответ и так очевиден.

— Очевиден кому? — мягко спросила я.

— Тому, кто в этом заинтересован, — так же тихо ответил он. И встал. — Если у вас есть профессиональные претензии к моему заключению, вы можете ходатайствовать о повторной экспертизе в головном НИИ. Но имейте в виду: это займет месяц. И вызовет ненужные вопросы. К вам.

Он вышел, оставив в воздухе тяжёлый шлейф невысказанной угрозы. Эксперт, один из столпов системы, намекнул, что его заключение могло быть… подогнано под нужный результат. И предупредил, что любая попытка это оспорить будет караться.

Но его же слова дали мне ключ. Повторная экспертиза в головном НИИ. Это был шанс. Рискованный, почти самоубийственный, но шанс. Нужно было оформить ходатайство, подписать у Седова (что было невозможно) или… найти другой путь.

Мысль пришла мгновенно, отчаянная и безупречная в своей криминальной логике. Я не могла официально запросить экспертизу. Но я могла получить второе мнение неофициально. Для этого нужен был образец — гильза или пуля из дела. Их изъятие из хранилища без оформления было немыслимым. Но была фотография. Макрофотография пули с нарезами, сделанная Крыловым же. Она лежала в папке.

Я нашла в телефонном справочнике номер баллистической лаборатории Научно-исследовательского института криминалистики. Дождалась вечера, когда Брусков, наконец, ушел, сообщив, что завтра мы «окончательно структурируем обвинительное». Позвонила.

— Здравствуйте, мне нужен консультант по баллистике, — сказала я, не представляясь.

— Соединяю с экспертом Свешниковым, — ответил женский голос.

Мужчина с интеллигентным, усталым голосом взял трубку.

— Свешников, слушаю вас.

— Уважаемый коллега, — начала я, выбирая слова. — Я работаю над одним историческим исследованием, не судебным. У меня есть фотография пули с характерными нарезами. Существует ли возможность, чисто теоретически, определить по качественной фотографии вероятность её принадлежности к определенному типу оружия?

— Теоретически — да, — ответил эксперт, заинтересованно. — Если снимок сделан профессионально, с масштабной линейкой, в высоком разрешении. Но это будет лишь вероятностное суждение, а не заключение. Для точной идентификации нужен сам образец и ствол.

— Понимаю. А если… если эксперт, проводивший первоначальную идентификацию, мог быть подвержен внешнему… давлению?

На том конце провода воцарилась долгая, многозначительная пауза.

— Коллега, — наконец сказал Свешников, и его голос стал тише, — в нашей практике всякое бывает. Если у вас есть серьезные основания сомневаться в первичном заключении, вам следует действовать через официальные каналы. Ходатайствовать о повторной экспертизе.

— Официальные каналы в данном случае… перекрыты.

— Тогда, — его голос стал совсем беззвучным, — вам остается только одно: искать слабые места в самом первичном заключении. Ошибку в описании, нестыковку в процедуре изъятия, недостаточное количество сравнительных признаков. Что-то, что даст вам формальный повод усомниться. Без этого… вы бессильны.

Он положил трубку. Я сидела в темнеющем кабинете, держа в руках фотографию пули. Он был прав. Мне нужен был формальный повод. И чтобы его найти, мне нужен был доступ к уму, который думал так же изощренно, как и я, но с другой стороны баррикады.

На следующий день я вызвала Стрельцова, сославшись на необходимость «уточнить детали изъятия оружия». Брусков, уже считавший дело практически закрытым, отнесся к этому с раздражением, но присутствовал.

Когда Стрельцова усадили, я положила перед собой не папку, а чистый лист. Брусков приготовился записывать.

— Ваше оружие, — начала я, — было изъято при задержании. Вы подтверждаете, что это именно тот пистолет, что был у вас?

— Да, — кивнул он.

— Вы проверяли его баллистику до… инцидентов?

Вопрос был абсурдным с юридической точки зрения. Брусков фыркнул. Но Стрельцов ответил совершенно серьезно:

— Нет. Оружие было куплено с рук. Состояние ствола мне неизвестно.

— То есть, теоретически, ствол мог иметь дефекты, которые повлияли бы на идентификацию?

Брусков перестал писать.

— Товарищ майор, к чему эти…

— Капитан, это технический вопрос, — холодно оборвала я его. — Продолжайте, Стрельцов.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло понимание. Он уловил суть.

— Теоретически — да. Если, например, ствол был сильно изношен или чищен неподходящими средствами, это могло смазать картину нарезов. Но эксперт, наверное, это учел.

— Эксперт, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — мог учесть не все. Особенно если он спешил. Особенно если ему… рекомендовали спешить.

В кабинете повисло напряженное молчание. Брусков побледнел. Стрельцов медленно кивнул, как бы обдумывая.

— Если это так, — произнес он четко, словно диктуя протокол, — то в самом заключении должна быть слабина. Например, недостаточное количество приведенных сравнительных микрофотографий. Или отсутствие описания метода очистки ствола перед отстрелом. Или… — он сделал едва заметную паузу, — несоответствие калибра пули и состояния ствола. Если ствол был сильно раздут, а пуля идеальна — это нестыковка.

Он только что, на глазах у конвоира и оперативника, проинструктировал меня, как искать лазейку в экспертизе. И сделал это так, что формально его слова звучали как предположения несведущего человека.

— Благодарю за пояснения, — сказала я, делая заметку на чистом листе. — Это дает пищу для размышлений.

После допроса Брусков набросился на меня в коридоре.

— Что это было? Вы что, советуетесь с ним, как опровергнуть экспертизу?

— Я выясняю его осведомленность, капитан, — парировала я. — Чтобы понимать, на какую защиту он будет опираться в суде. Это стандартная практика.

Но в кабинете, наедине с фотографией пули и заключением Крылова, я знала, что это была неправда. Он дал мне четкие, профессиональные указания. Я сравнила их с текстом Крылова. И нашла. В заключении не было ни слова о предварительной очистке ствола. И было всего две сравнительные фотографии вместо стандартных четырех.

Это была щель. Маленькая, но достаточная, чтобы вставить в нее лезвие сомнения и начать расшатывать. Для этого нужно было составить служебную записку с указанием на «неполноту первичного баллистического исследования» и настоять на дополнительных действиях. Это уже был не вызов, а стандартная процедура. Даже Седов не смог бы ей воспрепятствовать, не выглядя откровенно ангажированным.

Я взяла ручку. Впервые за много дней я чувствовала не безысходность, а холодную, сосредоточенную ярость. Система пыталась задавить меня. Но она же, своей ленью и поспешностью, дала мне оружие. И я собиралась им воспользоваться. Не ради него. Ради той самой истины, которая становилась единственным смыслом всей этой опасной игры.
 

Глава 7. Записка

Служебная записка № 347-с была лаконичной и убийственной. Я указывала на «неполноту представленных сравнительных материалов в баллистическом заключении по делу № 781-С» и «отсутствие описания процедуры подготовки оружия к экспертизе», что «не позволяет в полной мере оценить объективность выводов». Я требовала проведения дополнительных исследований или получения разъяснений от эксперта Крылова. Это был не вызов, а скучная бюрократическая процедура, но в данном контексте она звучала как объявление войны.

Я положила записку на стол Седову лично, без Брускова. Полковник прочитал её, не меняя выражения лица, потом отложил и закурил.

— Елена Викторовна, — сказал он, выдыхая струйку дыма. — Дай угадаю. Следующая записка будет о неполноте психиатрической экспертизы? А потом — о ненадлежащем оформлении протокола осмотра места происшествия? Ты хочешь развалить дело по кирпичикам?

— Я хочу, чтобы каждый кирпич был на своём месте и не трескался в суде, товарищ полковник.
— В суде, — он усмехнулся, — это дело будет рассмотрено в закрытом режиме по ходатайству прокуратуры. И там хватит того, что есть. Ты наивна, если думаешь иначе.
Он взял ручку, собираясь что-то написать на моей записке, но затем резко передумал и отодвинул её ко мне.
— Нет. Я это не подпишу. И ты не будешь совать свой нос в экспертизы. Твоя задача — обвинительное заключение. Последний раз говорю как начальник и… как человек, который к твоей карьере не безразличен. Закончи это. Сегодня.
Я забрала записку. Отказ подписать её был, по сути, приказом фальсифицировать следствие, оставив без внимания существенные вопросы. Теперь у меня было письменное доказательство этого отказа — моя же записка с чистой графой «резолюция начальника отдела». Я положила её не в дело, а в личную папку. На всякий случай.

Вернувшись в кабинет, я застала Брускова, который настойчиво предлагал «довести до ума» обвинительное заключение.

— Всё, капитан, — сказала я, снимая китель и вешая его на спинку стула. — Рабочий день окончен. Завтра.

Он хотел возражать, но увидел что-то в моём взгляде и, пробормотав что-то невнятное, ретировался.

Когда его шаги затихли в коридоре, я поняла, что не могу уйти. Пустота кабинета давила. Я выдвинула ящик стола, где лежала личная папка с моими пометками и несанкционированной аналитикой. И фотография пули. Я вынула её и положила перед собой. Идеальный, чёткий снимок. Ключ, который нельзя было повернуть.

И тогда меня осенило. Если я не могу оспорить экспертизу официально, я должна доказать её несостоятельность неофициально — тому, чьё будущее от неё зависит. Я должна показать ему слабину. Дать ему оружие для защиты. Пусть даже это оружие — лишь сомнение. Но в руках умелого адвоката, сомнение — уже победа.

Я достала из сейфа чистый, незарегистрированный в журнале блокнот и сделала в нём точную копию схемы нарезов с фотографии. Без подписей, без масштаба. Просто рисунок. Затем я написала три строчки, печатными буквами, как в анонимке:

«Экспертиза Крылова. Проверяйте: 1. Нет акта очистки ствола. 2. Только две сравнительные фото вместо четырёх. 3. Запросите оригиналы фото через суд. Слабая позиция. Используйте.»

Я оторвала листок с рисунком и запиской, аккуратно сложила его в плотный квадратик. Теперь оставалось самое сложное и безумное: передать это. Обычным путём через адвоката — невозможно, это сразу станет доказательством моего преступления. Нужен был иной канал.

На следующее утро я, как ни в чём не бывало, продолжила работу с Брусковым над формальностями. А после обеда заявила, что мне нужно лично ознакомиться с вещественными доказательствами по делу в хранилище — сверить номера. Это была стандартная процедура. Брусков, конечно, вызвался составить компанию.

Хранилище представляло собой длинную комнату с решётчатыми стеллажами, где в коробках и конвертах лежала вещественная память о преступлениях. Дежурный по хранилищу, пожилой прапорщик, знавший меня годами, лениво кивнул и указал на стеллаж с текущими делами.

— Семисот восемьдесят первое вот там, Елена Викторовна. Опись на коробке.

— Спасибо, Михаил Иваныч.

Я надела белые хлопчатобумажные перчатки, выдаваемые для работы с вещдоками. Брусков стоял рядом, наблюдая. Я открыла коробку, нашла конверт с гильзами и пулей по делу № 781-С, аккуратно извлекла его. В этот момент я «неловко» задела локтем стопку пустых конвертов, лежащих на соседней полке. Они рассыпались по полу.

— Ой, чёрт, — буркнула я. — Капитан, помогите собрать, а то Михаил Иваныч заругается.

Брусков, скрипя зубами от этой ерунды, наклонился. Я, продолжая одной рукой держать конверт с пулей, другой, в перчатке, незаметно опустила сложенный квадратик бумаги в коробку из-под дела № 781-С, между стенкой и стопкой бумаг. Это заняло две секунды. Затем я также ловко подняла с пола несколько рассыпавшихся конвертов.

— Всё, собрали, — сказала я, кладя конверт с пулей обратно в коробку и закрывая её. — Номера совпадают. Идём, капитан.

Мы вышли. Квадратик с инструкциями лежал в коробке, которая через несколько дней должна была по регламенту перемещаться в комнату вещественных доказательств следственного изолятора, где содержался Стрельцов. Там, во время ознакомления с материалами дела, у него был шанс её найти. Это была лотерея с мизерными шансами. Но другого пути не было.

Вечером того же дня, сидя в кабинете, я вдруг осознала чудовищность содеянного. Я, следователь прокуратуры, тайно передала подследственному информацию, подрывающую обвинение. Это был не просто проступок. Это было уголовное преступление. Сообщничество. Если бы этот квадратик нашли, меня ждала не отставка, а та же серая роба, что и на нём.

Меня охватила паника, сухая и колючая. Я хотела бежать в хранилище, вытащить бумажку. Но это было невозможно. Я создала механизм, который уже нельзя было остановить. Оставалось только ждать и надеяться, что бумага попадёт в нужные руки и будет уничтожена. Или что она потеряется и никто её не найдёт.

На следующий день я вызвала Стрельцова на, как я объявила, «окончательное ознакомление с материалами дела перед составлением обвинительного заключения». Это была последняя, отчаянная попытка прочесть в его глазах что-то — знак, понимание, упрёк.

Его привели. Лицо было непроницаемым, как всегда. Мы сидели в той же комнате. Я зачитывала формальности, он кивал. Брусков сидел в углу, излучая торжество. Всё было кончено. Моя маленькая, жалкая диверсия провалилась.

И тогда, когда я подписывала последний лист ознакомления, и конвоир уже сделал шаг вперёд, Стрельцов вдруг поднял на меня глаза. Не на Брускова. На меня. И едва заметно, движение, доступное лишь мне одной, коснулся указательным пальцем внутреннего кармана своей робы. Потом опустил взгляд.

Сердце упало, а потом забилось с такой силой, что я боялась, его услышат. Он получил. Он нашёл. И он понял, от кого. Этот жест, этот бессловесный контакт в присутствии конвоира и Брускова, был чудовищно опасным и невероятно интимным. Это было признание в соучастии, переданное через барьеры, стены и законы. В этот миг мы были не следователем и подследственным. Мы были заговорщиками. И бумажка в его кармане была нашим общим тайным знанием, нашей маленькой, порочной победой над всем этим безумием.

Когда его увели, я с трудом отдышалась. Брусков что-то говорил мне, но я не слышала. В ушах звенело. Я только что пересекла последнюю черту. И меня не охватил ужас. Меня охватило странное, леденящее спокойствие. Игра велась по новым правилам. Моим правилам. И в этой игре у меня теперь был партнёр. Самый опасный партнёр из всех возможных.

 
Глава 8. Судебное заседание

Предварительное слушание было назначено через неделю. Формальность, необходимая для продления срока содержания под стражей и решения ходатайств. Но для меня оно стало первой проверкой на прочность после того незримого союза, который был заключён в кабинете сто пятый.

В небольшом зале суда царила атмосфера рутины. Судья, немолодая женщина с усталыми глазами, просматривала бумаги. Прокурор, молодой и амбициозный капитан юстиции, что-то оживлённо обсуждал с оперативниками. Брусков сидел рядом со мной, время от времени бросая на меня взгляды, полные немого вопроса: «Ты всё ещё не сдалась?». Я не смотрела на него. Я смотрела на дверь, через которую должны были ввести его.

Когда его ввели, он казался спокойным, даже отстранённым. Роба была свежевыстиранной, волосы аккуратно зачёсаны. Он сел рядом с новым адвокатом — молодым, энергичным человеком, которого назначила коллегия, видимо, после «инфаркта» предыдущего. Я заметила, как взгляд Стрельцова скользнул по залу, на долю секунды задержался на мне, и в его глазах не было ни благодарности, ни одобрения. Был холодный, оценивающий интерес, как у шахматиста, который видит, что противник сделал ожидаемый ход.

Судья открыла заседание. Прокурор ходатайствовал о продлении срока содержания под стражей, говоря об опасности обвиняемого, тяжести преступления и риске сокрытия следов. Всё как по учебнику. Затем дали слово защите.

Молодой адвокат встал. Он был явно нервным, но говорил громко и уверенно.

— Уважаемый суд, защита ходатайствует об отказе в удовлетворении просьбы обвинения и об изменении меры пресечения на подписку о невыезде. Основание: обвинение зиждется на шатких доказательствах, часть из которых, а именно баллистическая экспертиза, вызывает серьёзные сомнения в своей объективности.

Прокурор фыркнул. Судья подняла бровь.

— Какие именно сомнения? Экспертиза проведена в установленном порядке.

— Именно в порядке и заключаются вопросы, ваша честь, — адвокат, явно действуя по заранее заготовленным тезисам, заговорил чётче. — В нарушение статьи 290 УПК РСФСР, в заключении эксперта не указаны сведения о предварительной подготовке оружия к отстрелу, что критически важно для объективности. Кроме того, представлено лишь две сравнительные фотографии, хотя стандартная практика НИИ криминалистики предполагает как минимум четыре ракурса для однозначной идентификации. Защита настаивает на истребовании полного фотоотчёта из лаборатории или, в случае невозможности, на назначении повторной экспертизы.

В зале наступила тишина. Прокурор покраснел.

— Это… это надуманные придирки! Экспертиза проведена квалифицированным специалистом!

— Квалифицированный специалист тоже может ошибаться или действовать под давлением обстоятельств, — парировал адвокат. — У защиты есть все основания усомниться.

Я сидела, не двигаясь, чувствуя, как внутри меня всё сжимается в ледяной ком. Он использовал мои аргументы. Точь-в-в-точь. Даже формулировки были похожи. Моя записка сработала. Она превратилась в оружие в руках защиты. И я наблюдала, как это оружие, выкованное мной же в порыве отчаянного профессионального протеста, теперь било по той самой системе, частью которой я была. Это было головокружительное, порочное чувство — смесь гордости за точность удара и ужаса от осознания, чьим орудием я стала.

Судья, поморщившись, перелистала дело.

— Обвинение, что вы можете сказать по существу заявленных претензий?

Прокурор занервничал. Он не был готов к такой атаке. Он пробормотал что-то о «доверии эксперту» и «нецелесообразности затягивания процесса».

— Суд удаляется для принятия решения, — сухо объявила судья.

В перерыве Брусков наклонился ко мне, и его шёпот был полон яда.

— Откуда он это знает? Откуда адвокат знает про фото и процедуру? Это твоя работа, Громова? Ты ему подсказала?

Я медленно повернула к нему голову.

— Капитан, это открытая информация, которая содержится в самом заключении. Любой внимательный юрист её увидит. Или вы считаете, что защита не должна быть внимательной?

Он отпрянул, но в его глазах читалась не просто злость, а холодное понимание. Он больше не сомневался. Он знал.

Судья вернулась быстро.

— Суд, учитывая заявленные защитой процедурные нарушения, не может проигнорировать их. В удовлетворении ходатайства обвинения о продлении срока содержания под стражей отказать. Мера пресечения остаётся прежней — заключение под стражу, но на срок не более одного месяца, в течение которого обвинение обязано предоставить суду разъяснения от эксперта Крылова по поднятым вопросам и полный фотоотчёт. В противном случае суд будет вынужден рассмотреть ходатайство защиты о назначении повторной экспертизы. Следующее заседание через месяц.

Это была не победа защиты. Это была отсрочка. Но в условиях нашей системы, где всё было настроено на быстрое конвейерное «правосудие», даже месяц был серьёзной задержкой. И главное — впервые за всё время дело пошло не по накатанному пути. В нём появилась трещина, созданная мной.

Когда Стрельцова уводили, он снова посмотрел на меня. На этот раз в его взгляде было нечто иное. Не намёк, не оценка. Было молчаливое, равное признание. Он кивнул мне, почти неуловимо. Не как подследственный следователю. Как союзник — союзнику. Этот кивок был страшнее любой угрозы. Он означал, что теперь мы связаны не просто тайной, а общим делом. Его защита стала и моей необъявленной войной с системой.

В коридоре меня нагнал прокурор, его лицо было искажено злобой.

— Поздравляю, майор. Вы дали им козырь. Теперь весь отдел будет париться из-за вашей дотошности. Надеюсь, вы довольны?

— Я довольна тем, что суд обратил внимание на недостатки следствия, — холодно ответила я. — Это заставит нас работать качественнее.

По пути в прокуратуру в служебной машине Брусков молчал. Но его молчание было красноречивее любой тирады. Похоже, он составлял в голове доклад Седову. А я смотрела в окно на мелькающие улицы и думала о том, что перешла Рубикон. Обратного пути не было. Я вступила в игру, в которой моим противником стала собственная служба, а единственным партнёром — человек, обвиняемый в тяжких преступлениях. И следующий ход должен был быть за мной. Но теперь, после сегодняшнего дня, я не знала, на чьей я стороне. И самое ужасное — мне начало нравиться это чувство опасной, запретной свободы.

 
Глава 9. Точка невозврата

Решение суда повисло в воздухе кислым запахом несостоявшейся победы. Для системы это была досадная заминка. Для Седова — прямое следствие моей «самодеятельности». На следующий день он вызвал меня и, не предлагая сесть, бросил на стол служебную записку.

— Объяснительная. В течение дня. Почему не были обеспечены исчерпывающие ответы на все возможные вопросы защиты. Почему экспертиза оформлена с процедурными нарушениями. И главное — почему об этом узнала защита раньше, чем ты доложила мне.

— Я не докладывала, потому что сама выявила эти нарушения только в ходе подготовки к суду, — ответила я, глядя в пространство над его головой. — А защита, видимо, работает не менее внимательно.

— Не умничай, — он ударил ладонью по столу. — Брусков докладывал. Ты контактировала с подследственным без свидетелей, задавала странные, наводящие вопросы. Я тебя покрываю, Елена. Пока. Но если на следующем заседании эксперт Крылов даст нормальные разъяснения, а защита вытащит ещё какого-то жучка из дела — пеняй на себя. Карьера — это хрупкая штука. Ломается одним неверным движением.

Угроза была прозрачной. Мне давали месяц на то, чтобы «исправиться». То есть — похоронить свои же сомнения и предоставить суду бумажку от Крылова, где он «все объяснит». Я понимала, что полковник уже отдал соответствующие распоряжения в лабораторию. Система начинала закручивать гайки, замазывая трещины.

Вернувшись в кабинет, я не стала писать объяснительную. Я сидела и смотрела на чистый лист. Все пути были перекрыты. Официальный — приказом Седова. Неофициальный — тотальным контролем Брускова, который теперь дежурил у моего кабинета, как тюремный надзиратель. Моя маленькая победа в суде обернулась тотальным поражением в стенах прокуратуры. И единственный человек, который понимал суть этого противостояния, находился в камере.

Мысль созревала медленно, как ядовитый плод. Если система не позволяет искать правду… её нужно обмануть. Если они хотят закрыть дело любой ценой, включая давление на эксперта… значит, справедливости здесь не осталось. Осталась только одна, извращённая возможность её восстановить. Вытащить его отсюда. Дать ему шанс самому доказать свою невиновность или, на худой конец, просто исчезнуть из этого фарса. Это была уже не логика следователя. Это была логика заговорщика, доведённого до отчаяния собственной честностью.

Но как? План побега — это не эмоция. Это сложная операция. Ей нужны ресурсы, информация, каналы. У меня не было ни того, ни другого, ни третьего. Кроме одного. Доступа к нему. И его ума, который уже доказал свою способность продумывать многоходовки.

Мне нужен был предлог для контакта, который не вызвал бы подозрений даже у Брускова. И он нашёлся. В материалах дела фигурировал эпизод с якобы украденным автомобилем, который использовался для одного из ограблений. Машину нашли брошенной, но владелец, мелкий предприниматель, настаивал, что его угнали раньше. Его показания были путаными. Я решила оформить запрос на проведение очной ставки между Стрельцовым и этим предпринимателем. Формально — чтобы прояснить противоречия. Реально — чтобы получить законные полтора часа в комнате для очных ставок, где мы могли бы говорить, пусть и под наблюдением конвоира, но не под запись.

Брусков, когда увидел постановление, усмехнулся.

— Очная ставка? С кем? С этим жуликом, который сам три раза срок отсидел? Что это даст?

— Возможность закрыть один из тупиковых эпизодов, — отрезала я. — Или, наоборот, усилить обвинение. Любая информация полезна. Или вы считаете, что следствие должно игнорировать источники?

Он не нашёлся, что ответить. Системная логика была на моей стороне.

Очная ставка была назначена в специальной комнате с двумя отдельными входами для участников и столом, за которым они сидели лицом друг к другу. Конвоир стоял за спиной Стрельцова, Брусков — за моим стулом. Предприниматель, нервный мужичок в потрёпанном пиджаке, путался и путал всех. Суть эпизода была не важна. Важно было другое.

В середине допроса, когда свидетель начинал очередную путанную тираду, я сделала вид, что ищу конкретную справку в деле, и открыла не ту папку. На её внутренней стороне обложки лежал чистый лист, а на нём — мой вопрос, написанный карандашом мелко, у самого корешка: «Есть ли план? Нужны ли документы?»

Я положила папку на стол так, чтобы лист был обращён к Стрельцову, и на секунду приподняла обложку, будто перелистывая. Его взгляд упал на надпись. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он продолжал слушать свидетеля. Но через минуту, когда я задала ему прямой вопрос по существу, он ответил, медленно и чётко артикулируя:

— Я не могу подтвердить слова этого гражданина, товарищ следователь. Для проверки алиби на тот вечер мне требовались бы документы, подтверждающие моё нахождение в другом месте. Но таких документов у меня, разумеется, нет.

Фраза прозвучала естественно в контексте. Но для меня ключевыми были два слова: «требовались бы документы». Он понял вопрос и дал ответ. Ему нужны бумаги. Удостоверение, справка, пропуск — что-то, что могло бы открыть дверь.

Очная ставка закончилась ничем. Свидетеля увели. Конвоир приготовился вести Стрельцова. В этот момент я, собирая бумаги, «случайно» уронила ручку. Она покатилась под его стул. Брусков двинулся было поднять её, но я опередила его.

— Ничего, я сама.

Я наклонилась. Стрельцов в этот же миг, якобы поправляя ногу, тоже слегка наклонился. Наши головы оказались в сантиметрах друг от друга. Шёпот был едва слышным даже для меня.

— Нужна легенда и фото. На документ. Через адвоката, — выдохнул он. Потом выпрямился.

Я подняла ручку, сердце колотилось где-то в горле. Адвокат. Молодой, назначенный. Он был каналом. Рискованным, но единственным.

Вернувшись в кабинет, я начала думать. Легенда. Ему нужно новое имя, биография, под которую можно было бы сделать документ. Это должна быть максимально простая история, не требующая глубокой проверки. Рабочий с завода, водитель, строитель из другого города. Фотографию я могла достать из его личного дела, сделать копию в отделе кадров под предлогом «для альбома особо опасных». Но как передать это адвокату, не вызвав подозрений?

И тогда я вспомнила про служебную почту. Адвокаты регулярно направляли в прокуратуру ходатайства, запросы, уведомления. Я могла написать служебную записку адвокату с уведомлением о каком-либо процедурном действии — например, о назначении новой экспертизы (фиктивной). И в конверт, среди официальных бумаг, вложить конверт поменьше — без пометок. С фотографией и краткой легендой, написанной от руки печатными буквами. Риск был чудовищным, но другого выхода не было. Адвокат, получая официальный пакет от следователя, вскроет его. И найдёт то, что нужно.

Я действовала как автомат, отключив эмоции. Взяла его фотографию из дела, в рабочее время прошла в фотолабораторию и под предлогом «нужна для оперативного розыска на воле» попросила сделать три чётких копии. Лаборант, привыкший к странным запросам следователей, кивнул. Вечером, запершись в кабинете, я на листке бумаги вывела: «Сидоров Алексей Петрович. 1968 г.р. Родился в г. Калуга. Токарь 5 разряда. Паспорт утерян. Проживал в Москве, общежитие завода „Серп и Молот“, комната 14. Нигде не судим. Холост.» Простая, серая, ничем не примечательная биография, которую сложно проверить и легко запомнить.

Я положила фото и листок в маленький белый конверт, заклеила его. Затем взяла официальный конверт прокуратуры, вложила в него бланк уведомления о «проведении дополнительной почерковедческой экспертизы» и поверх — маленький белый конверт. Запечатала. Завтра я отправлю его курьерской службой в юридическую консультацию.

Подписав конверт, я откинулась на спинку кресла. Руки больше не дрожали. Внутри была только ледяная, кристальная пустота. Всё было кончено. Я только что совершила действие, за которое полагалось лишение свободы на срок до десяти лет. Я окончательно и бесповоротно встала на сторону того, кого должна была осудить.

Я подошла к окну. На улице горели фонари. Где-то там, в следственном изоляторе, человек, которому я только что изготовила легенду, ждал. Ждал своего шанса. И я дала ему этот шанс. Не из чувства. Из холодного, отчаянного убеждения, что это — единственно правильный поступок в мире, где правильности больше не существовало. Я перешла точку невозврата. И следующее, что мне предстояло сделать, — это продумать, как вывести его за пределы этой реальности.

 
Глава 10. Разборки

Официальный конверт ушёл в юридическую консультацию с утренней почтой. На следующий день адвокат, молодой и энергичный Павел Сергеевич Рощин, позвонил мне, чтобы подтвердить получение уведомления. Его голос звучал ровно, без намёка на что-либо необычное. Протокольная вежливость. Значит, либо он не нашёл вложение, либо нашёл, но был слишком осторожен, чтобы подать вид. Я склонялась ко второму. Человек, который так уверенно атаковал экспертизу в суде, не мог быть невнимательным.

Три дня прошли в мучительном, тягучем ожидании. Я выполняла рутинную работу, готовила формальные справки по другим делам, чувствуя на себе пристальный, неотступный взгляд Брускова. Он не спрашивал ни о чём конкретном, но его присутствие стало для меня тюрьмой. Каждый мой шаг, каждый телефонный звонок фиксировался. Я была под колпаком.

На четвёртый день разразилась буря. Меня вызвал к себе не Седов, а заместитель начальника управления по надзору за следствием, полковник юстиции Захарьев — человек с репутацией «чистильщика», которого вызывали, когда нужно было навести порядок жёстко и быстро. Его кабинет был больше и мрачнее, чем у Седова. Захарьев не предложил сесть. Он сидел за столом, а перед ним лежал тот самый служебный конверт. Рядом, на стуле, сидел бледный адвокат Рощин. И стоял Брусков, с каменным лицом.

— Майор юстиции Громова, — начал Захарьев без предисловий. — Объясните, что это?

Он ткнул пальцем в конверт. Рядом лежал вскрытый маленький белый конверт, моя записка и фотография.

— Это служебная почта, адресованная защитнику, — ответила я, глядя ему в глаза. Меня била мелкая дрожь, но голос не подвёл.

— А это? — он поднял листок с легендой.

— Не знаю. Не имею отношения.

Захарьев усмехнулся. Это был неприятный, сухой звук.

— Адвокат Рощин, получив корреспонденцию, действовал в соответствии с инструкцией и при обнаружении постороннего вложения немедленно доложил своему руководителю, а тот — нам. Очень правильный поступок. Позволяет избежать неприятных толкований. — Он бросил взгляд на адвоката, и тот съёжился. — Бумага и конверт направлены на почерковедческую экспертизу. Но я, как человек с опытом, могу сказать уже сейчас: почерк, судя по всему, женский. Аккуратный, чёткий. Склонный к печатным буквам в стрессовой ситуации. Как у многих следователей.

В кабинете повисла тишина.

— Капитан Брусков доложил о ваших нестандартных контактах с подследственным, о вашем чрезмерном, я бы сказал, болезненном интересе к процедурным огрехам, — продолжал Захарьев. — А теперь вот это. План подготовки фальшивого документа для особо опасного рецидивиста. Вы понимаете тяжесть обвинений, майор?

Я молчала. Любое слово могло стать петлёй.

— Молчите? Это разумно. Пока экспертиза не готова, и пока не установлена прямая связь этой бумажки с вами, у вас есть шанс избежать худшего. При одном условии.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе.

— Через три недели — следующее судебное заседание. К этому времени эксперт Крылов предоставит суду исчерпывающие разъяснения, которые снимут все вопросы защиты. Вы, как ответственный следователь, будете эти разъяснения горячо поддерживать. Вы обеспечите, чтобы обвинительное заключение было подписано и направлено в суд без дальнейших проволочек. Вы закроете это дело. Чисто. Быстро. Профессионально. Если вы это сделаете… этот неприятный инцидент с конвертом может быть списан на попытку третьих лиц дискредитировать следствие. Мы найдём какого-нибудь мелкого клерка, который недосмотрел на почте. Вы сохраните погоны и свободу. Пусть и не здесь, не в Москве. Понятны условия?

Это была сделка. Меня ловили на самом страшном служебном преступлении и предлагали сделку: моя карьера и свобода в обмен на завершение фальсификации. В обмен на то, чтобы окончательно похоронить все сомнения и отправить его под приговор, возможно, по сфабрикованным доказательствам. Изнанка системы обнажилась во всей своей циничной красе.

Я посмотрела на адвоката. Он смотрел в пол, ему было стыдно. Он предал своего подзащитного, спасая свою молодую карьеру. Я посмотрела на Брускова. В его глазах читалось мрачное удовлетворение: он оказался прав, он выследил, он победил.

— Понятны ли условия, майор Громова? — повторил Захарьев.

— Понятны, товарищ полковник, — тихо сказала я.

Меня отпустили. Выйдя из кабинета, я едва дошла до туалета, где меня вырвало. Не от страха. От унижения и бессилья. Меня поставили на колени и заставили целовать сапог той самой лжи, против которой я пыталась бороться. И выбор был не между правдой и ложью. Выбор был между тюрьмой и соучастием в подлоге.

Весь остаток дня я провела в кабинете, делая вид, что работаю. Брусков теперь даже не скрывал, что следит за каждым моим движением. Система захлопнула капкан. У меня не было ни выхода, ни союзников. Даже он, там, в камере, теперь был предупреждён о провале через своего же предавшего адвоката. Всё было кончено.

Под вечер, когда Брусков ненадолго отлучился, я взяла со стола фотографию Стрельцова из дела. Я смотрела на это спокойное, умное лицо, которое так уверенно искало слабины в системе. И которое система теперь собиралась раздавить, используя меня как молот. Он верил, что нашёл в море цинизма одинокий островок профессионализма. И этот островок оказался иллюзией. Меня сломали.

Я положила фотографию обратно. И в этот момент в голове, как вспышка, родилась мысль. Последняя, отчаянная и безумная. Если система хочет, чтобы я закрыла дело «чисто»… значит, она даёт мне последний, контролируемый доступ к нему. Для оформления окончательных формальностей. Для подписания протоколов. Это будет моя последняя встреча с ним. Последний шанс что-то сказать. Или что-то сделать.

Я не знала, что именно. Но я знала, что не могу просто стать винтиком в этой машине. Если уж падать — то с грохотом. Если уж предавать — то не его доверие (которого, возможно, и не было), а их правила. Им нужна чистая бумажка? Хорошо. Они её получат. Но цена будет другой. Я понимала что система назначила Стрельцова крайним и других вариантов нет, кроме …

Я достала из стола чистый лист. Я начала готовить постановление о проведении следственного эксперимента. Цель: проверка видимости с места эпизода у гаражного кооператива «Мотор». Это был повод для встречи с Стрельцовым и возможность передачи ему плана побега, цифры и маршрут. А затем — ждать. Неизвестно, успеет ли он воспользоваться этим. Это был прыжок в пропасть с надеждой, что падение будет не вечным.


Глава 11. Следственный эксперимент

Последние два дня я работала с ледяной, отстранённой эффективностью. Я подготовила и оформила по всем правилам постановление о проведении следственного эксперимента. Формальная цель: «В целях проверки объективной возможности обвиняемого Стрельцова А.В. наблюдать за перемещением инкассаторской машины из точки «А» с учётом естественных препятствий и освещённости в вечернее время». Выбранный эпизод был самым слабым в обвинении — тот самый, где его алиби «растворилось» вместе с парикмахершей из Вильнюса. Место — промзона у старого гаражного кооператива «Мотор». Время — 19:30.

В документах я педантично обосновала необходимость выезда именно в вечернее время и  на минимальный состав: я, обвиняемый, конвоир и оператор на служебном «газоне». «Риск побега оценивается как низкий ввиду второстепенности эпизода, изолированности местности и конструктивного поведения обвиняемого на следствии», — написала я. Эти строки жгли бумагу. Я отправляла бумаги на согласование, ожидая, что Захарьев или Седов наложат вето. Но система, уверенная в моей «исправившейся» лояльности, проглотила наживку. Видимо, решили, что я окончательно встала в строй и просто хочу поставить жирную точку в деле.

Допрос был назначен на утро. Формальный повод — «уточнение деталей по эпизоду с гаражами «Мотор». Брусков, получивший от Захарьева команду «не спускать с неё глаз», сидел в углу кабинета.

Весь смысл встречи сводился к тридцати секундам. Когда Стрельцов подписывал очередную бумагу, я положила перед ним схему местности — стандартный планшет из дела. Мой карандаш указывал на точку у гаражей.

— Обратите внимание, вот здесь, у кооператива «Мотор», — сказала я громко, для протокола. — Эксперимент назначен на девятнадцать тридцать. Освещение в это время суток будет соответствовать обстановке на момент инцидента.

Я обвела карандашом время на схеме: «19-30». А затем, почти незаметно, кончиком карандаша написала рядом мелко: «1 конв. +1 оператор.+сл-ль Выезд с КПП-2». И провела линию от КПП до гаражей.

Он смотрел на схему. Его взгляд задержался на цифрах и надписи. Он ничего не сказал. Но когда он отодвинул планшет, его палец на долю секунды прикрыл эти пометки, будто стирая их с поля зрения Брускова.

— Понятно, — ровно ответил он. — Условия ясны.

В этих двух словах был весь наш сговор. Он получил план. Теперь у него были сутки, чтобы через свою сеть в СИЗО передать приказ на волю. У меня были сутки, чтобы оформить все бумаги и ждать, превратившись в сгусток нервов.

Когда его увели, я поняла: моя роль окончена. Я создала возможность. Отныне всё зависело от его решимости, его людей и удачи. Я переложила ответственность. И от этого не стало легче. Стало страшнее. Потому что теперь я была не архитектором, а заложником собственного плана.

 

Часть III: Исполнительное производство

Глава 12. Сутки

Сутки до эксперимента текли с вязкой, мучительной медленностью. Каждый час был разбит на две параллельные реальности.

Её реальность была выстроена из бумаги и притворства.

Я являлась в прокуратуру как ни в чём не бывало. Подписала у Седова окончательное постановление об эксперименте — он кивнул, одобрительно хлопнув меня по плечу: «Вот и славно. Закроем гештальт». Я согласовывала маршрут с отделом безопасности, отмечая на карте те самые гаражи «Мотор». Я получала в хранилище тот самый никому не нужный вещдок — синюю кепку, — упаковывала её в стандартный крафтовый конверт со шнуровкой и печатью. Каждое действие было законным, каждое слово — профессиональным. А внутри всё сжималось в ледяной, тоскливый ком. Я ловила на себе взгляды коллег: одни — равнодушные, другие (как Брусков) — изучающие. Система поглотила мою истерику с конвертом и теперь переваривала меня, вернувшуюся в стойло. Я была идеальным, исправившимся винтиком. И это притворство было хуже любой пытки.

Его реальность, которую я лишь смутно представляла, должна была быть соткана из тихих слов, условных знаков и смертельного риска.

Где-то в глубине СИЗО, в часы прогулки или в очереди в лагерку, он должен был найти секунду контакта с нужным человеком. Может, с надзирателем, у которого в тумбочке лежали блоки сигарет «Кэмел» не по его зарплате. Или с сокамерником, которому была обещана услуга на воле. Передать наказ, в котором не было имён, только время и место: «Заводская, 19:30, „газон“, один конвой. Готовьте „пробку“ на выезде с Заводской». Слова должны были уйти по цепочке: из камеры — на КПП, через передачку или хитроумного адвоката — в город, к людям, которые ждали его не как друга, а как актив, который вот-вот должен был выйти из тюрьмы и отработать вложенные в его защиту ресурсы. Каждое звено в этой цепи могло дать сбой. Каждый человек — предать. Он сидел в своей камере, обдумывая каждую переменную, каждую угрозу сдержать слово. Его спокойствие на допросе было лишь вершиной айсберга, под которой кипела работа по подготовке взрыва.

Моя ночь перед днём «Х» прошла без сна. Я лежала в потёмках и проигрывала в голове сценарии. Что, если его люди не успеют? Что, если они приедут, но конвой будет не один? Что, если это ловушка, и Захарьев, заподозрив неладное, подставит мне второй автомобиль с наблюдателями? Что, если в последний момент эксперимент отменят? Что, если он просто не решится? И самый страшный вопрос: что, если всё получится?

Его ночь, я уверена, тоже не была мирной. Это была ночь солдата перед атакой. Проверка всех запасных путей, расчёт времени, оценка конвоира (Коршунова — крепкий, опытный, не болтливый). Он думал не о свободе, а о процедуре: как вести себя в машине, куда смотреть, в какой момент отвлечь внимание, как использовать ту самую кепку не как доказательство, а как инструмент — отдать её конвоиру для осмотра, уронить, вызвать суету. Его ум, отточенный в противостоянии системе, сейчас работал на её взлом.

Утром дня эксперимента я надела форму, привела себя в идеальный порядок. В зеркале смотрела на меня бледная женщина с тёмными кругами под глазами и безупречно гладким пучком. Маска была на месте.

Перед выездом в СИЗО я зашла в кабинет Седова поставить его в известность.

— Всё готово, товарищ полковник. Выезжаю.

— Удачи, Елена Викторовна. Жду отчёта, — он улыбнулся. Это была улыбка начальника, довольного тем, что механизм работает без сбоев.

По дороге в СИЗО я смотрела на город. Обычный хмурый день. Люди шли на работу, стояли в очередях. Они не знали, что через несколько часов в их обыденность врежется чья-то необыденная, преступная воля. И моя — тоже.

Когда служебный «газон» въехал в ворота изолятора, я сделала последний глубокий вдох. Актриса выходила на сцену. Роль: следователь, уверенный в себе и в нерушимости процедур. В голове звучал только один вопрос, адресованный в пустоту, туда, где он, возможно, в этот момент также делал последнюю проверку: «Ты готов?».

Ответа не было. Только тяжёлое, гулкое биение сердца, заглушающее всё вокруг. Сутки истекли. Часы пошли.


Глава 13. Гараж «Мотор»

Служебный «газон» миновал последний КПП и выкатился на Заводскую улицу. Сумеречный свет сливался с серым бетоном бесконечных заборов. Я сидела на пассажирском сиденье, стараясь дышать ровно. Водитель, сержант Коршунов, молча курил «Яву», изредка поглядывая в зеркало заднего вида на неподвижную фигуру Стрельцова за решёткой. Сзади доносился лишь ровный шум мотора.

— Поворачивай налево, вот между этими гаражами, — я указала на разбитую асфальтовую дорожку, ведущую вглубь кооператива.

Коршунов кивнул, свернул. «Газон» медленно прополз между двумя рядами одинаковых ржавых ворот. Место было идеальным для засады: глухие стены, минимум окон, кучи старого хлама. Я почувствовала, как желудок сжался в тугой узел.

Мы остановились у тупика. Коршунов заглушил двигатель.

— Ну что, товарищ майор, где ваш эксперимент? — он обернулся ко мне.

— Вот здесь. — Я вышла из машины, холодный воздух ударил в лицо. — Нужно оценить видимость от вон того угла до проезда. Выведите подследственного.

Коршунов вышел, открыл заднюю дверь. Стрельцов медленно выбрался наружу, поправляя куртку. Его руки были в наручниках. Он огляделся быстрым, цепким взглядом, ничего не выражая. Конвоир встал от него в полутора метрах, положив руку на кобуру.

— Встаньте вот здесь, — я показала Стрельцову на условную точку у стены гаража. — Коршунов, дайте ему в руки тот конверт с кепкой, как образец вещдока. Нужно понять, мог ли он разглядеть детали с этого расстояния.

Конвоир, хмурясь, достал из машины крафтовый конверт и сунул его Стрельцову в руки. Тот взял его автоматически.

Я отошла на несколько шагов, делая вид, что сверяюсь со схемой. В ушах стоял нарастающий гул. Пора. Должно было произойти сейчас. Но ничего не происходило. Только ветер шелестел обрывком газеты у забора.

— Что дальше, товарищ майор? — нетерпеливо спросил Коршунов.

В этот момент из-за угла дальнего гаража показался мужчина в замасленной спецовке. Он катил перед собой тележку, гружённую кирпичами и мешками с цементом. Тележка скрипела невыносимо. Мужчина, не глядя на нас, направился к узкому проезду между нашим «газоном» и стеной — единственному пути выезда назад.

— Эй, ты куда? — крикнул Коршунов.

Мужик что-то буркнул в ответ, не останавливаясь. Тележка задела бампер «газона» и накренилась. Мешок с цементом с глухим стуком упал на землю, рассыпаясь серой пылью. Вслед за ним посыпались кирпичи, с грохотом покатившись под колёса.

— Да что ж ты, слепой?! — рявкнул Коршунов, делая шаг в сторону разворачивающегося хаоса. Его внимание на долю секунды оторвалось от Стрельцова.

Этой доли хватило.

Стрельцов резко рванулся не в сторону свободы, а к Коршунову. Не для нападения. Он с силой толкнул тяжёлый крафтовый конверт с кепкой прямо в руки конвоиру. Тот инстинктивно поймал его, на мгновение замерев от неожиданности.

— Держи! — крикнул Стрельцов, и в его голосе впервые прозвучала не холодная расчётливость, а звериная, сфокусированная ярость.

И пока Коршунов, опрокинутый этим странным, агрессивным жестом, пытался сообразить, что происходит, Стрельцов уже развернулся и рванул в противоположную сторону — не к заваленному проезду, а в узкую щель между гаражами, которую он, должно быть, высмотрел заранее по схемам или знал по памяти. Его фигура мелькнула в полумраке и исчезла.

— Стоять! — наконец вырвалось у Коршунова. Он отшвырнул конверт и рванул за ним, но споткнулся о раскиданные кирпичи. Тележка и мужик в спецовке теперь полностью блокировали путь. Мужик растерянно разводил руками.

Я стояла как вкопанная. Всё произошло за семь-восемь секунд. Тишина, толчок, крик, и его нет. Я физически чувствовала, как в воздухе, ещё секунду назад наполненном напряжённым ожиданием, теперь зияла пустота. Он сделал это. Он ушёл.

Коршунов, проклиная всё на свете, наконец обогнал завал, выхватил табельный пистолет и бросился в ту щель. Через мгновение оттуда донёсся одинокий, бесполезный выстрел, а затем — звук удаляющегося быстрого шага по щебню, а потом и вовсе тишина.

Ко мне подошёл мужик в спецовке.

— Товарищ следователь, я... я нечаянно...

Я посмотрела на него. Его лицо было испуганным и абсолютно обыденным. Он не был бандитом. Он был элементом обстановки, таким же, как кирпичи и рассыпанный цемент. Идеальным, незаметным инструментом.

— Не трогайтесь с места, — сказала я ему, и мой голос прозвучал удивительно спокойно, будто из другого тела. — Вы — свидетель.

Я медленно подошла к месту, где только что стоял Стрельцов. На земле лежал бесформенный крафтовый конверт. Я наклонилась и подняла его. Шнуровка была порвана. Внутри болталась та самая синяя кепка. Он использовал её в последний раз — как отвлекающий манёвр, как способ передать конвоиру что-то инертное, но требующее реакции рук. Это было гениально просто и унизительно для системы.

Из переулка вышел Коршунов. Он был бледен, пистолет всё ещё в руке.

— Сорвался... в этих проклятых лабиринтах... — он смотрел на меня с немым вопросом и растущим ужасом. Ужасом не от побега, а от того, что теперь с нами будет.

Я кивнула, доставая из портфеля рацию.

— «База», это Громова. Говорит с места следственного эксперимента. Произошло ЧП. Подследственный Стрельцов совершил побег. Конвоир не пострадал. Прошу немедленно объявить план «Перехват» и блокировать район. Прибывайте на место

Я отдавала команды чётко, по уставу. В голове была идеальная, ледяная ясность. Всё, что должно было случиться, — случилось. Моя роль в этом спектакле подошла к концу. Теперь начиналась другая пьеса: расследование побега. И я в ней буду играть главную, самую двусмысленную роль — следователя, который только что потерял своего подследственного. Жертвы обстоятельств и главной подозреваемой в собственной профессиональной некомпетентности. А может, и в чём-то большем.

Я посмотрела на темнеющий переулок, куда он скрылся. Где-то там, в наступающей ночи, человек, которому я дала шанс, бежал. А я осталась стоять среди кирпичей и цементной пыли, с пустым конвертом в руках, ожидая вой сирен, которые возвестят о начале конца моей карьеры и, возможно, моей свободы. Я не чувствовала ни облегчения, ни триумфа. Только огромную, всепоглощающую тишину внутри, как после взрыва, когда отзвучала последняя вибрация и остался только выжженный пустырь. Побег удался. А вот спасения не получилось ни у кого.

 

 

Глава 14. Разбор полётов

Обратный путь в прокуратуру занял вечность. Меня везли не на моём служебном «газоне», а на машине изолятора. Я сидела на заднем сиденье, а рядом, в непривычной роли моего конвоира, ехал бледный, ещё не до конца осознавший свой провал сержант Коршунов. Мы не разговаривали. Я смотрела в окно на мелькающие огни, которые теперь казались чужими. В ушах стоял негромкий, навязчивый звон — следствие адреналинового шока.

В здание меня провели через чёрный ход, минуя основные коридоры. Этот унизительный маршрут говорил сам за себя: я больше не сотрудник. Я — персонаж служебного расследования. В кабинете полковника Захарьева уже ждали. Кроме него, за столом сидел незнакомый мне полковник с бесстрастным лицом кадровика или особого отдела, а у стены, стараясь выглядеть незаметным, съёжился Брусков. На его лице читалась странная смесь: злорадство, страх и животное любопытство.

Захарьев не предложил сесть. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на меня так, будто рассматривал насекомое под стеклом.

— Майор юстиции Громова. Доложите об обстоятельствах ЧП, — его голос был ровным, без эмоций. Самым страшным.

Я начала докладывать. Чётко, сухо, по военному уставу: время, место, состав участников, последовательность действий. Голос звучал чужим, но не дрогнул ни разу. Я описала появление рабочего с тележкой, падение мешка, действия Коршунова. И его — Стрельцова.

— …подследственный воспользовался моментом отвлечения внимания конвоира и совершил побег в направлении гаражного массива. Конвоир предпринял преследование, но задержать не смог. С моей стороны были немедленно предприняты меры по объявлению плана «Перехват»…

— С вашей стороны, — перебил Захарьев, — были предприняты меры после того, как вы своими действиями создали условия для побега.

— Товарищ полковник, я действовала в рамках утверждённого плана следственного эксперимента, — парировала я.

— План, — он с отвращением произнёс это слово, — который вы же и составили. С указанием времени, места и минимального состава конвоя. Один конвоир, майор? Для рецидивиста по статье «разбой»? Это профессиональная безграмотность или сознательное упрощение режима содержания?

Вопрос висел в воздухе. Брусков тихо кашлянул.

— Я оценивала риск как низкий, исходя из поведения подследственного на следствии и второстепенности проверяемого эпизода, — сказала я, повторяя свои же формулировки из постановления.

— Поведения на следствии, — Захарьев медленно кивнул. — То есть того самого поведения, в ходе которого он, если верить докладу капитана Брускова, вёл с вами подобие интеллектуального диалога, оспаривал экспертизы, а вы… вы эти игры поддерживали.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Сержант Коршунов, — обратился он к конвоиру. — Опишите момент побега. Детально.

Коршунов, стоя по стойке смирно, заговорил сбивчиво:

— Так точно, товарищ полковник. Я… я отвлёкся на этого рабочего, на шум. А он… подследственный… он не побежал сразу. Он сначала толкнул мне в руки этот конверт, с криком. Я поймал. А потом он уже рванул. Как будто… как будто знал, что я, мои руки буду заняты.

— Конверт с вещественным доказательством, — уточнил Захарьев, глядя на меня. — Который вы ему вручили для «эксперимента». Удобно. Получился идеальный отвлекающий манёвр. Почти как по учебнику. Случайность, майор Громова?

Я молчала. Любой ответ теперь был ловушкой.

— Учитывая, — продолжил Захарьев, — что ранее вами уже предпринималась попытка передачи подследственному непонятных записок, а ваша профессиональная деятельность в рамках этого дела неоднократно вызывала вопросы у руководства, я вынужден отстранить вас от должности следователя. Сдать оружие, служебное удостоверение и все материалы по делу № 781-С капитану Брускову. В отношении вас будет проведена служебная проверка. До её окончания вы находитесь в распоряжении отдела. Выезд из города запрещён. Вопросы?

Он не ждал вопросов. Это был приговор. Карьерная смерть. Первый шаг к другой смерти — уголовной.

— Вопросов нет, товарищ полковник.

— Прекрасно. Капитан Брусков, примите у майора Громовой дела. Полковник Иволгин, — он кивнул незнакомому офицеру, — прошу вас начать внутреннее расследование. Я хочу видеть заключение в течение трёх дней.

Процедура сдачи дел была быстрой и бездушной. Я вынула из сейфа папки, включая ту, главную, серую, с шифром 781-С. Брусков принимал их, делая пометки в акте. Его пальцы жадно перелистывали страницы, будто он надеялся найти там ещё какую-то улику — против меня. Когда я сняла с кобуры табельный пистолет и положила его на стол, что-то внутри окончательно оборвалось. Это был не просто кусок металла. Это была часть моей личности, моей защиты, моего статуса. Теперь я была безоружна. Во всех смыслах.

— Ключи от кабинета, — потребовал Брусков.

Я молча отдала.

— Личные вещи можете забрать. Кабинет будет опечатан.

Я собрала в картонную коробку чашку, фотографию родителей, запасную пару туфель. Всё моё бытие здесь уместилось в эту коробку. Брусков наблюдал за этим, и в его глазах читалось презрительное сожаление. Сожаление о том, что падение оказалось не таким громким, как он надеялся.

Когда я с коробкой в руках вышла в коридор, меня ждал полковник Иволгин.

— Пройдёмте, майор. Для дачи первоначальных объяснений.

Он повёл меня не в мой кабинет и не в кабинет Захарьева. Он повёл меня в комнату для допросов. Ту самую, сто пятый. Ирония судьбы была абсолютной, почти театральной. Теперь я сидела на том стуле, на котором сидел он. Иволгин сел на моё место. Включил диктофон.

— Майор Громова, в рамках служебной проверки прошу вас подробно изложить все обстоятельства, предшествующие побегу подследственного Стрельцова А.В., начиная с момента назначения вас ответственным следователем…

Я начала говорить. Монотонно, обезличенно, снова прокручивая уже заезженную пластинку официальной версии. Но где-то на задворках сознания, пока губы произносили правильные слова, другая часть моего «я» кричала от ужаса. Они копали. Они будут копать до тех пор, пока не найдут слабину, нестыковку, след. И они найдут. Потому что след был. И он вёл от этого кабинета прямиком ко мне. К моей одержимости, к моим сомнениям, к той самой, роковой для следователя мысли: «А что, если он прав?»

И теперь за эту мысль мне предстояло заплатить всем. А он, чья правота или виновность была уже не важна, был на свободе. Где-то в этой ночи. Один. Без кепки. Но с той самой, подаренной мной возможностью. И я сидела здесь, в клетке собственного выбора, и впервые за всё время ясно понимала: эта свобода, его свобода, стала моей самой дорогой и самой страшной покупкой. Я заплатила за неё собой. И только начинала понимать, что это — всего лишь первый взнос.

 

 

Глава 15. Вакуум

Отстранение от должности создало вокруг меня странный, звенящий вакуум. Я существовала в подвешенном состоянии: уже не следователь, но ещё не подследственная; не уволена, но и не работаю. Меня не вызывали на допросы каждый день — это было частью тактики. Давление осуществлялось через тишину. Я была обязана ежедневно отмечаться в отделе кадров, а потом возвращаться в свою пустую квартиру и ждать. Ждать звонка, вызова, ареста. Это ожидание выедало изнутри больше, чем любая активная схватка.

Мой мир сузился до размеров квартиры. Телефон молчал. Коллеги, разумеется, не звонили. Даже соседи в подъезде как будто стали обходить меня стороной, почуяв запах беды. Я ловила себя на том, что часами могу сидеть у окна, наблюдая, как во дворе играют дети и возвращаются с работы нормальные люди с их нормальными, неразрушенными жизнями. Моя же жизнь треснула надвое: «до» и «после». «После» было пустым, серым и пахло страхом.

Единственным связующим звеном с прошлым стал мой домашний телефон. Я боялась его и ждала одновременно. Каждый звонок заставлял сердце бешено колотиться: вызов на допрос? Весть о том, что его поймали? Или… Его голос? Эта мысль была самой пугающей. Я не знала, чего хочу больше: чтобы его нашли (и тем самым сняли с меня часть подозрений в организации) или чтобы он исчез навсегда (доказав тем самым, что мой риск, моя жертва были не напрасны). Оба варианта казались равноужасными.

На третий день моего домашнего заточения раздался звонок. Я схватила трубку.

— Алло?

— Лена, это мама, — раздался родной, обеспокоенный голос. — Что случилось? Мне звонила какая-то женщина из вашего отдела кадров, спрашивала характеристики… Ты не больна?

У меня перехватило дыхание. Система начала собирать материал. Характеристики — это первый шаг к увольнению по статье.

— Всё в порядке, мам. Служебная проверка, рутина. Ничего страшного.

— Ты уверена? Голос у тебя какой-то…

— Я уверена. Передавай привет папе. Мне нужно идти.

Я положила трубку, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. Они добрались до семьи. Значит, дело пахнет не просто отстранением. Значит, Иволгин и Захарьев роют глубоко, ищут любую грязь, любой намёк на мою неблагонадёжность. Моё прошлое, моя безупречная до этого служба — всё это теперь будет перевёрнуто и изучено под микроскопом. Они искали слабину. И знали, что найдут. Потому что слабина была. И звали её Артём Стрельцов.

Вечером я, доведённая до отчаяния тишиной, совершила опрометчивый поступок. Я надела темное пальто, повязала платок и поехала на метро в тот самый район, у гаражей «Мотор». Иррациональное желание увидеть место преступления глазами не следователя, а сообщницы. Улица Заводская была пустынна и зловеща. Жёлтая лента оцепления болталась на ветру, перегораживая въезд в кооператив. Я стояла в тени, через дорогу, и смотрела на это место. Здесь он перестал быть подследственным и стал беглецом. Здесь я перестала быть следователем и стала преступником. Это был наш общий кратер, выбитый в реальности.

Я почувствовала на себе чей-то взгляд. Резко обернулась. Из окна второго этажа соседнего полуразрушенного здания на меня смотрел какой-то мужчина. Или мне показалось? Паранойя — естественный спутник вины. Я поспешно ушла, ускоряя шаг, снова и снова оглядываясь. Мне везде мерещились наблюдатели. Синие «жигули», слишком медленно едущие за мной. Мужчина в кепке, который вышел из подъезда следом за мной. Система не просто наблюдала за мной официально. Теперь весь мир стал потенциальным агентом Захарьева.

На следующий день, отмечаясь в отделе кадров, я встретила в коридоре Брускова. Он шёл навстречу, погружённый в чтение какой-то папки. Увидев меня, он замедлил шаг, и на его лице расплылась едва уловимая, жалостливая улыбка.

— Елена Викторовна… Как самочувствие? — спросил он с неподдельным, оттого ещё более оскорбительным участием.

— В порядке, капитан. Работается?

— Как всегда. Приходится разгребать… последствия, — он многозначительно потрепал папку. Мне показалось, а может, и не показалось, что на её обложке мелькнул знакомый шифр: 781. — Дело-то не закрыто. Его теперь развивают. В новом ключе. Вы же понимаете.

Он кивнул и прошёл мимо, оставив меня в ледяном оцепенении. «Развивают в новом ключе». Это означало только одно: внутреннее расследование плавно перетекает в уголовное. Меня ищут не как некомпетентного сотрудника, а как соучастника. Брусков, этот усердный жучок, теперь копался в нашем с ним деле, выискивая ниточки, которые вели ко мне. И он найдет. Обрывок моих пометок, нестыковку в показаниях, может, даже того самого рабочего с тележкой найдут и «уговорят» дать нужные показания.

Вернувшись домой, я впервые за всё время позволила себе заплакать. Не из страха, а от бессилия и чудовищной несправедливости. Я попыталась поступить по совести в системе, где совесть была изъяном. И система вышвыривала меня, как бракованную деталь. Я была в ловушке. Официальные каналы — против меня. Коллеги — против меня. Оставался только один человек, который знал правду. И он был единственным, кого я боялась больше, чем Захарьева. Потому что его правда могла меня уничтожить. А его молчание — тоже.

Ночью мне приснился сон. Я снова в кабинете сто пятый. Но на следовательском месте сидит он, Стрельцов. А я напротив, в робе. Он смотрит на меня своими спокойными глазами и говорит: «Спасибо за беседу, товарищ следователь». А потом стирает с доски все улики, кроме одной — фотографии моей, с моим служебным удостоверением. И пишет под ней: «Сообщник».

Я проснулась в холодном поту. В квартире было тихо. Темно. И в этой темноте я вдруг с абсолютной, кошмарной ясностью поняла: побег не был концом. Он был началом. Началом конца для меня. И, возможно, для него тоже. Мы были связаны теперь незримой, ядовитой нитью. Он — беглец, живущий с постоянной оглядкой. Я — изгой в своей же системе, ожидающий ареста. И где-то в этой ночи, в каком-то вонючем подполье или на съёмной хате, он, наверное, тоже не спит. И думает обо мне. Не с благодарностью. С холодным расчётом. Как об активe, который может быть либо полезен, либо слишком опасен. И я не знала, чего мне ждать от него в первую очередь: помощи или последнего, решающего удара в спину.

Вакуум сжимался. И скоро в нём должно было что-то произойти. Звонок. Стук в дверь. Знак. Я могла только ждать, превратившись в живую мишень на растерзание системе и в заложницу — человеку, которого я сама выпустила на свободу.

 

Глава 16. Первый контакт

Давление, как и предсказывал внутренний ужас, материализовалось не в виде громкого скандала или ареста, а в серии мелких, точно рассчитанных уколов.

Первым пришло официальное письмо из бухгалтерии: в связи с проведением служебной проверки и отстранением, выплата моей зарплаты «временно приостановлена до выяснения всех обстоятельств». Не увольнение — нет. Лишение средств к существованию. Изящный ход, чтобы сделать зависимой и податливой.

Затем — звонок от участкового. Вежливый, обстоятельный.

— Гражданка Громова? Беспокоит участковый уполномоченный майор Петров. К вам не поступало ли каких угроз после того неприятного инцидента на службе? Рекомендую проявлять бдительность. И, кстати, у вас вовремя оплачена квартирная плата? А то у нас тут учёт… понимаете, личность-то вы теперь не совсем обычная.

На следующий день в дверь постучала соседка снизу, Тамара Ивановна, с которой мы всегда ограничивались кивками в лифте.

— Леночка, это я… — она оглянулась в коридор и понизила голос. — К тебе вчера какие-то мужчины приходили, спрашивали, сколько ты тут живёшь, одна ли, шумно ли… Я, конечно, ничего такого не сказала! Но они… из ментовки, да?

Я отрицательно покачала головой, чувствуя, как по телу разливается ледяной жар. Они прощупывали почву. Собирали бытовой компромат. Искали слабые места. Теперь даже стены собственной квартиры перестали быть убежищем.

Иволгин вызывал меня на беседы. Они всё ещё назывались «беседами», а не допросами, но проходили в той же комнате 105. Он задавал вопросы по кругу, возвращаясь к одним и тем же моментам: почему именно вечер? Почему один конвой? Кто предложил именно этот эпизод? Мои ответы, отточенные до автоматизма, уже звучали фальшиво в моих собственных ушах. Он слушал внимательно, кивал и делал пометки в толстом досье, которое с каждым разом становилось всё объёмнее. Однажды он небрежно спросил:

— Скажите, Елена Викторовна, а в личных отношениях вы всегда были столь же… принципиальны? Вникали в детали, искали истину?

— Это не имеет отношения к делу, — отрезала я.

— Всё имеет отношение, — мягко парировал он. — Характер — он един. Если человек склонен к сомнениям и излишней вовлечённости на службе, эта черта проявится и в личной жизни. А там, где личная жизнь… там и уязвимости.

Он копал в сторону моего одиночества. Хотел найти там патологию, некую пустоту, которую заполнил искусный манипулятор Стрельцов. И ведь он был прав. Только патологией была не жажда любви, а жажда справедливости, обратившаяся против самой себя.

Я возвращалась домой, чувствуя себя выжатой, опустошённой. Мир сжался до размеров клетки, стены которой медленно, но верно сдвигались. И в этой клетке я начала совершать странные, ритуальные действия. Каждый вечер, в одно и то же время, я выходила в подъезд и проверяла почтовый ящик. Не потому, что ждала писем. Потому что это был единственный предсказуемый, неконтролируемый Иволгиным контакт с внешним миром. Ящик обычно был пуст. Реклама, счета. Но я проверяла.

И вот, в один из таких вечеров, на пятый день после начала этой тоскливой рутины, я нашла. Не в ящике. На его внутренней стороне, прилепленный кусочком жвачки к ржавому металлу, лежал крошечный, туго свёрнутый в трубочку клочок газеты. Сердце пропустило удар. Я оглянулась. В подъезде было пусто, только гулко капала вода за окном. Дрожащими пальцами я отлепила свёрток, сунула его в карман и, стараясь не бежать, поднялась в квартиру.

Заперевшись на все замки, я развернула его. Это был обрывок из раздела «Частные объявления» старой «Вечерней Москвы». На нём было обведено одно, ничем не примечательное: «Продам радиодетали. Тел. 228-34-56. Спрашивать Семёна. Звонки с 18 до 20». Ниже, чьим-то аккуратным, неродным почерком (не его, я знала его почерк по протоколам), были выведены цифры: «19-00».

Сообщение было кристально ясным. И чудовищно опасным. Это был тест. Проверка каналов. И предложение контакта. Телефон был, разумеется, «левым». «Семён» — пароль. Время — завтра.

Всю ночь я металась в постели, разрываясь между инстинктами. Страх кричал: это ловушка! Иволгин проверяет тебя, подбрасывает приманку! Разум шептал: Иволгин не стал бы так изощряться. Он просто возьмет и придет с ордером. А что-то третье, тёмное и уставшее от беспомощности, нашептывало: это единственная ниточка, ведущая из этой клетки. Даже если она ведёт в другую, ещё более страшную клетку.

К утру решение созрело само, выкристаллизовавшись из усталости и отчаяния. Я не могла больше просто ждать. Нужно было действовать. Даже если это шаг в пропасть.

В течение дня я вела себя как обычно: отметилась в отделе кадров, получила новый, унизительный вызов к Иволгину на послезавтра, сходила в полупустой магазин. Но внутри всё было напряжено, как струна. Я высчитывала время, продумывала каждое слово.

Ровно в 18:55 я вышла из дома. Не из своего, домашнего телефона. Я пошла на вокзал, в зал ожидания, где стояли ряды таксофонов и вечный гул толпы заглушал любой разговор. В 19:00 ровно я набрала номер.

— Алло? — ответил хриплый, немолодой мужской голос.

— Можно Семёна? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Пауза.

— Его нет. Что передать?

Я глубоко вдохнула.

— Скажите, что… клиент ждёт инструкций. Насчёт товара.

Ещё пауза, более длинная.

— Завтра. Тринадцать ноль-ноль. Рынок «Садовод», ряды с хозтоварами. У третьего входа будет стоять мужик в зелёной телогрейке и с тележкой. Спросите у него, нет ли веников из берёзы. Он даст пакет. Больше не звоните сюда.

Связь прервалась. Я прислонилась к стеклянной стенке кабины, чувствуя, как подкашиваются ноги. Контакт установлен. Цепочка заработала. Теперь я была не просто под подозрением. Я была активным участником заговора. Я вошла в его мир — мир условных знаков, левых телефонов и встреч в толпе. Мир, из которого он сбежал и в который я теперь добровольно шагнула.

Возвращаясь домой в метро, я ловила на себе отражение в тёмном окне вагона. Бледное, заострившееся за эти дни лицо. Глаза, в которых читался уже не страх, а решимость, граничащая с безумием. Я продала одну жизнь — жизнь следователя Громовой. Теперь мне предстояло купить или выторговать какую-то другую. И единственным продавцом на этом чёрном рынке был человек, для которого я уже перестала быть «товарищем следователем». Теперь я была для него «клиентом». И цена, я знала, будет высокой.

 

 

Глава 17. Садовод

Рынок «Садовод» был идеальным местом для всего нелегального — огромный, шумный, пропахший гнилыми овощами, дешёвым табаком и человеческой усталостью. Тринадцать ноль-ноль. Я бродила между рядами с хозяйственными товарами, ощущая каждый нерв. В ушах стоял навязчивый гул — смесь криков торговцев, радиопомех и собственной крови. Я старалась не смотреть по сторонам выискивающе, а просто идти, будто выбирая веник, но зрачки бегали, фиксируя каждого мужчину в зелёном.

Он стоял у третьего входа, спиной ко мне, куря самокрутку. Немолодой, с тележкой, полной тряпья. Я сделала круг, проверив периметр: старуха с картошкой, парень, разгружающий ящики, мать с ребёнком. Ничего подозрительного. Или всё подозрительно.

Подошла сбоку, глядя на груду метёл.

— Извините, нет ли веников из берёзы? — спросила я, и голос прозвучал странно громко в собственном ухе.

Мужчина медленно повернулся. Лицо обветренное, с опухшими от пьянства веками, абсолютно пустое.

— Берёзовых нет. Есть из лозы. Крепкие.

— Мне нужна именно берёза.

Он кивнул, плюнул, наклонился к тележке. Копошился в тряпье, потом вытащил оттуда замусоленный пластиковый пакет.

— Держи. Как есть.

Я взяла пакет. Он был тяжёлым, плотно набитым. Не бумагой. Чем-то более основательным. Я сунула его в свою просторную сумку, уже забитую нарочито купленным хламом — мочалкой, тряпкой, пачкой соли.

— Передай,  товар принят, — пробормотал мужик, уже отвернувшись. Непонятно к кому общаясь, и снова закуривая. Контакт окончен.

Я замерла на секунду, ожидая, что сейчас на плечо ляжет рука, раздастся оклик. Но ничего. Только рынок гудел своей жизнью, равнодушный к маленькой драме с пакетом. Я быстро, не оборачиваясь, пошла к выходу, потом свернула в лабиринт между гаражами, потом — в сквер. Села на первую скамейку в глубине, за спинами гуляющих мамаш. Руки тряслись так, что я с трудом развязала узел на пакете.

Внутри не было ни записок, ни денег. Лежали документы. Старые, потрёпанные. Я вытащила их. Трудовая книжка на имя Семёновой Александры Петровны, 1965 года рождения, с записями о работе уборщицей в разных ЖЭКах. Несколько справок о несуществующих заработках. И в самом низу — паспорт. Советский, синий. Фотография — моя. Та самая, служебная, с прямым взглядом и строгим пучком, но вклеена она была криво, печать под фотографией выглядела кустарной. Данные: Семёнова Александра Петровна. Место прописки — дальнее Подмосковье. Никаких штампов о браке, детях. Чистая, серая биография. Легенда. Готовый тыл.

И отдельно, свёрнутая в трубочку, одна единственная записка. Тот самый, знакомый по делу, убористый почерк.

«Уезжай. Сейчас. По документам живи не больше месяца в одном месте. Деньги в книжке. Брось номер. Больше не связывайся. Это расплата. Ты свободна. Я — нет.»

Я перевернула  книжку. Между страницами, в прорезях, лежали деньги. Не пачка. Аккуратная стопка. В основном червонцы. На несколько месяцев скромной жизни. Расплата. Не благодарность. Откуп. Он закрывал счёт. Отрезал меня, как балласт. Дал мне то, в чём я, по его расчётам, нуждалась больше всего: возможность исчезнуть. И приказывал сделать это.

Я сидела с паспортом на имя чужой, несуществующей женщины, и меня трясло. Не от страха. От ярости. Слепой, бессильной ярости. Он всё просчитал. Даже это. Он видел меня насквозь: загнанную, отчаявшуюся, сломленную системой. И предлагал единственный логичный выход — бегство. Стать такой же, как он. Беспаспортной тенью. Он давал мне свободу, которую отнял у меня же самим фактом побега. И в этой «свободе» было больше тюрьмы, чем в кабинете Иволгина. Потому что это была тюрьма одиночества, вечного страха и жизни в шкуре призрака.

«Ты свободна. Я — нет.» Что это значило? Что его свобода — ненастоящая? Что он в другой ловушке? Или это была манипуляция — вызвать жалость, чувство долга? Нет. В тоне записки не было эмоций. Это был отчёт. Констатация. Он брал на себя всё. И вычёркивал меня из уравнения.

Я собрала документы обратно в пакет, сунула в сумку. Встала. Ноги были ватными. Я вышла из сквера и пошла без цели, куда глаза глядят. Мысли метались. Уехать. Сейчас. На вокзал, на первую электричку, потом — автобусом в глушь. Зарыться. Превратиться в Семёнову. Это был шанс. Единственный.

Но другая часть меня, та самая, что когда-то верила в правду и закон, а потом — в него, восставала. Нельзя. Нельзя позволить ему поставить точку. Нельзя позволить системе просто стереть меня. И нельзя позволить ему решать за меня, как закончится наша история. Я не хотела исчезать по его сценарию. Если уж падать — так чтобы грохот был слышен. Если уж гореть — так чтобы осветить всё это дерьмо, в котором мы все увязли.

Я не поехала на вокзал. Я пошла домой. С пакетом. С документами. С деньгами. С яростью, которая наконец-то растопила ледяной паралич страха. Он думал, что отдал мне расплату и свободу. На самом деле он отдал мне последнее доказательство. Доказательство того, что он жив. Что он действует. Что у него есть ресурсы. И что между нами до сих пор есть связь. Не эмоциональная. Фактическая. И эту связь теперь можно было использовать. Не чтобы спасаться. Чтобы наступать.

Дома я спрятала пакет на антресолях, под старыми одеялами. Не стала жечь. Это был козырь. Пусть маленький, грязный, но козырь. Я больше не была загнанной жертвой. Я была соучастницей, у которой появился свой план. Пусть безумный. Пусть самоубийственный. Но свой.

Я посмотрела в окно. Наступал вечер. Где-то в этом городе, под другим именем, в другой конуре, скрывался человек, который только что попытался меня списать. Он считал, что закрыл гештальт. Он ошибался. Он только что его открыл. Для меня. Игра, которую я считала проигранной, только что получила новые, чудовищные правила. И впервые за многие дни я почувствовала не страх, а холодную, хищную сосредоточенность. Он хотел, чтобы я исчезла. А что, если я сделаю наоборот? Что, если я начну искать его? Не как следователь. Не как сообщник. Как равный противник в войне, где все уже перешли все черты. Войне за право самому решать, чем всё закончится. 

 

 

Часть IV. ВЗАИМНЫЙ РАСЧЁТ 

 

Глава 18. Решение

Пакет с документами лежал на кухонном столе, как обвинительный акт. Я не прикасалась к нему несколько часов, просто смотрела. Синяя обложка паспорта, потёртые углы трудовой книжки — это была не свобода. Это был костюм для исчезновения. Костюм призрака, неудачницы, трусливой соучастницы, сбегающей с поля боя.

Сначала в голове крутилась только ярость. Горячая, бессильная. Он посмел решить за меня. Откупиться, как от ненужного свидетеля. Вычеркнуть, как ошибку в расчётах. «Ты свободна. Я — нет». Какое лицемерие. Он давал мне ту самую свободу-тюрьму, в которой сам существовал. Он думал, что оказывает милость. На самом деле он плюнул в последнее, что у меня оставалось — в мою волю.

Но постепенно, сквозь пелену гнева, стал пробиваться холод. Профессиональный, аналитический холод, который я считала навсегда утраченным. Я смотрела на документы уже не как на оскорбление, а как на вещественное доказательство.

Они были идеальны для побега. Но побег — это поражение. Признание вины. Капитуляция. А что, если использовать их иначе? Не как билет на вокзал, а как ключ к игре. Он хотел закрыть счёт. Значит, счёт для него ещё открыт. Значит, я для него — переменная, которую нужно обнулить. А что, если стать не переменной, а неизвестной величиной? Такой, которую невозможно предсказать и обнулить.

Я достала документы. Включила настольную лампу. Рассмотрела паспорт под ярким светом. Фотография — моя служебная, вырезанная, вероятно, из какого-то пропуска. Печать… не идеальна. При ближайшем рассмотрении видна была лёгкая размытость по краям штампа. Домашняя работа, но качественная. Трудовая книжка — настоящая, но все записи сделаны одной рукой, с одинаковым нажимом, хотя должны были заполняться разными кадровиками за годы. Это была не просто легенда. Это был продукт системы — пусть кустарной, криминальной, но системы. У неё был автор. И этот автор только что проявил слабость: он хотел, чтобы я жила.

В этом было его уязвимое место. Не в том, что он преступник. А в том, что он человек, который, против своей воли, ввязался в историю с другой человеческой душой и теперь пытался её… закрыть. Аккуратно, по-деловому. Следователь в нём был сильнее бандита. И этим можно было воспользоваться.

План, отчётливый и безумный, начал вырисовываться в голове не как эмоция, а как цепочка логических умозаключений.

1. Он хочет меня отрезать. Значит, боится, что связь со мной его выдаст или поставит под удар.

2. Он дал мне канал связи (рынок «Садовод»). Канал работает в одну сторону — от него ко мне. Нужно сделать его двусторонним.

3. У него есть ресурсы (документы, сеть). У меня есть… знание. Знание его психологии, его методов, его дела. И знание того, как устроена машина, которая теперь давит нас обоих.

4. Чтобы выжить под прессом Иволгина, мне нужен рычаг. Либо поймать Стрельцова (предав его), либо доказать, что мои действия имели основание (оправдав его, хотя бы частично). Первое — путь Брускова. Путь капитуляции перед системой. Второе… второй путь был игрой с огнём. Но это был единственный путь, на котором я могла остаться собой. Той, что когда-то хотела докопаться до истины.

Я выбрала второй.

Значит, нужно было заставить его работать на эту истину. На ту самую, которую он мне когда-то нашептывал на допросах: про «неустановленных лиц», про сговор, про то, что он — разменная пешка. Ему эта информация была не нужна — он просто хотел выжить. А мне она была нужна как воздух. Чтобы очистить своё имя, мне нужно было предъявить системе большую рыбу. И только он мог помочь её поймать.

Я взяла чистый лист бумаги. Не для объяснительной Иволгину. Для протокола нового дела. Дела, которое буду вести я одна.

Написала заголовок: «Операция „Возвращение“». Затем вывела чётко, печатными буквами:

ЦЕЛЬ: Получение от источника «Стрельцов» верифицируемых данных о лицах, причастных к организации серии ограблений по делу № 781-С, и коррупционных связях в органах.

СРЕДСТВА: Контролируемое давление на источник через имеющийся канал связи. Демонстрация невозможности простого разрыва контакта.

РИСКИ: Полный провал, уголовное преследование, физическая ликвидация.

ПРИЕМЛЕМЫЙ РЕЗУЛЬТАТ: Информация, позволяющая инициировать независимое расследование и снять с себя обвинения в соучастии.

Я положила ручку. Смотрела на эти строки. Это был не план спасения. Это был план контрнаступления. Безумный, самоубийственный, единственно возможный.

Оставался первый шаг. Установить двустороннюю связь. Мужик с рынка, «Семён»… Они ждали, что я просто исчезну. Что я испугаюсь и сбегу. Нужно было показать, что они ошиблись.

Я спрятала документы и деньги в новое место — не дома. Вынесла мусор, зашла в подвал своего же дома, в нишу за старыми трубами, где когда-то дети играли в прятки. Положила пакет в чёрный целлофановый мешок и прикрыла кирпичом. Пусть лежит. Это был мой козырь, но разыгрывать его сейчас было рано.

Утром я пошла на рынок «Садовод» не в тринадцать ноль-ноль, а рано утром, когда торговцы только раскатывали товар. Я нашла того же мужика в зелёной телогрейке. Он разгружал ящики с капустой.

— Веники из берёзы так и не появились? — спросила я, стоя вполоборота к нему.

Он вздрогнул, обернулся. В его глазах мелькнуло не понимание, а раздражение, почти страх.

— Ты чего? Говорили же…

— Передай, — я перебила его, глядя куда-то поверх его головы. — Передай, что клиент от товара не отказывается. Но ему нужна инструкция по применению. Подробная. Иначе товар испортится и привлечёт внимание. Жду ответа здесь, завтра, в это же время.

Я не стала ждать его реакции. Развернулась и ушла, растворяясь в утренней рыночной толчее. Посыл был передан. Не просьба. Требование. И намёк на угрозу: если вы меня бросите, я начну привлекать внимание. Ваше внимание. И чужое.

Возвращаясь, я купила булку хлеба и пачку молока. Руки не дрожали. Внутри была та самая, забытая ясность, которая бывает перед боем. Страх никуда не делся. Он просто отступил, уступив место сосредоточенности. Система (Иволгин) давила сверху. Он (Стрельцов) пытался вытолкнуть в бок. Оставалось одно — начать давить в ответ. Снизу и вбок. Стать не пешкой, которую двигают по доске, а игроком, который роет подкоп под саму доску.

Они думали, что играют со сломленной женщиной. Они ошибались. Они играли со следователем, которому уже нечего было терять. Кроме, пожалуй, последней призрачной возможности самой решить, чем для неё закончится эта история. Победой, поражением или громким, сокрушительным крахом, в котором рухнут все их расчёты.

 

Глава 19. Игра на возвращение

Утро на рынке «Садовод» встретило меня запахом гниющих овощей и всепроникающим холодом. Я пришла раньше условленного времени, заняв позицию у лотка со старьём в тридцати метрах от «третьего входа». Не просто ждала. Наблюдала. Привычка, въевшаяся в кровь за годы службы, теперь работала на частную, незаконную операцию.

Я фиксировала лица: уставшую торговку семечками, двух подростков, перебирающих кассеты, водителя грузовика, курящего у кабины. Ничего необычного. Но в этой обыденности таилась угроза — если за мной следили люди Иволгина, они идеально вольются в эту толпу. А если следили люди его настоящих врагов, те самые «неустановленные лица»… Я подавила спазм страха. Страх был данностью. Помехой — нет.

Ровно в назначенный час мужик в зелёной телогрейке появился у своего поста. Он не смотрел по сторонам, разгружая ящики. Я выждала пять минут, проверив периметр еще раз, и подошла.

— Ну что, нашлись веники? — спросила я без предисловий.

Он взглянул на меня, и в его глазах читалась не злоба, а усталая досада, как у рабочего, которому начальство подкинуло лишнюю проблему.

— Нашлись, — буркнул он. — Но заказчик говорит, берёза — материал капризный. Надо проверить, подойдёт ли она вообще. Нужен образец почвы.

Я замерла. «Образец почвы». Криптограмма. В нашем с ним общем контексте, в деле, которым мы были одержимы, почва могла означать только одно: землю, место, адрес.

— Какой образец? — спросила я тихо.

Он наклонился, якобы поправляя ящик, и пробормотал почти беззвучно:

— Улица Стандартная, дом 15. Кв. 42. Нужно знать, кто и когда там бывает. Особенно вечером, после восьми. Фотки не надо. Просто глаз. Завтра, в это же время, скажешь, что видел. Иначе — все договорённости аннулируются. Товар испорчен.

Он выпрямился, отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Задание было получено. Чёткое, конкретное и смертельно опасное. Это не был ответ. Это был тест. Испытание на профпригодность в его мире. Он бросал мне вызов: хочешь играть со мной на равных? Докажи, что можешь быть полезной. Докажи, что у тебя хватит смелости лезть в настоящее осиное гнездо. А заодно — проверь, не привела ли ты «хвост».

Я ушла с рынка, чувствуя, как мозг лихорадочно работает. Улица Стандартная, 15… Я знала этот район. Неблагополучный, полусонный, застроенный «хрущёвками». Идеальное место для явок, конспиративных квартир, хранения краденого. Кто-то жил в квартире 42. Кто-то, кто интересовал Стрельцова. Возможно, один из тех самых «неустановленных лиц». Или человек, который мог знать о них. Он не просто давал мне задание. Он втягивал меня в свою войну, делал соучастницей уже не в побеге, а в чём-то большем.

Весь день я готовилась. Сменила привычный маршрут, трижды пересаживалась в метро, зашла в универмаг и вышла через чёрный ход — отрываясь от возможной слежки. Дома надела самые невзрачные вещи — старый плащ, потёртые брюки, потускневший платок. Зеркало отражало бледное лицо обычной, замученной жизнью женщины. Ничего общего с майором юстиции. Маскировка была вторым природным навыком следователя.

К семи вечера я уже была на Стандартной. Дом 15 оказался пятиэтажной серой коробкой с облупившейся краской. Я заняла позицию в сквере напротив, на лавочке с видом на подъезд. В руках — газета. В кармане — маленький, но мощный фонарик и карандаш для записей. Я превратилась в статиста, часть пейзажа.

Первые полчаса ничего. Пенсионеры с сумками, мать с ребёнком. В 19:45 к подъезду подошла женщина лет сорока, нервно оглядываясь. Вошла. Не в 42-ю — я видела, как зажглось окно на третьем этаже. В 20:10 подъехал «Москвич» серого цвета. Из него вышел мужчина в спортивном костюме, с увесистой сумкой в руке. Он не спеша вошёл в подъезд. Я считала этажи по зажигающимся окнам. Четвёртый. Как раз где-то должна быть 42-я квартира. Свет там горел и раньше. Значит, кто-то был дома.

В 20:30 из подъезда вышел тот же мужчина, уже без сумки. Он сел в «Москвич» и уехал. Я запомнила номер: «М 3274 АМР». Ненадолго. Через десять минут из подъезда вышла девушка, слишком ярко одетая для этого района, и скрылась в переулке.

Я сидела до девяти, замерзая на осеннем ветру. Больше ничего существенного не произошло. Но картина сложилась. Квартира 42 — явка. Место, куда приходят, оставляют что-то, забирают. Не жильё. Пункт обмена. Возможно, наркопритон, возможно, скупка краденого. Интерес Стрельцова к ней мог быть двояким: либо это точка его врагов, либо — что вероятнее — это точка, через которую он когда-то работал сам и которая теперь контролируется кем-то другим. Он хотел знать, насколько она «живая».

Когда я шла домой, по тёмным улицам, страх отступил, уступив место странному, почти профессиональному удовлетворению. Я провела наружное наблюдение. Собрала первичные данные. Работала. Это чувство было единственной опорой в рушащемся мире.

На следующее утро я снова была на рынке. Мужик в телогрейке, увидев меня, лишь поднял бровь.

— Ну? Почва?

— Кислая, — сказала я, подходя ближе и делая вид, что рассматриваю его капусту. — Вечером активна. Посетители: „Москвич“, номер М 3274 АМР, мужчина 35-40, спортивный костюм, сумка. Вошёл в 20:10, вышел без сумки в 20:30. Девушка 20-25, яркая одежда, 20:40. Квартира не жилая. Проходной двор.

Он слушал, не глядя на меня, кивая так, будто я докладывала о ценах на картошку.

— Передам, — коротко бросил он. — Жди. Возможно, заказчику понадобится узнать состав почвы подробнее. Будет готов — скажу.

Я кивнула и ушла. Фраза «узнать состав почвы подробнее» означала только одно: первое испытание я прошла. Информация сочлась ценной. Теперь могут дать задание посерьёзнее. Проникнуть? Войти в контакт? Мысль заставила похолодеть кровь.

Возвращаясь домой, я купила хлеб и молоко у своего же ларька. Продавец, обычно болтливая тётя Люда, на этот раз молчала, избегая моего взгляда, быстрее отсчитывая сдачу. Я почувствовала лёгкий укол тревоги. Просто плохое настроение? Или кто-то предупредил её, что со мной лучше не общаться?

Подходя к своему дому, я увидела у подъезда незнакомую «Волгу» грязно-бежевого цвета. Увидев меня, из машины вышел молодой человек в штатском, но с прямой, военной выправкой.

— Елена Викторовна Громова?

— Да.

— Полковник Иволгин просит вас зайти сегодня. В восемнадцать ноль-ноль. Без опозданий.

— В чём дело?

— Он просил передать, что у него появились новые вопросы по поводу ваших вчерашних перемещений. До свидания.

Он сел в машину и уехал. Я осталась стоять на тротуаре, и весь холод от ночной слежки вернулся, сконцентрировавшись в один ледяной ком в желудке. Они следили. Не обязательно весь путь. Но они знали, что я была не дома. Они фиксировали моё отсутствие. И теперь Иволгин будет копать именно это. Куда ходила? Зачем? С кем встречалась?

Я медленно поднялась в квартиру. Задание Стрельцова, только что бывшее опасным испытанием, теперь стало и моим щитом. Потому что оно доказывало: я не пассивно жду развязки. Я действую в своей парадигме. И если Иволгин будет давить слишком сильно, у меня появится, что ему бросить в ответ. Не оправдания. Контр-информация. Грязь на его же систему.

Я посмотрела в окно на серое небо. Игра шла сразу на двух досках. С Иволгиным — в поддавки, где я изображала затравленную, сломленную женщину. Со Стрельцовым — в покер, где я пыталась блефовать, держа на руках одну шестёрку — свою решимость. И где-то там, на тёмной стороне, была третья доска — с теми, кто жил в квартире 42 и разъезжал на сером «Москвиче». Игра, правила которой я не знала, но в которую уже была втянута. Я сделала первый ход в мире теней. И мир теней, как оказалось, следил за мной в оба. Со всех сторон.

· 

Глава 20. Встреча

Приказ Иволгина явиться в восемнадцать ноль-ноль висел на до мной дамокловым мечом. У меня было несколько часов, чтобы подготовиться не к роли жертвы, а к роли переговорщика. Я тщательно продумала образ: чуть более собранная, чем обычно, но без намёка на вызов. Усталая, но не сломленная сотрудница, которая осознаёт серьёзность положения, но не намерена валиться в истерику.

Ровно в шестнадцать, за два часа до визита к Иволгину, я вышла из дома. Но поехала не в прокуратуру. Следуя второй, тайной повестке дня, я отправилась в район старых фабричных складов у Москвы-реки. Ответ от «заказчика» пришёл утром через того же мужика на рынке: «Склад № 3, Красноказарменная набережная, 17:00. Вход с воды. Один.»

Место было идеальным для встречи преступников: заброшенное, с десятком выходов, гулом ветра в разбитых стёклах и полным отсутствием случайных глаз. Я пришла за двадцать минут, обошла по периметру, проверяя, не оставлены ли где сигнальные метки, не припаркованы ли незнакомые машины. Паранойя была не болезнью, а инструментом выживания.

Склад №3 представлял собой огромное, полуразрушенное здание из красного кирпича. Я нашла указанный вход — разбитую дверь, ведущую к причалу, заваленную обломками. Пролезла внутрь. Внутри царил полумрак, пахло плесенью и ржавчиной. Свет пробивался через дыры в крыше, выхватывая из тьмы горы непонятного хлама.

— Стоп. Дальше не идти, — раздался голос из темноты слева. Низкий, знакомый, но лишённый прежней кабинетной ровности. В нём появилась хрипловатая, уставшая грубость.

Я замерла. Он вышел из тени, и я едва сдержала вздох. Это был он и не он. Лицо осунулось, заострились скулы, под глазами — тёмные круги. Он был одет в невзрачную, грязную куртку и штаны, но держался по-прежнему прямо, только теперь в его осанке читалась не выправка, а постоянная готовность к прыжку. В руках он ничего не держал, но я знала — где-то близко должно быть оружие.

— Ты одна? — спросил он, не здороваясь.

— Одна.

— Хвост?

— Отцепила. В метро.

Он кивнул, но его глаза, быстрые и острые, продолжали сканировать пространство за моей спиной.

— Зачем пришла? Я дал тебе всё для тихого ухода.

— Ты дал мне костюм для клоуна, — холодно парировала я. — Я не собираюсь исчезать. Мне нужно другое.

— Чего? — в его голосе прозвучало плохо скрываемое раздражение.

— Информация. Та самая, о которой ты говорил. Про «неустановленных лиц». Про тех, кто реально стоял за ограблениями. Про коррумпированных оперативников, которые сдали тебя и закрыли глаза на остальных.

Он коротко, беззвучно рассмеялся.

— Тебе? Зачем? Чтобы геройски всех разоблачить и вернуть погоны? Забудь. В этих мясорубов вход и выход только один. Ты уже оттуда вывалилась. Не лезь обратно.

— Не для героизма, — сказала я, делая шаг вперёд. Он не отступил. Между нами оставалось три метра. Дистанция врагов. — Для сделки. У меня на хвосте Иволгин. Он копает, чтобы посадить меня как соучастницу. Чтобы отвести глаза от настоящих дыр в системе. Единственное, что может меня вытащить, — это предъявить ему большую рыбу. Ту, на которую ты работал или которая тебя подставила. Имена, факты, схемы.

Он смотрел на меня, и в его глазах шла сложная внутренняя работа. Оценка рисков, расчёт выгод.

— И что, ты пойдёшь к нему с этими именами? Он первый, кто их похоронит. И тебя — вместе с ними.

— Не к нему, — медленно сказала я, выдерживая его взгляд. — Через него. В обход. У меня ещё есть… старые контакты. Не в прокуратуре. Но им нужна железобетонная информация. Не мои домыслы.

Наступила пауза. Где-то сверху упала капля воды, звонко ударив по железу.

— Ты наивна, Громова. Ты думаешь, это игра в правду? Это война за ресурсы. Твоя правда никому не нужна. Ты для всех теперь — удобная грелка, на которую можно списать неудачи.

— Значит, мы с тобой в одной лодке, — не отступалась я. — Ты — беглый козёл отпущения. Я — сломанный инструмент. Нас уже списали. У нас осталось только одно — испортить им эту удобную картину. Ты хочешь всю оставшуюся жизнь оглядываться? Или хочешь, чтобы у них были проблемы покрупнее, чем поимка одного рецидивиста?

Он отвернулся, прошёлся несколько шагов, его силуэт вырисовывался на фоне серого света из окна-бойницы.

— Квартира на Стандартной, — резко сказал он, оборачиваясь. — Это одна из касс. Там крутят награбленное, делят, отмывают. «Москвич» — это Шнырь, мелкий курьер. Девка — его подружка, торчит с того же ларька. Хозяева там не появляются. Они умнее.

— Кто хозяева?

— Тебе это знать смертельно. Для начала. Но если тебе уж так надо «факты»… Шнырь возит товар не только туда. Раз в неделю, по средам, он заезжает на дачный кооператив «Берёзка», участок 15. Сдаёт выручку. Там живёт человек по кличке Бухгалтер. Настоящий паук. Он сводит все нитки. Оперативники из того самого отдела, что вели моё дело, — его личные друзья. Они обеспечивают крышу. Он обеспечивает им безбедную старость. Это схема.

Он выложил это сухим, отрывистым тоном, как диктует показания.

— Доказательства? — спросила я.

— Какие доказательства? — он снова усмехнулся. — Твои слова против их слов. Шнырь не заговорит. Бухгалтер — тем более. А оперативники… они герои, поймавшие опасного рецидивиста. Правда, который сбежал при странных обстоятельствах. С твоей помощью.

Удар был точным и болезненным.

— Тогда зачем ты мне это всё рассказываешь? — прошептала я.

— Чтобы ты поняла, в какую игру лезешь. И чтобы ты отстала. Это не твой уровень. Твой уровень — взять документы и слинять. Пока можешь.

— Я не могу, — просто сказала я. — Я уже внутри игры. Иволгин сегодня в шесть вечера. Он спрашивает про мои вчерашние «перемещения». Думаешь, я ему скажу, что следила за явкой по твоему наводке?

Он резко посмотрел на меня, и в его глазах впервые промелькнуло что-то, кроме расчёта и усталости. Что-то вроде уважительного изумления.

— Дура, — тихо выдохнул он. — Совершеннейшая дура.

— Взаимно, — парировала я. — Кто сам вышел на связь с главным свидетелем против себя?

Мы стояли, глядя друг на друга в полумраке заброшенного склада. Два изгоя, связанные цепью взаимного шантажа, страха и странного, извращённого понимания. Враги, вынужденные быть союзниками.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь я иду на допрос к Иволгину. А ты… ты думаешь, как проверить, не веду ли я к тебе его людей. И, возможно, решаешь, не пора ли мне исчезнуть насильственно.

— Мысль была, — без эмоций признал он.

— Но ты этого не сделаешь. Потому что я теперь — твой единственный канал в ту систему, которую ты хочешь потрепать. И потому что… я первая за много лет отнеслась к тебе не как к мусору. Даже когда должна была. Ты мне этого не простил. И не забудешь.

Я повернулась и пошла к выходу, спиной к нему, демонстрируя абсолютную, безумную уязвимость и абсолютную же уверенность, что он не выстрелит. Это был самый опасный блеф в моей жизни.

— Громова! — его голос остановил меня у самой двери.

Я обернулась.

— Кооператив «Берёзка». Среда. Но если ты сунешься туда со своей правдолюбивой рожей — тебя сольют раньше, чем ты поймёшь, что происходит. И я помочь не смогу. Не потому что не захочу. Потому что будет поздно.

Он растворился в тенях, не прощаясь. Встреча окончена. Сделка не заключена, но диалог открыт. Я получила больше, чем ожидала: не просто информацию, а подтверждение, что система гнила насквозь. И что он, циничный и опасный, оказался прав в главном. Теперь у меня была не цель. Было дело. Настоящее, грязное, смертельно опасное дело. И партнёр, который в любой момент мог превратиться в палача. Я вышла на холодный воздух, глотнула его полной грудью. Страх не исчез. Он стал другим. Чётким и инструментальным, как скальпель. Через час — Иволгин. А в голове уже выстраивалась схема: Шнырь… «Москвич»… среда… кооператив «Берёзка»… участок 15… Бухгалтер. Цепочка вела в самое сердце тьмы. И я, против всякого разума, уже рвалась в путь.

 

Глава 21. Осада

Путь от склада до прокуратуры я проделала в состоянии странной отрешённости. В голове, будто на двух разделённых экранах, прокручивались два сценария: тёмный склад с его измождённым лицом и предстоящий кабинет Иволгина с его бесстрастными глазами. Я была мостом между этими мирами, и каждый неосторожный шаг грозил обрушить этот мост.

Меня провели в кабинет Иволгина ровно в восемнадцать ноль-ноль. Он сидел за столом, на котором лежала одна-единственная тонкая папка. Никаких груды бумаг. Это было хуже.

— Садитесь, Елена Викторовна, — сказал он, не глядя. — Благодарю за пунктуальность.

Я села, сложив руки на коленях. Поза смиренной, уставшей женщины, которую достали понапрасну.

— В чём дело, товарищ полковник?

— В ваших вчерашних перемещениях, — он открыл папку. Там лежал листок с напечатанной таблицей. — Согласно данным, которые у нас есть, вы покинули дом в девятнадцать ноль пять и вернулись в двадцать один сорок. Где вы были в это время?

Вопрос был задан спокойно, почти бытовым тоном. Но за ним стояла стальная ловушка. Если бы я вела обычную жизнь, ответ был бы прост: в магазине, в гостях, в кино. Но я вела двойную. И любая отговорка могла быть проверена и разбита.

— Я гуляла, — тихо сказала я, опуская глаза. — Мне нужно было подышать воздухом, подумать. Сидеть в четырёх стенах… тяжело.

— Гуляли, — повторил Иволгин, делая пометку. — По каким улицам? Может, встретили знакомых?

— Нет. Просто шла без цели. По тихим переулкам. Зашла в сквер у кинотеатра «Восход», посидела на лавочке. Потом вернулась.

Я выбрала реальное, немноголюдное место недалеко от дома, где не было камер и где моё присутствие было непроверяемо.

— Понимаю, — кивнул Иволгин. Но в его «понимаю» не было ни капли сочувствия. Была холодная констатация лжи. — Видите ли, Елена Викторовна, у нас есть информация, что вчера вечером в районе улицы Стандартной была замечена женщина, по описанию похожая на вас. Вы случайно не заходили туда?

Ледяная игла прошла по спине. Они не просто фиксировали моё отсутствие. Они вели наружное наблюдение. Или… получили информацию от кого-то другого? От людей Бухгалтера? Мысль была ещё страшнее.

— Стандартная? Нет, не была. Это далеко от моего маршрута. Может, вы ошиблись?

— Возможно, — согласился он, закрывая папку. Но его глаза, серые и непроницаемые, говорили обратное. — Однако совпадение странное. В том районе, где была замечена эта женщина, находится квартира, имеющая отношение к одному старому, нераскрытому делу. Не к вашему, конечно. Но факт настораживает.

Он делал паузу, давая мне понять, что игра в кошки-мышки подошла к концу.

— Елена Викторовна, я буду с вами откровенен. Следствие по факту побега зашло в тупик. Сержант Коршунов чист. Остаётесь вы. Ваше поведение до побега, ваши… сомнения, ваша странная активность в последнее время — всё это складывается в картину, которая мне лично не нравится. Но я не хочу вас давить. Я предлагаю выход.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки.

— Помогите нам. Вы знаете менталитет Стрельцова. Вы, возможно, единственный, кто может предположить, где он и как думает. Дайте нам направление для поиска. Помогите вернуть этого человека в тюрьму, где ему место. И я гарантирую — все вопросы к вам будут сняты. Вы получите возможность уволиться по собственному желанию, без последствий. Может, даже с благодарностью. Это справедливое предложение.

Предложение было, конечно, не справедливым. Оно было гениально грязным. Меня ставили перед выбором: либо стать официальным осведомителем и предать того, кого уже однажды предали всей системой, либо быть раздавленной этой же системой по обвинению в соучастии. Иволгин давил не силой, а логикой вины. Предать — значит, признать свою предыдущую причастность (раз уж знаешь, где искать). Не предать — значит, подтвердить её (раз уж защищаешь).

Я смотрела на него, и в голове, поверх страха, всплывали его же слова, сказанные вполголоса на складе: «Они — его личные друзья. Они обеспечивают крышу.» Иволгин был частью этой крыши? Или просто честным слугой системы, который хотел закрыть дыру? Я не знала. Но знала одно: любая информация, которую я дам, будет использована не для правосудия. Для латания дыр. Для того, чтобы Стрельцов замолчал навсегда, а вместе с ним замолчала и правда о Бухгалтере, о Шныре, о коррумпированных оперативниках.

— Товарищ полковник, — сказала я, и голос мой прозвучал тише, но твёрже, чем я ожидала. — Я не знаю, где Стрельцов. Если бы знала, я бы, как честный сотрудник, давно доложила. Мои «сомнения», как вы их называете, касались исключительно процессуальных нарушений в деле. Не более. Я была некомпетентна в вопросах конвоирования, за что и несу ответственность. Но помогать вам в поимке человека, о чьих возможных связях и местонахождении у меня нет ни малейшего представления, я не могу. Это было бы профанацией.

Иволгин молча смотрел на меня секунд десять. Его лицо ничего не выражало.

— Жаль, — наконец произнёс он. — Очень жаль. Вы выбрали трудный путь, Елена Викторовна. И, я опасаюсь, тупиковый. Проверка будет продолжена. И теперь… мы будем копать глубже. Всё. Вы свободны.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как колени слегка подрагивают. Я только что сожгла последний мост с системой. Отказалась от их «справедливого» предложения. Теперь они будут копать до тех пор, пока не найдут хоть что-то. А они найдут. Рано или поздно. Мой визит на Стандартную, возможно, уже попал в отчёт. Следующим будет визит на склад. Или на рынок «Садовод».

Вернувшись домой, я не стала включать свет. Стояла в темноте у окна, глядя на огни города. Я оказалась в ножницах. С одной стороны — Иволгин, методично затягивающий петлю. С другой — Стрельцов, чья «помощь» была лишь вовлечением в смертельно опасную игру. И где-то сбоку, в тени, — Бухгалтер и его люди, для которых я теперь, после слежки за их явкой, могла стать проблемой, требующей решения.

У меня не было выбора. Бежать с документами Семёновой означало признать поражение и жить в вечном страхе. Ждать ареста — самоубийство. Оставался один путь — тот самый, безумный, на который толкали меня все обстоятельства. Идти вперёд. Не к Иволгину. Не к Стрельцову. К Бухгалтеру. Вернее, к тому, что могло стать доказательством против него. К кооперативу «Берёзка». Среда. Участок 15.

 

Это было самоубийством. Но самоубийством активным. Если я должна была пасть, то пасть, пытаясь утащить за собой в грязь хоть кого-то из тех, кто превратил правосудие в базар. 

И, возможно, именно это безумие было единственной формой той самой «правды», ради которой я когда-то вступила в эту игру.

Я посмотрела на календарь. До среды оставалось два дня. Сорок восемь часов на подготовку к прыжку в самое пекло. Но я недооценивала, насколько плотной уже стала осада. Пока я строила планы против Бухгалтера, его люди, похоже, уже начали свою охоту. На следующее утро, выходя за хлебом, я нашла у двери своей квартиры не брошенную газету, а огрызок сигареты «Кэмел» с ярко-красной помадой на фильтре. Таких сигарет никто из соседей не курил. Это был не звонок. Это был след. Чей-то быстрый, небрежный визит. Не Иволгина — его люди работали иначе. Это была визитка из другого мира. Мира, в который я полезла, выслеживая Шныря. Они проверили адрес. И, возможно, уже приняли решение.

 

Глава 22. Жертва пешки

Огрызок сигареты с красным следом помады я не стала выбрасывать. Я завернула его в бумажный платок и спрятала в жестяную коробку из-под чая. Это был первый материальный след. Хлипкий, но след. Он означал, что теория стала практикой: меня не просто подозревали — меня нашли. И предупредили. Это была не грубая угроза кирпичом в окно. Это было изящное, женское напоминание: «Мы знаем, где ты живёшь. И мы бываем здесь, пока тебя нет». Сигарета «Кэмел» — дорогая, дефицитная. Не уровень Шныря. Кто-то выше. Возможно, та самая «девка» с явки, или кто-то ещё.

Среда висела на календаре зловещей датой. Я провела вторник в лихорадочной, но скрытой подготовке. Ушла в библиотеку, изучала карты Подмосковья, искала информацию о кооперативе «Берёзка» — ничего, кроме рекламных проспектов восьмидесятых годов о счастливой дачной жизни. Купила самый простой фотоаппарат «Смена» и две плёнки. Сложила в сумку тёмную одежду, фонарик, нож (кухонный, но острый) и бутылку с водой. Это был не арсенал воина. Это был набор для самоубийственной разведки.

 

Вечером во вторник я пошла на рынок «Садовод». Не для связи. Для проверки. Я хотела увидеть мужика в зелёной телогрейке, убедиться, что канал ещё жив. Но его не было. На его месте разгружал ящики другой человек, молодой и угрюмый. Я сделала круг, притворяясь покупательницей, но знакомого лица не увидела. Тревога, тупая и тяжёлая, упала на дно желудка. Исчезновение связного — первый симптом провала. Его могли убрать. Или он сам слинял, почуяв опасность. В любом случае, цепочка до Стрельцова порвалась. Я осталась одна с его информацией и растущим вниманием к себе со всех сторон.

В ночь на среду я почти не спала. Каждый шорох в подъезде, каждый скрип лифта заставлял сердце бешено колотиться. Я лежала в темноте и представляла участок 15. Что меня там ждёт? Охрана? Сторожевые псы? Или просто тихий, ничем не примечательный домик, где старый бухгалтер ведёт свои гроссбухи? Я не знала. Но знала, что не пойти — значит сдаться. А сдаваться было уже поздно.

Утром в среду я надела самый невзрачный комплект — серые брюки, тёмно-синюю куртку, платок. Сумку с «арсеналом» оставила дома — нести её на первое свидание с неизвестностью было слишком рискованно. Нужно было просто посмотреть, оценить.

Дорога до кооператива «Берёзка» заняла полтора часа на электричке и автобусе. Место оказалось таким, как я и предполагала: тихий, слегка обветшавший посёлок, застроенный стандартными шестисоточными участками. Осенняя слякоть, оголённые деревья, дымок из редких труб. Я нашла участок 15. Он ничем не выделялся: стандартный забор из штакетника, калитка, за ней виднелся сиреневый домик с закрытыми ставнями. Ни машин, ни людей. Тишина.

Я заняла позицию в перелеске напротив, за старым сараем. Достала блокнот и сделала вид, что зарисовываю птичку. Время тянулось мучительно медленно. Моросил холодный дождь, пробирающий до костей. Я промокла и продрогла, но не уходила.

И дождалась. Ровно в два часа дня к калитке подъехал тот самый серый «Москвич». М 3274 АМР. Из машины вышел Шнырь — тот самый мужчина в спортивном костюме. Он огляделся (я пригнулась ниже), достал из багажника средних размеров спортивную сумку и быстрым шагом зашёл на участок. Калитка закрылась.

Моё дыхание участилось. Вот он. Факт. Связь. Шнырь здесь. Значит, и Бухгалтер здесь. Я жадно впитывала детали: ставни на окнах первого этажа были закрыты, но на втором этаже одно окно было приоткрыто. Дым из трубы был едва заметен. Кто-то внутри.

Шнырь вышел через двадцать минут. Без сумки. Он сел в машину, завёл мотор и уехал в сторону шоссе. Я записала время.

И тут меня осенило. У меня есть доказательство. Приезд машины, человека. Но этого мало. Нужно было содержимое сумки. Или лица. Или… что-то, что связало бы это место с преступлениями. Фотографии? Но плёнку нужно проявлять, это время и риск. Нужно было попасть внутрь. Хотя бы на территорию.

План созрел мгновенно, отчаянный и простой. Дождаться темноты. Перелезть через забор. Попробовать заглянуть в окно. Сфотографировать, что удастся. Это было чистое безумие. Но иного пути не было.

Я просидела в лесу до сумерек, превратившись в мокрую, дрожащую статую. Когда окончательно стемнело, и в окнах соседних дач зажглись редкие огни, я сделала первый шаг. Обошла участок 15 сбоку. Забор был невысоким. Я нашла место, где к нему примыкал старый сарай соседей, дававший опору. Задержав дыхание, перемахнула через штакетник и приземлилась в мокрой траве.

Тишина была абсолютной. Только шум дождя. Я присела за каким-то кустом, прислушиваясь. Ни лая собак, ни шагов. Медленно, ползком, стала продвигаться к дому. Свет в окнах не горел. Я подобралась к тому окну на первом этаже, ставни которого были просто прикрыты. Через щель ничего не было видно — темнота. Я осторожно попробовала отодвинуть ставню — она не была заперта.

И в этот момент яркий луч фонаря ударил мне прямо в лицо, ослепив.

— Не двигаться! — прозвучал грубый мужской голос. — Руки за голову!

Я замерла, сердце упало. Из-за угла дома вышли двое. Один — крепкий, коротко стриженный, с фонарём и дубинкой в руках. Второй — постарше, в пальто, с невозмутимым лицом. Бухгалтер. Он подошёл ближе, свет фонаря слегка отвели.

— Ну-ну, — тихо сказал он. — Кого это к нам занесло? Не похожа на воришку… А, погоди-ка. Ты же та самая… следовательница, которая нашего клиентика потеряла. Громова, кажется?

Он знал. Он знал меня в лицо.

— Что вы… я заблудилась… — попыталась я выдать беспомощный лепет, но голос предательски сорвался.

— Заблудилась? Через забор? — Бухгалтер усмехнулся. — Брось. Мы тебя с обеда ждали. Как только Шнырь доложил, что за ним в городе хвост был, мы район прочесали. А тут ещё наш общий знакомый, мужичок с рынка, внезапно решил в отпуск срочно съездить… Слишком много совпадений для одной потерявшейся бабы.

Он сделал знак охраннику. Тот грубо обыскал меня, вытряхнув содержимое карманов: ключи, немного мелочи, блокнот с записью номеров и времени.

— Чисто. Ни ствола, ни плёнки, — доложил охранник.

— Она не за этим пришла, — спокойно сказал Бухгалтер. — Она за информацией. Хотела посмотреть, где мы деньги считаем. Правильно, товарищ бывший следователь?

Я молчала. Страх парализовал горло.

— Вот что, — продолжил он, и в его голосе появились стальные нотки. — Ты для нас проблема. Но проблема мелкая. Убирать тебя здесь — лишняя морока. Мы люди деловые. Поэтому слушай. Ты уходишь. Сейчас. И забываешь дорогу сюда. Забываешь про Шныря, про меня, про весь этот кооператив. А мы, в свою очередь, забываем про тебя. И, что важнее, забываем сообщить твоим друзьям из прокуратуры, где ты провела сегодняшний день и чем занималась. Понимаешь намёк? Мы прикроем тебя перед Иволгиным. А ты — нас. Тихая взаимовыгода.

Это было гениально. Они не собирались меня убивать. Они предлагали сделку молчания. Они становились моими сообщниками в сокрытии моего же преступления (несанкционированное проникновение, попытка слежки). А я, чтобы сохранить свою шкуру, должна была закрыть глаза на их деятельность. Меня не просто поймали. Меня купили. И по самой низкой цене — цене моего страха.

— Выбора у тебя нет, — мягко добавил Бухгалтер, видя моё замешательство. — Либо ты становишься нашим тихим союзником. Либо завтра Иволгин получит полный отчёт о твоей шпионской деятельности, и тебе впаяют не только соучастие в побеге, но и подготовку к ограблению, покушение на жизнь граждан… В общем, сядешь ты надолго. А мы… мы просто сменим явку. Решай.

Он дал мне время. Секунд тридцать. Я стояла под дождём, глядя в его каменное лицо, и понимала, что он прав. У меня не было выбора. Любой героизм сейчас был бы немедленно наказан. Система, которую я хотела обойти, только что зажала меня в тиски с другой стороны.

— Я… я ухожу, — с трудом выдохнула я.

— Умная девочка, — кивнул Бухгалтер. — Охранник проводит тебя до шоссе. И запомни: больше никаких самостоятельных прогулок. Следующий визит будет последним. Для тебя.

Меня подхватили под локоть и практически понесли через участок к задней калитке, выводившей в поле. Никаких документов, никаких угроз вслух. Только быстрые, эффективные действия. На шоссе охранник отпустил меня.

— Иди. И не оглядывайся.

Я пошла по тёмной дороге к огням автобусной остановки, чувствуя не унижение, а леденящую пустоту. Я проиграла. Не Иволгину. Не Стрельцову. Той самой, анонимной, всепроникающей системе теней, против которой он пытался меня предостеречь. Меня поймали, как дилетанта, и поставили на место. Пешку отодвинули с опасной клетки и пригрозили снять с доски. Я была не жертвой. Я была уроком. И урок усвоила: одна против этого мира я — ничто. Нужны были либо союзники, либо тотальная, беспощадная жестокость, на которую я была не способна. А союзников у меня не осталось. Только бывший подследственный, цепочка к которому только что оборвалась. И полковник Иволгин, который завтра, возможно, получит анонимный звонок о моей «верности» и прекратит копать. Меня спасли от тюрьмы, чтобы надеть на меня невидимый, но прочный поводок. Я была свободна. Но эта свобода была худшим видом заключения.

 

Глава 23. Последний ход

Путь от кооператива до Москвы я проделала в состоянии шока, ехала находясь в глубоком ступоре, не чувствуя ни страха, ни холода.

В автобусе, потом в электричке я сидела, уставившись в тёмное окно, не видя отражения собственного бледного лица. В голове не было мыслей. Был только тяжёлый, гулкий вакуум, в котором отдавались слова Бухгалтера: «Тихая взаимовыгода… Следующий визит будет последним». Они не убили меня. Они нашли способ убить во мне следователя окончательно и бесповоротно. Они купили моё молчание ценой моего же страха. И я, понимая всю безвыходность, согласилась.

Дома, скинув мокрую одежду, я не почувствовала облегчения. Я чувствовала грязь. Она была не на коже. Она была внутри. Я позволила им меня купить. Я предала не Стрельцова — с ним у нас не было договора. Я предала саму себя. Человека, которая когда-то верила, что справедливость — это не абстракция, а алгоритм, который можно вычислить, если достаточно стараться. Этот алгоритм дал сбой. Не технический. Моральный.

Я заварила крепкий чай, но пить не смогла. Руки дрожали. Я понимала, что Бухгалтер не блефовал. Завтра Иволгин, возможно, получит анонимный сигнал: «Ваша Громова вела себя лояльно, больше не интересуется старыми делами». И давление ослабнет. Мне дадут возможность тихо уволиться, исчезнуть. Стать Семёновой. Это был разумный выход. Единственно верный с точки зрения выживания.

Но выживание чего? Тела? Инстинкта? А что останется от личности? От той самой Елены Громовой?

Я подошла к окну. Ночь. Город спал. Где-то там, в этой ночи, был он — загнанный, опасный, но не сломленный до конца. Он, в отличие от меня, не пошёл на сделку с системой. Он её взломал. Пусть ценой свободы, пусть ценой жизни в подполье. Он не сдался. А я? Я сдалась при первом же серьёзном нажиме. Мне просто показали дубинку и предложили тихо уйти. И я ушла.

И тут, сквозь паралич страха и стыда, всплыла злоба. Немая, белая, беспредметная ярость. Не на Бухгалтера. Не на Иволгина. На себя. На свою слабость. На то, что я, имея на руках хоть какие-то козыри (знание, документы, его информацию), позволила себя так легко поставить на колени.

Ярость была разрушительной, выжигающей всё в вакуум. И на выжженном месте начала вырисовываться новая, последняя мысль. Нельзя им проиграть. Даже если не выиграть. Даже если сгореть. Надо сделать так, чтобы на пепелище осталось что-то, что нельзя будет замести под ковёр. Нельзя позволить этой «тихой взаимовыгоде» состояться.

Я вспомнила про паспорт Семёновой. Про деньги. Про то, что Бухгалтер думает, что я сломлена и куплена. Это была моя единственная карта — их иллюзия контроля надо мной.

И тогда план, последний, отчаянный и самоубийственный, родился не как цепочка умозаключений, а как вспышка. Я не пойду к Иволгину. Я не пойду в свою прокуратуру, где Бухгалтер, вероятно, имел связи. Я не пойду в милицию, где работали его «друзья». Нужна была структура, которая была бы выше их всех, которая сама охотилась на таких, как они, и для которой коррупция в МВД была бы не скандалом, а рабочей целью. Нужно было идти туда, куда не ступала нога рядового следователя прокуратуры. Туда, куда я боялась даже думать.

В Комитет государственной безопасности. В Управление по борьбе с коррупцией и организованной преступностью.

Это было безумием. Меня, отстранённого следователя, подозреваемого в соучастии, там могли арестовать на пороге. Но это был единственный ход, который ломал все их расчёты. Бухгалтер прикрыл меня от Иволгина. Но он не мог прикрыть меня от КГБ, если я сама приду туда с информацией. Это был удар, по всем сразу. По организации которой я служила, и моё профессиональное самоубийство, потому что даже если меня выслушают, моя карьера будет окончательно и бесповоротно уничтожена. Но карьеры уже и так не было.

Я действовала на автомате. Вытащила из тайника паспорт Семёновой, деньги, все свои записи — схематичные планы, время приезда Шныря, номер «Москвича», приметы Бухгалтера. Всё, что было. Сложила в портфель. Написала на листе бумаги краткое, сухое заявление: «Прошу принять меня по поводу предоставления информации о коррупционных связях в органах МВД и организованной преступной группе, ответственной за серию ограблений инкассаторов в 1990 г. Бывший следователь прокуратуры Громова Е.В.»

Я не стала звонить. Я поехала на Лубянку на рассвете.

Здание на площади Дзержинского возвышалось серым, монументальным и абсолютно бездушным. Я подошла к строгому офицеру у входа, показала своё настоящее, ещё не изъятое удостоверение (чудом оставшееся у меня после отстранения) и своё написанное от руки заявление.

— Мне нужно в Управление «О» (по организованной преступности). По чрезвычайному делу.

Офицер бесстрастно взглянул на бумагу, на меня.

— Ждите.

Меня провели в комнату для посетителей, пустую, с зелёным сукном на столе. Я ждала час. Каждая минута была пыткой. Я представляла, как где-то Бухгалтер, получив сигнал от своих людей у здания, уже в панике стирает следы. Как Иволгин, узнав, куда я пошла, рвёт на себе волосы. Как Стрельцов… Что он подумает? Узнает ли вообще?

Наконец, вошли двое. Один — полковник КГБ, немолодой, с умными, усталыми глазами. Второй — майор, молодой, с блокнотом.

— Громова? — спросил полковник. — Я начальник отдела. Объясните, что это значит? — Он положил на стол моё заявление.

И я начала говорить. Всё. С самого начала. Не оправдываясь. Не скрывая своей роли. Про сомнения в деле, про побег, про шантаж Иволгина, про встречу со Стрельцовым, про слежку, про Бухгалтера и кооператив «Берёзка». Я выложила все свои записи, показала паспорт Семёновы. Голос не дрожал. Я говорила как следователь, докладывающий о завершённом, пусть и грязном, расследовании. Я говорила полтора часа.

Полковник слушал, не перебивая. Майор быстро конспектировал.

— Почему пришли к нам? — спросил он, когда я закончила.

— Потому что в прокуратуре и МВД, по моим данным, у этой группы есть связи. Потому что вы — единственная структура, которая может это проверить, не будучи скомпрометированной изнутри. И потому что… мне больше некуда было идти.

Он долго смотрел на меня, потом на документы.

— Ваши действия, майор Громова, являются грубейшим нарушением всех мыслимых инструкций и Уголовного кодекса, — сказал он наконец. — Вы должны были быть арестованы час назад.

— Я понимаю.

— Но информация… информация, если она подтвердится, представляет значительный оперативный интерес. Вы понимаете, что, предоставив её, вы подписываете приговор своей карьере в любом случае? Даже если мы вас не посадим, даже если информация подтвердится — вы станете изгоем. Ваше имя будет похоронено в архивах.

— Моя карьера уже закончилась, — тихо сказала я. — Я пришла не спасать её. Я пришла, чтобы это, — я ткнула пальцем в свои записи о Бухгалтере, — не осталось безнаказанным. Хотя бы частично.

Полковник кивнул. В его усталых глазах мелькнуло что-то вроде понимания. Не одобрения. Понимания профессионального краха, который иногда выглядит как последняя попытка сохранить лицо.

— Вам придётся остаться здесь. Для дачи подробных показаний. И для вашей же безопасности. Ваши данные будут проверены. Если вы лжёте или преувеличиваете — последствия будут максимально суровыми. Если говорите правду… мы посмотрим. Майор, разместите гражданку Громову в камере для свидетелей. Без контактов с внешним миром.

Меня увели. Не в тюремную камеру, а по внутренним коридорам в небольшую, чистую, пустую комнату с койкой и столом. Камера для свидетелей. Дверь закрылась на ключ. Я осталась одна.

Я сделала это. Я совершила последний ход. Я сдала всех: и Бухгалтера, и его крышу в МВД, и себя. Я бросила вызов системе, войдя в её самое пугающее подразделение. Я не знала, что будет завтра. Меня могли осудить как соучастницу. Могли выпустить как свидетеля, но с уничтоженной жизнью. А могли… просто забыть в этой комнате на долгие месяцы.

Но впервые за многие недели я почувствовала не страх, а тишину. Тишину после долгой битвы, которая закончилась. Я проиграла всё: карьеру, репутацию, возможно, свободу. Но я не проиграла им. Я не позволила им купить себя. Я взорвала игру, в которую меня втянули. Я утащила с собой в пропасть хоть кого-то.

Я легла на жёсткую койку и закрыла глаза. Внезапно вспомнился его голос в полумраке склада: «Дело сделано. Не ищи.» Он тогда предвидел это? Что я в итоге пойду до конца, даже если этот конец будет здесь, в камере на Лубянке? Возможно. Он знал меня лучше, чем я сама. Он знал, что сломленный следователь — самое опасное существо. Потому что ему уже нечего терять, кроме последних призраков принципов.

Завтра начнётся новая жизнь. Или закончится старая. Но сегодня, в этой тишине, я была свободна от страха, от долга, от обязательств. Я была просто точкой в бесконечном, равнодушном механизме. И это было почти спокойно.

Глава 24. Эпилог. Ничья

Семь месяцев. Двести четырнадцать дней в статусе «особо ценного свидетеля» в спецобъекте на окраине Москвы. Не тюрьма. Изолятор. Комната с книгами, трёхразовое питание, еженедельные беседы со следователем КГБ (уже другого, не того полковника). Никаких допросов с пристрастием. Монотонная, стерильная жизнь человеческого архива, к которому обращаются за уточнениями.

Мои показания, как мне сообщили сухо и без подробностей, «получили оперативное подтверждение». На языке системы это означало, что кооператив «Берёзка» накрыли, Бухгалтера и нескольких его подручных взяли. Шныря, кажется, тоже. В МВД прошли «кадровые перестановки» — несколько оперативников из того самого отдела уволили «по собственному желанию», один полковник ушёл на пенсию досрочно. Волна арестов была точечной, без громких процессов. Система чистила сама себя, тихо и эффективно. Громких разоблачений в прессе не было. Правда, как и предсказывал Стрельцов, оказалась неудобной для всеобщего обозрения.

Меня не судили. Меня списали. Увольнение из прокуратуры оформили по сокращению штатов. Уголовное дело о моём соучастии в побеге прекратили «за отсутствием состава преступления». Формально я была чиста. Фактически — я была отравленным, заражённым сотрудником. Мне дали понять, что лучшая услуга, которую я могу оказать государству, — это исчезновение.

В день освобождения мне вернули личные вещи. В кармане старого пальто я нашла ключ от квартиры и немного мелочи. И отдельно, в пакете с документами, лежало новое, настоящее удостоверение личности. На имя Громова Елена Викторовна. Никакой Семёновой. Меня не отправляли в подполье. Меня стирали из системы аккуратно, возвращая в реальность никем.

На выходе меня встретил майор из КГБ, который вёл моё дело.

— Ваш вклад учтён, — сказал он, не глядя в глаза. — Рекомендую сменить место жительства. Москва… для вас может быть небезопасна. У вас есть родственники в другом городе?

— Есть, — ответила я.

— Отлично. Вот ваш билет. Поезд на Киев сегодня в восемнадцать сорок. Больше мы вас беспокоить не будем. Не рекомендую и вам никого беспокоить. Счастливого пути.

Он передал мне билет плацкартного вагона и конверт с небольшим выходным пособием — по сути, оплатой за молчание. Я взяла. Что ещё оставалось?

Я не поехала на вокзал. Я пошла пешком по знакомым, чужим улицам. Зашла в свой старый подъезд. Квартира была опечатана, но печати сорваны — обыск давно закончился. Внутри стоял запах пыли и забвения. Я собрала несколько фотографий, тёплый свитер, немного белья. Всё, что могло уместиться в одну спортивную сумку. Остальное не имело значения.

На вокзале, в толчее и гуле, я купила билет до первого попутного города на юг. Куда глаза глядят. Пока ждала поезд, зашла в зал ожидания и отыскала ряды камер хранения. Ячейки с пятью маленькими ручками шифра. Он когда-то говорил: «Если что — ищи там, где хранят чемоданы. Ячейка 214». Это могло быть всё, что угодно. Или ничего.

Я подошла к ячейке под номером 214 — число совпадающее с числом дней изоляции. 

Внутри лежал плоский, обтянутый скотчем пакет. Я достала его, закрыла дверцу и отошла в угол. Вскрыла. Внутри была пачка денег. Старые, потрёпанные червонцы. Не та скромная сумма, что он давал мне на побег. Это была полноценная доля. И короткая записка, написанная химическим карандашом:

«Настоящим хозяевам. Твоя карта, если захочешь снова играть. Или — билет в никуда. Выбирай. Я исчез. Не ищи. Спасибо за беседу.»

Ни подписи. Только цифры, выведенные тем же убористым почерком. Он знал. Знал, что я дойду до конца. Знал, что мне понадобится этот куш — не для жизни, а для символического жеста. Чтобы я могла решить сама: взять эти грязные деньги и начать новую игру (в бизнес, в подполье, во что угодно) или сжечь их, оставшись при своих принципах и нищете. Он оставлял мне последний выбор. И прощался. По-своему.

Я долго стояла с пачкой в руках, глядя на проходы, заполненные людьми с их нормальными, неразрушенными судьбами. Потом сунула деньги обратно в пакет, а пакет — на дно своей сумки. Не сжигала. Не бросала. Просто взяла. Как факт. Как часть нашей общей, тёмной истории. Как плату за то, что осталось от меня.

Мой поезд объявили. Я пошла к перрону, протискиваясь сквозь толпу. На плече — сумка с прошлой жизнью и пачкой криминальных денег. В кармане — билет в неопределённость. В голове — тишина. Не спокойная. Пустая. Как комната после того, как все ушли и выключили свет.

Я села в вагон, устроилась у окна. Поезд тронулся, Москва поплыла за стеклом, превращаясь в скопление огней, а потом — в тёмную полосу. Я не чувствовала ни победы, ни поражения. Чувствовала окончание. Партия была сыграна. Ничья не состоялась. Просто доска опустела. Одну фигуру сняли. Другая исчезла сама. А я… я была тем полем, на котором они сошлись. Поле осталось. Изрытое, истерзанное, но целое. И теперь на нём предстояло расти чему-то новому. Или просто зарасти бурьяном.

Поезд набирал скорость, увозя меня в ночь. Вперёд. В никуда. Всё, что было позади — следователь Громова, дело № 781-С, кабинет сто пятый, его взгляд, склад, Бухгалтер, комната на Лубянке — всё это теперь было просто грузом памяти. Тяжёлым, неудобным, но моим. Я закрыла глаза. Спать не хотелось. Хотелось просто ехать. Дальше. Без правил, без целей, без роли. Впервые за долгие годы.