Педофил на крючке

     Что заставляет педофила совершать преступление? Лично мне это не интересно, поэтому любое посягательство сексуального характера, совершённое в отношении ребёнка, я воспринимаю, как особо тяжкое преступление, со всеми вытекающими последствиями: судом, сроком и колонией с осужденными.

     И пусть адвокаты сколько угодно упражняются в красноречии, пытаясь найди оправдание действиям такого урода, для меня их речи – пустой звук.

     Той же причиной объясняется ненависть осужденных в местах лишения свободы к насильникам и педофилам, потому что у многих на воле остались жёны и дети, которые потенциально могут стать жертвой насилия.

     Однажды мне пришлось присутствовать на судебном заседании, где судили педофила, убившего свою жертву. Адвокат пытался действия обвиняемого объяснить его психическим состоянием, а потому настаивал на его принудительном лечении. Я же тогда подумал, что склонность к педофилии, жестокости и садизму у человека закладываются еще в утробе матери, а потому лечению не поддаются. Так есть ли выход? А выход - в поголовной стерилизации извращенцев чтобы не было рецидива с их стороны.

     Не гуманно? А не кажется ли, что мы проявляем гуманность лишь в отношении преступников, не учитывая судьбы их будущих жертв?

     Еще два столетия назад итальянский врач-психолог, родоначальник антропологического метода исследований Чезаре Ломброзо, кстати, советской криминологией признанного антинаучным, выдвинул идею о, так называемой, прирожденной преступности.  Если верить ему, то некоторые люди уже рождаются с задатками преступника, и, как взведенный механизм, ждут своего часа. Не имея на вооружении других методов, Ломброзо по строению черепа человека пытался эти задатки выявить. Думаю, если бы к этому методу добавить еще и современные познания в психиатрии, выявлять скрытых психов и маньяков было бы намного проще.

     Но я отвлёкся, и пора перейти к рассказу:

     Однажды, в нашем городе объявился насильник, жертвой которого стала десятилетняя девочка. Давно у нас не было таких преступлений, а потому я хорошо помню, какой резонанс оно имело. Верный себе, я был убежден, что наше изнасилование совершил человек с психическими отклонениями, но, беда в том, что стопроцентно выявлять таких людей, чтобы ставить их на учет, мы еще не научились.
 
     Наши сотрудники с ног сбились, пытаясь вычислить преступника.  В детских садах и школах проводились инструктажи, по местному радио и телевидению прошли специальные передачи, были подняты все архивные дела судимых за аналогичные преступления, проверялись лица, состоящие на психиатрическом учете, и еще много чего делалось, чтобы ухватить ту единственную ниточку, которая привела бы к насильнику. Но пока все было напрасно. Хуже того, преступления повторились - в одном случае ребенок среди бела дня был уведён с детской площадки, а в другом - мужчина с девочкой зашел в подъезд многоквартирного дома, а потом, пройдя через чердак, вышел через соседний подъезд на глазах у старух, сидящих на лавочке, которые потом не смогли толком описать его внешность.

     Несмотря на слухи один страшнее другого, беспечность людей была поразительной. Родители, как и раньше, оставляли детей без присмотра, воспитатели в детских садах часами «висели» на телефонах, забывая о своих обязанностях, в то время как преступник разгуливал по городу, готовя новые преступления.

     И все же его вычислили. Я пропущу подробности, скажу только, что была проделана огромная работа, описание которой хватило бы на целую книгу, а насильником, как это часто бывает, оказался человек, который меньше всего подходил на роль подозреваемого. Тихий и скромный, он жил одиноко в пустой квартире старого кирпичного дома.  Жена, забрав сына, ушла к другому, устав бороться с его странностями.  Сердобольные соседки относились к нему с сочувствием.

     Работал он в конструкторском бюро режимного предприятия, в коллективе был на хорошем счету, и этот же коллектив стеной встал на его защиту, когда за ним приехала опергруппа. Преодолев инженерно-конструкторскую толпу, не стесняющуюся в выражениях, мы с задержанным отправились на его холостяцкую квартиру производить обыск.

     Надо сказать, что я никогда не любил обысков. Всякий раз меня не покидало чувство что, копаясь в чужих вещах, я вторгаюсь в чью-то жизнь, нарушаю право человека на что-то неприкосновенно личное.  А, кроме того, я был уверен, да и сейчас верю, что чужие вещи способны передавать негативную энергетику владельца. Ну и, в конце концов, нельзя забывать о чувстве элементарной брезгливости.

     Как бы там ни было, но обыск, длившийся не один час, подошел к концу. Понятые из соседей подремывали на стульях, сломленные бременем свалившейся на них ответственности. Наконец, выслушав зачитанный вслух протокол и, скрепив его своими подписями, они умчались делиться невероятной новостью с соседями.

     Надо признать, что пока шёл обыск, все мы подустали и расслабились, а потому просьба нашего подопечного переодеться, не вызвала возражений, после чего в коморке он сменил костюм на джинсы и куртку. Но дальнейшие события наглядно показали, что мы рано успокоились, потому что, переодевшись, он с неожиданной прытью сбил с ног стоящего у двери сотрудника и бросился к окну. Вскочив на подоконник, ногой выбил стекло и с каким-то воплем вывалился вниз.

     На мгновение мы застыли, понимая, что после падения с пятого этажа шансов остаться в живых у самоубийцы не было, при этом наша вина была очевидной.

     Бросившись к окну, мы ожидали увидеть внизу расплющенный труп человека, но к тому, что мы увидели, никто готов не был. Этажом ниже наш самоубийца болтался на металлическом кронштейне, вцепившись в него и руками и ногами.

     Назначение кронштейна, а их было несколько, мне было неизвестно. Возможно когда-то на этом месте была пожарная лестница? Кто знает. Вот за такой кронштейн наш самоубийца и зацепился джинсами, ободрав бок, а потом намертво вцепившись в него и руками и ногами. Мало того, болтаясь на хлипкой железяке, наш герой, передумав умирать и визжа от страха, во всё горло стал звать на помощь.

     Как бы то ни было, но незадачливого самоубийцу надо было снимать с крючка, а спасти его можно было только при помощи пожарной лестницы, и то, если за время, пока пожарная машина приедет, крюк и джинсы выдержат тяжесть его тела. Конечно, от крика он рисковал потерять голос и оглушить собравшихся внизу зевак, а в положении головой вниз, мог получить кровоизлияние, но поверьте, сочувствия к нему я не испытывал. Более того, потом мне эта ситуация даже показалась забавной. Ну, подумайте сами - человек, желая покончить с собой, прыгает в окно, а через секунду, визжа от страха, умоляет спасти его. Хотя, как знать, может, для него было бы лучше беспрепятственно долететь до земли, ведь я знал, какие на зоне испытания его ожидают.

     По крайней мере, потом после зачтения приговора, я мысленно пожелал нашему незадачливому, обмочившемуся от страха «самоубийце» испытать все ужасы лагерной жизни, которые его ожидали.

     Ну а все члены опергруппы и даже следователь, руководивший обыском, получили заслуженные взыскания за проявленную халатность.