Неправильная аватарка 2-20 Чума и кошелёк

Глава 20
Ветеринар закончил проводить ИО КРС.
Собирается уезжать и садится в машину.
В окошко просовывается голова коровы.
— А поцеловать?
Звон колокола выдернул меня из сна. Я открыла единственный уцелевший глаз и огляделась. Большой барак, разбитый на секции, в которых стояло по двадцать топчанов. На них спали относительно молодые женщины. Все бриты наголо и, как правило, далеко не красавицы. У многих видны последствия травм: не хватает носа, пальцев, кистей рук или, например, как у меня, глаза. Но производят впечатление вполне здоровых организмов.
Оглядела то, что можно было назвать местным интерьером. Всё вокруг меня было явно продуктом высоких технологий, как минимум не уступающих началу двадцать первого века на Земле. Надо поинтересоваться, есть ли возможность разжиться смартфоном и какой тут пароль от вайфая. Всё обито пластиком, искусственное освещение и неестественная чистота вокруг. И что самое пугающее — тишина. Женщины вставали, натягивали на себя выцветшие балахоны и садились обратно на топчаны — и всё молчали. Я осмотрела своих попутчиц: взгляд не потухший, а какой-то безразличный.
Дверь в секцию открылась, и женщина в таком же балахоне и с таким же безразличным взглядом вкатила тележку и стала раздавать контейнеры с едой и водой. Женщины брали еду, открывали контейнеры и принимались поедать содержимое. Мне тоже вручили квадратный контейнер с чем-то вроде каши и цилиндрический с водой. На меня никто не смотрел, и я решила сначала просканировать предлагаемые мне яства.
С кашей всё было нормально: белки, жиры, углеводы и витамины, в основном растительные белки, но с добавкой какой-то белковой пасты явно животного происхождения. Сбалансированное питание, одним словом. Из чего было сделано, правда, непонятно, да, впрочем, и не важно. Мне приходилось есть всё — от опарышей и семенной жидкости с гонококками до парной человечины. А вот водичку пить не стоит — тут химии чуть меньше, чем в Москве-реке весной. Кроме знакомых мне производных на основании барбитуровой кислоты — бензодиазепины (гипнотики), транквилизаторы и, ого, женские гормоны, и всё в лошадиных дозах. Что-то этот коктейль не вызывает у меня жажды. Я перелила его двум соседкам. Старалась сделать это незаметно, но можно было и не стараться: наверное, если бы я присела и нассала им в стаканы, они всё равно бы никак не отреагировали.
Колокольчик стукнул два раза. Женщины встали и, оставив контейнеры на полу, вышли в коридор и выстроились вдоль стен. Вошёл монах, в руках он держал толстый чёрный стержень.
— Те, у кого сейчас пропоёт ошейник, следуйте за мной. Остальные идите на работу. Кто не знает куда идти — остаётся на месте.
С этими словами он нажал на что-то на стержне, и у меня и ещё нескольких женщин ошейник издал неприятный писк. Главный принцип выживания в коллективе — это стараться казаться старым фикусом в новом кашпо, проще говоря, не отсвечивать. Женщины, у которых, как и у меня, запищал ошейник, пошли за монахом, я пристроилась последней. Монах пересчитал нас и махнул рукой — следовать за ним.
Мы вышли из барака, и я наконец смогла оглядеть место, в которое меня занесла нелёгкая. Скала, на которой стоял монастырь, была шириной метров триста–четыреста и выступала в море настолько далеко, что я не могла рассмотреть, где она заканчивается. Собственно, сам монастырь перекрывал скальный «язык» у основания и морской причал. Во дворе располагались четыре каменных здания квадратом, которые перекрывали взгляду то, что находилось на «языке». На подозрительно правильную форму скале, уходящей в море, располагалось четыре ряда по пять бараков, далее было ещё три небольших строения, которые можно было охарактеризовать как небольшое, большое и маленькое двухэтажное, за ними располагались самые натуральные теплицы. Вдалеке виднелась башенка, размеры которой было трудно определить; скорее всего, судя по сверкающему навершию, это был маяк. Вдоль края скалы шёл каменный забор не менее пяти метров в высоту, по кромке забора что-то блестело в лучах солнца. То, что за забором море, можно было догадаться по шуму волн.
Нас завели в не очень большое здание и посадили на стоящие вдоль стен лавки. Из кабинета вышел ещё один монах и стал по очереди заводить/выводить женщин из кабинета с интервалом десять–пятнадцать минут. После того как очередную мою спутницу выводили, монах, сопровождающий группу, сажал её у противоположной стены. Одна из спутниц стала проявлять беспокойство: она подняла голову и стала раскачиваться из стороны в сторону.
— Хочу туалет.
Это были первые слова, услышанные мною в этом месте от спутниц по несчастью. Ага, значит, воля подавляется препаратами не полностью. Надо определить рамки «вольности».
— Терпи.
Женщина продолжала раскачиваться, потом остановилась — и в коридоре неприятно запахло.
— Вот ведь, ****ь, — на удивление равнодушно фыркнул мужчина и крикнул в коридор: — Уборка!
Ещё одна дверь открылась, и в коридор вышла женщина, одетая по последнему писку местной моды, с ведром и тряпкой. Взяв описавшуюся женщину, она отвела её в дальнюю комнату, откуда послышался шум льющейся воды. Уборщица подошла к месту, где сидела «героиня», и стала замывать лужу. Вскоре из душа вышла зассанка в новом балахоне, и монах посадил её к женщинам, уже вышедшим из кабинета. Тем временем очередь дошла до меня.
Меня завели в чистую комнату, в которой стояло что-то вроде гинекологического кресла. Двое монахов помогли мне в нём устроиться, задрали балахон и пристегнули ремнями. Меня охватила паника, но я напомнила себе, что пока что все, кто входили — выходили обратно. Один из монахов нажал на что-то на кресле за моей спиной, и к моей промежности присосалась фигня вроде вантуза на стальной коробке и стержне с трубкой, которая была подключена к белому пластиковому устройству, из которой торчала маленькая колба. Дальше последовала процедура, которую я идентифицировала как попытку искусственного оплодотворения. Не буду описывать — ощущения так себе, не из приятных, хоть и нельзя сказать, что болезненных. По окончании процедуры монах провёл надо мной стержнем и, дождавшись, пока на нём мигнёт зелёная лампочка, отстегнул меня от кресла и вывел в коридор.
— Все? — спросил монах из кабинета.
— Вот зассыха осталась, — монах, который привёл нас, кивнул на женщину, сидящую отдельно. — Обоссалась.
— Завтра приведёшь, только первой её поставь.
— Хорошо. Так, все идут за мной.
Мы выстроились в колонну и пошли за монахом, который отвёл нас в теплицу и передал очередному «специалисту». Пожилой, с лоснящейся лысиной мужик в балахоне раздал нам совки и мешочки. До обеда мы вскапывали, пололи, собирали вредителей, добавляли удобрения и, самое главное, поливали. Заметив, что на меня никто не смотрит, я припала к шлангу и напилась воды с минеральными добавками. Ну, прям как в санаторий на минводы съездила: тут и медицинские процедуры, и прогулки в оранжерее, и вода с минеральными добавками. Вот вечером бы ещё на танцы или в кино сводили — было бы вообще отлично.
В обед ударил колокол, затем у некоторых женщин пискнули ошейники. Я обратила внимание, что их ошейники были белые. Интересно, а что будет, если я к ним пристроюсь? Колонну женщин со мной в хвосте отвели в ангар. Вдоль длинного помещения шло несколько труб, которые уходили в противоположную стену. Через равные промежутки к трубе были присоединены устройства из двух баллонов и силиконовых воронок. Перед каждым устройством стояла невысокая скамеечка. Женщины снимали балахоны, садились на скамеечки и присоединяли воронки к своим грудям. Монахи проходили мимо рядов, что-то поправляли и запускали сепараторы. Женщин доили как коров. Понимаю, почему у сыра, которым нас угощали по прибытии, был такой необычный вкус. Ко мне подошёл монах, поднёс к моему ошейнику стержень — тот как-то противно пискнул.
— А ты чего сюда пришла, дура одноглазая? — обратился он ко мне.
Я уставилась на него, наклонила голову, пустила слюну из уголка рта и сказала:
— Туалет.
— Это не здесь. — Он ещё раз поднёс стержень к ошейнику. — А, новенькая. Ну, пойдём, отведу.
Ночью, когда я лежала на своём топчане и слушала, как храпят/сопят мои товарки, я задумалась о побеге. В голову ничего не приходило. Чтобы открыть дверь, надо было прикоснуться к замку чёрным стержнем, который каждый монах носил с собой. Второй момент: мне надо как-то затормозить мою регенерацию. Если, а точнее, когда, у меня восстановится глаз и кожный покров, это вызовет ненужные мне вопросы у «обслуживающего персонала». Не придумав ничего лучше, я проткнула начавшее регенерировать глазное яблоко.
Пять месяцев прошло в режиме: сон — еда — работа в теплице — душ — ковыряние в глазнице — сон. Все попытки как-то отойти в сторону, исследовать это место, пресекались. Собственно, каждый раз мы находились в закрытом помещении. Тех женщин, у которых эмбрион приживался, переводили в другой барак, но иногда я их видела на работах в теплицах, где они работали где-то до третьего триместра, потом их переводили в своеобразный «санаторий». Два раза в месяц делали попытку моего искусственного осеменения. Организм каждый раз отвергал эмбрион. После десятого раза мой ошейник сменили на красный и перевели в другой барак. Сменилась каша и утренний «коктейль». Каша стала чуть более сытной, а из напитка пропали гормоны. Примерно через месяц какое-то предчувствие заставило меня с утра прихватить с собой спицы-заколки, проколов кожу подмышкой — типа как в кобуре носят пистолет. А вечером меня и ещё пятерых женщин отвели после работы в теплицы не в барак, а в здание «маяка».
Нас завели в помещение без окон, где стояла металлическая кушетка с фиксаторами для тела, типа тех, что бывают в психушках, и что-то отдалённо напоминающее аппарат МРТ. Вдоль одной из стен шло большое окно, через которое за происходящим наблюдал маленький, лысый человечек с планшетом в странного вида очках. Двое монахов подкатили тележку и приказали первой женщине раздеться и лечь на кушетку. Закрепив тело ремнями и сняв ошейник, один из монахов достал что-то типа пистолета и, приложив к шее женщины, нажал на курок. Раздался звук «пшш» — судя по всему, это был пневматический шприц для инъекций. Через пару минут женщина на кушетке заснула. Она казалась неживой, и только медленно поднимающаяся и опускающаяся грудь свидетельствовала, что женщина жива. Я просветила её своим «томографом» — все процессы жизнедеятельности в теле сильно замедлились.
Монахи затолкали тележку в «МРТ» и закрыли дверцы, потом один из них стукнул в окно. Коротышка кивнул, и на стене перед ним возникло схематичное изображение человеческого тела в разрезе. Маленькие пальцы в перчатках кликнули в некоторых местах на изображении и нажали на большую зелёную клавишу под картинкой. «МРТ» зажужжал и через минут пять–семь стих. Над дверцей загорелась зелёная лампочка. Один из мужчин обошёл устройство и стал вынимать пластиковые прозрачные контейнеры, перекладывая их в нишу под окном. Несмотря на то, что было в контейнерах, я до последнего момента не верила в происходящее.
Не верила — пока не увидела то, что было на тележке, которую выкатили из устройства. Человеческий окровавленный скелет в куче срезанной кожи, мышц, сухожилий и органов, которые не понадобились. Монах приспособлением, напоминавшим небольшой топорик, стал отделять кости скелета друг от друга и запихивать их в одну из двух тумб у стены, на которые я вначале не обратила внимание. Запихав последнюю кость, он закрыл крышку и нажал на клавишу. Мерзкий звук перемалываемых в муку костей заполнил комнату. Собрав всё, что осталось от тела, совком монах в несколько приёмов запихал в тумбу чуть большего размера, закрыл крышку и нажал на клавишу.
— Ты, — сказал он, обращаясь к женщине, стоявшей передо мной, — помой тележку, раздевайся и ложись на неё.
Женщина взяла стоявшее рядом ведро с тряпкой и стала мыть тележку. Тем временем монах, который укладывал контейнеры с органами и кровью в нишу под окном, закрыл дверцу и стукнул в окно. Коротышка кивнул и стал доставать со своей стороны контейнеры, упаковывать их в пакеты и перекладывать в очередную нишу на стене.
Внутри меня проснулся зверь. Такой ярости я не испытывала даже тогда, когда меня насиловали каннибалы и чешуйчатая собака ела мои кишки. Я видела, как каннибалы заживо ели человека, напоив его предварительно зельем, чтобы он не умер от болевого шока. Поедая плоть своего врага, они думали, что вместе с тем получают его силу. Это был целый ритуал — они демонстрировали жертве, как они поедают её плоть, чтобы дух умершего испугался и не стал им мстить. Они поедали жертву, но видели в ней человека. Это было ужасно, дико, страшно — я сама в этом участвовала, — но это и на сотую долю не было так ужасно, как то, что происходило сейчас. Женщин осеменяли, использовали как суррогатных матерей, доили как коров и дешёвую рабочую силу, а потом просто разбирали на запчасти, удобрение и пищевую добавку для следующих обречённых.
И перед смертью заставляли помыть стол, на котором их будут разделывать.
И все, в том числе будущие жертвы, смотрят на это совершенно равнодушно.
Я оттолкнула женщину, мывшую тележку, и, выхватив спицу, вогнала её монаху снизу вверх под челюсть. Стальной стержень пронзил мозг и застрял в черепе. Второй получил спицу в глаз — рухнул рядом с товарищем. Схватив топорик, я со всего размаху ударила по стеклу- оно пошло трещинами как лобовое стекло в автомобиле. Карлик с той стороны стоял, прижав лапки к груди, как будто не верил в происходящее. Удар! Ещё раз с разворота и стекло осыпалось внутрь водопадом. Я прыгнула в комнату запутавшись в длинном подоле балахона рухнула на колени. Карлик вышел из ступора и заверещав по заячьи бросился к двери на противоположной стене комнаты.
Вдохнув грудью странный воздух комнаты я, не вставая на ноги по лягушачьи прыгнула ему на спину валя его на пол и впиваясь зубами в шею.
Это был третий человек, которого я «выпила», и первый кого «выпила» с удовольствием не мучась укорами совести. Когда карлик перестал дёргаться и затих я встала и подошла к нише с контейнерами. Тело начало восстанавливаться я чувствовала резкую боль в глазнице и как растягивается кожа на местах ожогов. Взяв два контейнера с кровью несчастной, вскрыла их зубами и выпила, не обращая внимание на то, что часть крови проливается мимо. Пару минут постояла ожидая, когда процесс регенерации закончится.
А вот и обраточка прилетела, всё имеет свою цену. Я еле успела присесть, задрав балахон посреди комнаты. К запахам крови, озона и страха прибавился запах общественного туалета. Стянув с себя одеяние, я захохотала как сумасшедшая. Что разобрали Оленьку на запчасти? *** вам! Обмакнув остатки одежды в вонючую лужу у ног, я написала на стене *** ВАМ! И ещё нарисовала на стене схематично, вдруг русского я зыка не понимают. Перепрыгнув обратно в коридор, сняла рясу с монаха и натянула её на себя.
Странно, а почему так тихо? У них тут что никаких скрытых камер нет? Настолько уверены в безопасности?  Мой взгляд упал на троих оставшихся женщин. Одна из них домыла тележку и улеглась на неё. Другая тупо смотрела на меня, жуя окровавленный край балахона.  Третья просто равнодушно пялилась перед собой. Коровы, скот. Ну их хоть можно понять они такими стали не по собственной воле. А люди на земле которые доводят себя до такого же скотского состояния добровольно употребляя наркоту, заливаясь до бровей аокоголем или поменяв мозги на миску еды и картинку в телевизоре? Взяв чёрный жезл и спрятав под балахон спицы и топорик я направилась к двери. Интересно сработает или жезл-ключ как-то настроен на своего владельца?
 Выяснить этот вопрос мне не удалось. Когда до двери осталось несколько шагов она отворилась и в проёме двери показался ещё один монах за спиной которого маячило пара товарищей.
- Эй, что здесь творится? - Задал он мне вопрос и осёкся поняв, что я не один из его коллег.
Пользуясь его замешательством, я подскочила и со всего размаху зарядила ему ногой по шарам.  В ноздри ударил приятный запах боли, исходивший от скрючившегося на полу человека. Проскользнув в дверь, я вогнала одну спицу в живот попытавшемуся меня схватить монаху и оставила её ему на память. Второй вместо того, чтобы попытаться меня схватить, направил на меня жезл и на что-то нажал. Резкий удар тока отправил меня на землю. Потом ошейник ударил меня ещё раз разрядом, заставив тело выгнутся дугой. Что-то хлопнуло, запахло озоном и шею обожгло огнём. Я поднялась на четвереньки, тряхнула головой разгоняя звёздочки и сдёрнула с шеи кусок обожжённого пластика. Монах тыкал в меня жезлом и на что-то нажимал. Выхватив вторую спицу, я пригвоздила его стопу к земле, он с воем повалился на землю. Хотелось прыгнуть ему на грудь и отблагодарить, вырвав зубами горло. При одной мысли об этом рот наполнился слюной. Но из зданий уже выбегали монахи и что-то кричали. Я рванула к теплицам.
Мимо меня что-то свистнуло и стекло теплицы обрушилось вниз водопадом. Я запрыгнула на крышу и побежала по коньку не обращая внимание на крики и осыпающееся позади меня стекло. Добежав до конца, прыгнула на стену. Не знаю, что помогло больше адреналиновый допинг или проснувшаяся во мне тень древней богини, но я выдернула единственный шанс допрыгнув до стены и ухватившись за край подтянулась и залезла на стену. Передо мной было натянуто два ряда тонкой металлической проволки. Что-то ударило меня в спину и чуть было не бросило на проволоку. Сорвав балахон, бросила его на преграду и перелезла на внешнюю сторону, что-то обожгло мне руку. Не обращая внимание на боль я оттолкнулась изо всех сил от стены и прыгнула в море.