Глава 4

Сэм


Утром пятого дня мы с Джеймсом, Итаном и Майклом причалили к скрипучему борту «Кассиопеи». Никто из нас, участников вчерашнего разговора, по-настоящему не сомкнул глаз — даже спиртное не смягчило остроту догадок Шарлотты. Ее слова гуляли по сознанию навязчивым, тревожным эхом.

Что, если она права?

Вечером она вывалила на меня весь груз своего расследования. Полтора года кропотливой работы, горы документов. Ее рассказ обрушивался обломками взорванных клиник «Либерти», вставал призраками детей с непонятными сыпями… Каждое новое доказательство против «Феникс Фортуна» ложилось на душу свинцовой гирей. А если они узнали о ее расследовании? Разве можно получить доступ к таким данным и остаться незамеченной? Она же работает в крупнейшей газете… Корабль, на борту которого журналист, раскопавший такие сведения, попадает в шторм… Я бы поверил в такой исход больше, чем в попытку утопить пятнадцать волонтеров и подмочить репутацию «Либерти». Это как спроектировать мост, зная, что подрядчик экономит на материалах. Рано или поздно все рухнет, но кто виноват? Тот, кто считал нагрузку или тот, кто принял объект? Шарлотта считала нагрузку, а теперь мы все в свободном падении и мир вокруг разбит вдребезги. Остается только ждать, пока летящие осколки добьют нас.

До вчерашнего вечера я держался — действовал на автомате, без мыслей, просто делал то, что нужно. Теперь же внутри засел ледяной комок, с каждым вдохом становясь тяжелее, сковывая ребра. Тревога разъедала изнутри, заставляя сердце сжиматься короткими, нервными толчками. Все началось вчера, когда я взглянул в глаза Амелии. Она была напугана — это читалось, несмотря на все ее попытки казаться собранной.

Я видел, как вечером у костра ее пальцы дрожали, обхватывая бутылку. Как она делала слишком большие глотки виски, пытаясь залить страх. Она сидела рядом с Итаном, их плечи почти соприкасались, и что-то у меня внутри неприятно сжалось. Почему именно с ним?

Нелепо. Глупо. У нас куда более серьезные проблемы, чем… чем что? Чем то, что ее смех, адресованный ему, резанул меня острее, чем должен был?

Я с трудом отвернулся, сделал глоток из своей бутылки — не для храбрости, а чтобы прогнать нахлынувшее воспоминание. Ее пальцы, осторожно скользящие по моим синякам. Как она морщила лоб, стараясь не причинить боли.

Черт! Мне не должно быть до этого дела. Но когда она снова засмеялась в ответ на его шутку, я не сдержал резкого движения — так сильно сжал кулаки, что костяшки побелели. Слишком много виски. Слишком долгий день.

А когда она взглянула на него с тем выражением, которое я не мог прочитать, ледяной комок внутри сменился на что-то другое. Что-то от чего уже не отмахнешься.

На судне мы решили не терять времени. Майкл, нацепив баллон, нырнул в машинное отделение. Джеймс и Итан принялись за затопленные каюты. Мне досталась столовая.

— Тебе нырять нельзя, — Итан грубо вытолкал меня из затопленного коридора. — Мадам Доктор сказала, что отрежет мне причиндалы, если я пущу тебя в воду. В ее чудо-чемоданчике есть скальпель, а я своими причиндалами дорожу. Проваливай.

Воздух в помещении был спертым, пахло ржавчиной, гнилью и морем. Лучи света, пробивавшиеся сквозь иллюминаторы, отражались в воде, освещая плавающий мусор. Каждый скрип корпуса заставлял вздрагивать — казалось, корабль, словно раненый зверь, тихо стонет перед смертью.

Я перерыл шкафы, сгреб на плот гору скатертей, посуды, столовых приборов. Мысли путались. Амелия. Глушитель. Итановы шутки. Ледяной комок под ребрами.

Джеймс и Итан выныривали, швыряя на плот мокрые чемоданы.

— В мою каюту заглянете? — спросил я.

— Одиннадцатая? Будет тебе твой чемодан с трусами, — буркнул Итан.

— Хотя… лучше тринадцатая. Генри. У него там запасные очки и лабораторный чемодан. Без очков он почти слепой.

Майкл вынырнул минут через двадцать, тяжело дыша.

— Кислород кончился, — он хрипло выдохнул, вытаскивая из-за пазухи мокрую металлическую коробочку. — Но я нашел. Портативный передатчик. Глушил все: радары, сонары, телефоны…

Мы замерли. Даже Итан онемел, его лицо вытянулось.

— Сукины дети, — наконец выдохнул он. — Значит, Шарлотта была права?

Майкл молча кивнул, водя пальцем по корпусу прибора. Липкая тишина повисла в воздухе, густая и тягучая, как мазут.

— Это значит, кто-то целенаправленно вывел из строя оборудование, — голос Майкла был безжизненным. — Мотивы неизвестны. Если только не верить на слово нашей журналисточке.

— А есть другие варианты? — Джеймс, мрачный, уложил на плот последний ящик.

— Кто-то глушил сигналы, убил генераторы… И очень кстати подоспел шторм. Думаю, судно хотели утопить. А то, что мы выжили… — Майкл пожал плечами. — Чистая случайность. В машине отделении еще два ящика, тяжеленные. Инструменты, скорее всего. Поможешь дотянуть?

Джеймс молча поплыл за ним. Мы с Итаном продолжили молча грузить хлам на плот. В ящиках действительно оказались инструменты: топоры, веревки, ключи. Никто не говорил ни слова. Не до того было.

Вернувшись на берег, мы выложили находки перед Бенджамином, Шарлоттой и Амелией.

Шарлотта выдохнула, ее пальцы нервно постучали по корпусу глушителя.

— Паниковать точно не будем. Но и делать вид, что ничего не произошло, — тоже. Нам нужен план.

— План простой, — Джеймс провел рукой по лицу, и я понял, что он не спал так же, как и я. — Вывозим с корабля все, что можно унести. Каждый гвоздь, каждый стул. А потом — исследуем остров. Нужно понять, где мы.

— На востоке скалы, — я поймал взгляд Итана, он кивнул. — Заберемся, осмотримся. Тогда и будем решать. Строить плот или ждать.

— Сегодня — вывозите вещи с корабля, — четко сказала Амелия, ее голос прозвучал неожиданно твердо. — А мы соберем снаряжение для похода.

— Нас троих хватит, — я указал на себя, Итана и Джеймса.

— Размечтался, — Шарлотта резко скрестила руки на груди, перебивая меня. — Я иду.

— И я, — Амелия не смотрела на меня, укладывая в рюкзак аптечку. — Сидеть здесь и гадать, что вы там нашли — нет, спасибо.

— Вы не понимаете, — твердо сказал я. — Мы не знаем, что там! Хищники, ядовитые растения, скалы…

— Сэм, завязывай, — Шарлотта хлопнула меня по плечу, и в ее глазах читалась та же усталая решимость, что грызла и меня. — Мы все здесь взрослые. Каждый решает за себя. А твоя работа — тащить с корабля тумбочки. Они прикручены, в ящике есть отвертки. Не теряй времени.

И мы не теряли. До заката совершили еще пять рейдов на «Кассиопею». Каждый раз, отплывая от рокового судна, я чувствовал, как тот ледяной комок сжимается в груди. Мы везли не стулья и комоды. Мы везли обломки своей прошлой жизни, пытаясь собрать из них подобие убежища в этом новом, враждебном мире.

Берег превратился в сюрреалистичную свалку с элементами надежды. Роскошные стулья из кают стояли прямо на песке. Рядом с шалашами из листьев красовался комод с выдвинутыми ящиками, где Генри, наконец в своих очках, с педантичной точностью расставлял колбы и пробирки, будто его импровизированная лаборатория могла дать ответы на все наши вопросы.

В десяти ярдах от основного лагеря Харпер гордо окопался у барной стойки, именуя ее «кухней». Ему ассистировал Дэвид, засучив рукава и с неожиданным азартом потрошивший рыбу. Ученый-историк оказался неплохим помощником.

Мия и Лили облагораживали наши шалаши, сделав навесы из постельных принадлежностей и штор. Для Оливии и Картера соорудили медпункт — несколько тумбочек, заставленных флаконами и бинтами. Лукас бредил во сне, его состояние все еще вызывало тревогу. Дилан, с перевязанной рукой, слонялся без дела, пока Харпер не прогнал его ворчанием: «Ты мне всю посуду перебьешь, проваливай лучше куда-нибудь!» Парень угрюмо уселся в тень и стал одной рукой перебирать струны гитары. Грустные, отрывистые звуки смешивались с шумом прибоя, создавая жутковатый саундтрек нашему новому быту.

Джек с капитаном вернулись с добычей. Бенджамин шел легко и размашисто, с походкой человека, чувствующего себя на своем месте. А вот Джек... Джек пыхтел и отставал.

Он был полноватым, неуклюжим парнем, с мягким, румяным лицом, на котором всегда читалась легкая растерянность. Его майка, мокрая от пота, липла к телу, обрисовывая неспортивный, грузный силуэт. Казалось, он вот-вот споткнется о собственные ноги — каждый его шаг по песку был маленьким сражением с гравитацией, которое он с трудом, но выигрывал.

Капитан что-то весело кричал ему через плечо, и Джек в ответ смущенно ухмылялся. Он был похож на переросшего, нескладного подростка, случайно затесавшегося в компанию взрослых.

Теперь у «кухни» Харпера красовалась идеальная пирамида из фруктов, словно в дорогом курортном отеле. Контраст между этим и окружающим нас хаосом был пугающим.

Спустя пару часов, пока мы разгружали плот, я заметил Джека, пристроившегося в тени у кромки леса. Он сидел, сняв ботинок, и с гримасой боли разминал распухшую ногу, сплошь покрытую кровавыми волдырями. Рубашка на нем почернела от пота, а дышал он с таким усилием, будто только что прекратил бег. Поймав мой взгляд, Джек смущенно попытался натянуть носок.

— Ничего, привыкну, — пробормотал он, отчаянно хватая ртом воздух. — Капитан сказал, надо двигаться, а то заноют мышцы. Просто… в такую жару мне тяжело.

— Давай я помогу, или Оливия перевяжет, — предложил я.

— Не надо! — он резко мотнул головой, и в его глазах мелькнула паника. — Я сам. Не хочу, чтобы думали, что я слабак. Я и так обуза для остальных. — Он горько усмехнулся, глядя на свои колени. — Поверишь, десять лет назад я марафоны бегал… А теперь… любая пробежка до дерева и обратно — уже подвиг. Тело будто подменили.

В его голосе звучала такая тоска по утраченному «я», что у меня внутри всё сжалось.

— Это ты таскал фрукты, которые всех кормят, — тихо сказал я. — Разве это похоже на обузу?

Он смотрел на меня с немым вопросом, будто проверяя, не издеваюсь ли я. Потом губы его дрогнули, и на мгновение по лицу скользнула слабая, благодарная улыбка — она преобразила его заплывшее, усталое лицо.

— Спасибо, Сэм. Я… я просто хочу быть полезным.

Амелия и Шарлотта тем временем готовили снаряжение. Нашли четыре рюкзака, набили их консервами, водой, веревками, ножами и фонарями на солнечных батареях. Мы условились выйти на рассвете, обсудив с остальными наши планы. Договорились взять одну сигнальную ракету с собой, а вторую оставить на пляже. Если мы увидим сигнальную ракету, это будет означать, что спасатели прибыли. Если сигнал ракеты увидят с пляжа, это будет означать, что нам требуется помощь.

Мне по-прежнему не нравилась идея, что девушки пойдут с нами. Что она пойдет с нами. Джунгли — не место для нее. На пляже, с остальными, ей будет безопаснее.

А если что-то случится здесь, пока меня не будет?

Вчерашний ливень показал — все может измениться за секунду.

Я смотрел как Амелия собирает рюкзак, и не мог представить, как эти хрупкие плечи пробираются через заросли. Но я не могу ей запретить.

Вечернюю рутину нарушил Дилан. Он ворвался на пляж с дикими глазами, задыхаясь и размахивая руками.

— Там! Там люди! ЗДЕСЬ ЕСТЬ ЛЮДИ! МЫ НЕ ОДНИ!

Адреналин ударил в кровь. Мы с Итаном, только что окунувшиеся в воду, выскочили на берег. Общий гул вопросов заглушил голос Дилана.

— Где? Ты видел людей?

— Там… у… дерева с папайей… — он хватал ртом воздух, прижимая руку к боку.

— Люди? — переспросил Джеймс.

Дилан отрицательно замотал головой.

— Так кого? Кого ты видел?

— Кошку… — выдохнул он наконец.

В наступившей тишине было слышно, как шумит прибой.

— Дикого кота? — оживилась Лили. — Оцелота? В пятнах?

— Нет… Серый… Пушистый…

— И с чего ты решил, что тут люди? — спросил кто-то нетерпеливо.

— Ошейник! — выпалил Дилан. — У него был ошейник, с такой финтифлюшкой! Я хотел поймать — он убежал!

— Пушистый, дымчатый, в полоску? — перебил его Итан.

— Да! Точно!

— Это Компас. Кот капитана.

Все заговорили разом, оглядываясь по сторонам в поисках Бенджамина. Амелия, вспомнив, что он на дальнем пляже, помчалась за ним.

— Ты уверен? — пристально посмотрел на Дилана Итан.

Тот кивнул.

— Черт возьми… Как он выжил?

— Коты — живучие твари, — философски заметил Генри. — И плавают отлично. Наверное, отсиделся на корабле, а потом добрался до берега.

— Этот и не такое мог, — флегматично добавил Харпер. — Капитан рассказывал. Тот еще бродяга. Компасом зовут не просто так.

Мы ринулись в лес, прочесали все вокруг того злополучного дерева. Но кот, словно призрак, растворился в сумерках. Капитан, вернувшись, светился от счастья. Разложил рыбу, подзывал своего питомца… Но Компас так и не появился. Он был где-то тут. Наблюдал. И это чувство, что за нами кто-то следит, было даже хуже, чем полное одиночество.

Вечерний воздух остывал, прогоняя дневную духоту. Я сидел у кромки прибоя, пытаясь упорядочить в голове хаос дня. Глушитель. Кот. Завтрашний поход. Тревога за Амелию. Все спуталось в тугой, болезненный узел под ребрами.

Тень упала на песок рядом. Это был Дэвид. Профессор истории по-прежнему носил брюки, лишь закатав их до колен — странный, упрямый символ цивилизации в этом диком месте.

— Значит, все-таки идете на разведку? — его голос прозвучал спокойно, без тени осуждения.

— Нужно понять, где мы, — я не стал отрицать очевидного. — Скалы на востоке — лучшая точка обзора. Увидим ли мы что-то... или просто бесконечный океан.

— Сэмюэль, — он мягко, но твердо перебил меня. — Давай не будем притворяться. Если бы мы ждали спасателей, мы бы сидели у костра и берегли силы. А мы делаем все с точностью до наоборот. Таскаем мебель с корабля. Харпер экономит еду. Бенджамин учит парней ловить рыбу. Вы нашли что-то там. Что-то, что заставило вас перестать ждать.

Он смотрел на меня не отрываясь, его взгляд был бездонным и понимающим. Врать ему было бесполезно. Да и не хотелось. Я в самых общих чертах изложил суть: глушитель, саботаж, корпоративная война.

Дэвид выслушал, не перебивая, потом поднял с песка ракушку, повертел ее в пальцах и отшвырнул в океан.

— Значит, это надолго. Возможно, навсегда.

— Не обязательно. Есть шанс, что спасатели... — я попытался возразить, но он лишь печально улыбнулся.

— Сэмюэль. Три с половиной тысячи миль. Они будут искать там, где мы должны были быть. Не там, куда нас занесло. «Либерти» проще списать нас на убытки и запустить красивый мемориал, чем месяцами финансировать безнадежные поиски.

От его спокойного, безжалостного голоса по коже побежали мурашки. Он говорил вслух то, о чем я боялся думать.

— Тогда мы построим плот. Попробуем добраться сами. В этих водах есть судоходные пути...

— Шанс есть, — согласился он. — Но это русская рулетка. А есть ведь и третий вариант. Самый разумный.

— Не хочу это произносить, — сказал я.

— Потому что если скажешь вслух, это будет правдой.

— Да.

— Но нам следует быть честными. Лучший вариант — третий.

— Остаться на острове?

— Остаться на острове, — повторил он.

— Смириться?

— Не рисковать своей жизнью.

— Что же это за жизнь будет? — спросил я.

— Нелегкая, но интересная.

— Да что тут может быть интересного?

— О, — он снова улыбнулся, и в его глазах вспыхнул странный огонек. — У нас есть все для идеальной коммуны. Инженер, врач, химик, биолог, рыбак. Нет только менеджеров и блогеров, слава Богу. Здесь каждый день будет иметь смысл. Каждое действие — ценность. Мы будем не выживать, Сэм. Мы будем жить. По-настоящему. Впервые в жизни.

— Как ты можешь говорить это так... спокойно? — я не сдержался.

— Мне пятьдесят четыре. За плечами — пыльные архивы, пустая квартира в Бруклине и осознание того, что все главные жизненные решения оказались неверными. И судя по всему не у меня одного. Почему человек срывается с места, бросает привычный уклад жизни и едет в страну третьего мира? Они бегут. Я бежал. А ты? От чего бежишь ты?

Его вопрос повис в воздухе, острый и неминуемый.

— От себя, — выдавил я почти шепотом. — От чувства вины.

— Ну вот ты и убежал. Здесь все можно начать с чистого листа. Каждый день будет иметь смысл. Каждый день будет наполнен благородным трудом. Подумай об этом.

— Я не верю в чистые листы, особенно когда мне насильно суют их в руки. В любом случае, не говори пока остальным.

— Не скажу. Как думаешь, много им времени понадобится, чтобы догадаться? Идиотов среди нас нет.

Он поднялся, отряхнул свои нелепые брюки и ушел, оставив меня наедине с накатывающими волнами и бушующей внутри бурей.

Остаться.

Я смотрел ему вслед и не мог поверить в его спокойную, леденящую рассудительность. Мы только что узнали, что нас, возможно, убили намеренно, а он говорит о «благородном труде» и «смысле»! Мы в шоке, мы цепляемся за клочки надежды, мечемся между страхом и яростью... а он? Он уже составил план на всю оставшуюся жизнь и смотрит на этот проклятый остров как на спасительный рай.

Что с ним не так? Он что, знает то, чего не знаем мы? Его слова о бегстве отозвались эхом. Но это же неправда! Шарлотта не бежала — она шла навстречу правде. Я... да, мне есть за что себя корить. Но я здесь, чтобы искупить вину, а не спрятаться от нее! А остальные? Что двигало ими?

Мысли неслись вихрем, оставляя во рту привкус желчи и страха. Он сказал, что идиотов здесь нет. И все уже догадываются. Значит, эта мысль — остаться — уже витает здесь, в воздухе, отравляя его. И самое ужасное, что в ней была своя, извращенная, логика.

Я не заметил, как сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Резко поднялся и пошел вдоль берега, пытаясь загнать обратно эту навязчивую, чужеродную мысль. Остаться. Нет. Ни за что.

Вдалеке, у самой воды, сидела Мия. Она подобрала колени к подбородку и смотрела в темноту океана, абсолютно неподвижная, словно еще один камень на пляже. Она так редко с кем-то говорила, всегда держалась особняком, что я уже привык не замечать ее. Но сейчас ее одиночество казалось таким оголенным и кричащим, что я невольно замедлил шаг.

Ее русые волосы, обычно собранные в небрежный пучок, сейчас спускались на плечи беспорядочными прядями, сливаясь с песком. Лунный свет серебрил их влажные кончики. В ее позе — в плотно сжатых коленях, в руках, обхвативших голени, — читалась отчаянная собранность, будто она одной силой воли удерживала себя от того, чтобы рассыпаться на части. А профиль, резко выделявшийся на фоне темнеющего неба, казался удивительно хрупким и острым, словно высеченным из фарфора.

— Не можешь уснуть? — спросил я, останавливаясь в паре шагов от нее.

Она медленно повернула голову. Лунный свет выхватывал из темноты ее бледное, осунувшееся лицо. Ее глаза были огромными и пустыми.

— Они придут? — ее голос прозвучал тихо и хрипло. — Спасатели?

Вопрос завис между нами. Самый главный вопрос. И самый болезненный. Я хотел солгать. Сказать «конечно», или «скоро». Но что-то в ее взгляде, откровенном и беззащитном, не позволило мне это сделать.

— Я не знаю, — ответил я честно. — Капитан говорит, что должны. Но... шансы невелики.

Она кивнула, словно ожидала именно этого ответа, и снова уставилась на воду.

— Он кричал, — вдруг сказала она почти шепотом. — Мужчина... в коридоре. Я приняла снотворное перед штормом, и была… засыпала. Не знаю как выбралась с корабля… Этот крик… я думала это был сон. А теперь этот крик все время стоит в ушах.

Она замолчала, сглотнув ком в горле. Я замер. Это было первое, что я услышал от нее о крушении. Первое свидетельство, вырвавшееся наружу.

— Ты не виновата, — сказал я автоматически, глупо.

— Я знаю, — она протерла ладонью глаза. — Знаю. Но я все равно слышу его. Каждую ночь.

Мы молчали несколько минут, слушая, как океан накатывает на берег. Ее тихая исповедь сделала идею Дэвида — «остаться и жить» — еще более чудовищной. Как можно «жить» в месте, которое каждую ночь напоминает тебе о смерти?

— Завтра вы уходите в джунгли? — наконец спросила она.

— Да. Посмотрим, что это за остров.

— Будьте осторожны, — она посмотрела на меня, и в ее взгляде впервые мелькнуло что-то живое — искра тревоги. — Здесь все не то, чем кажется.

— Что ты имеешь в виду?

Она покачала головой, снова уходя в себя.

— Просто будьте осторожны.

Она поднялась, молча кивнула мне на прощание и побрела к шалашам, ее силуэт растворился в темноте.

Я остался один. Теперь в голове крутилось не только леденящее «остаться» от Дэвида, но и призрачное «я все равно слышу его» от Мии. И ее тихое предупреждение: здесь все не то, чем кажется.

Остров больше не был клочком суши с пальмами. Он становился ловушкой. Для одних — тюрьмой. Для других — сомнительным спасением. Для третьих — бесконечно повторяющимся кошмаром.

И завтра нам предстояло шагнуть вглубь этой ловушки.

На рассвете мы двинулись в путь. Пятеро человек, четыре рюкзака, один компас — вот и все наше снаряжение для покорения неизвестности. Итан, вооружившись мачете, возглавил шествие, прорубая в сплошной стене зелени узкую тропу и оставляя на стволах зарубки. Мы шли молча, прислушиваясь к гулкой тишине джунглей, нарушаемой лишь стрекотом насекомых и нашим тяжелым дыханием.

Шарлотта шла сразу за Итаном, и было видно, что этот поход дается ей тяжелее всех. Она была создана для бетонных джунглей, а не для этих, настоящих. Каждая запутавшаяся в ее волосах паутинка, каждая мошка, навязчиво лезшая в лицо, все вызывало у нее сдавленное ругательство. Она спотыкалась о невидимые корни, с раздражением смахивала с рук липкую паутину, и каждый раз, когда на нее летел какой-нибудь жук, она замирала на секунду, сжимая кулаки и делая глубокий вдох, прежде чем двинуться дальше.

Я видел, как ее плечи напряжены, а на спине, в просвете между лопатками, футболка потемнела от пота. Она ненавидела каждую секунду этого пути, это было написано на ее лице. Но она не жаловалась. Не просилась назад. Она просто молча, с упрямой злостью городского жителя, покоряющего враждебную ему стихию, шла вперед, стиснув зубы. И в этом было что-то по-настоящему достойное уважения.

Амелия шла впереди меня. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густой полог, золотили ее рассыпавшиеся по спине рыжие волосы, и я не мог оторвать взгляд. В какой-то момент рука сама потянулась вперед, чтобы почувствовать их шелковистость на кончиках пальцев. Я резко опустил руку, будто обжегшись. Совсем спятил.

Мы миновали знакомый водопад и углубились в совершенно дикие, незнакомые места. Теперь каждый шорох заставлял нас вздрагивать. Обезьяны, с любопытством уставившиеся на нас с высоты, казались куда менее дружелюбными. Мелькнувшее в листве пятнистое тело заставило всех разом замереть.

— Надеюсь, это не ягуар, — пробормотала Шарлотта, и в ее голосе впервые прозвучал неподдельный страх.

— Мелковат, — отрезал Джеймс, но его рука сама потянулась к ножу за поясом.

— Лили говорила про диких котов, может, один из них? — спросил я.

— Что мы будем делать, если встретимся с хищником? — Шарлотта с надеждой посмотрела на мачете в руках Итана.

— Не смотри на него, красавица, я вас не спасу. Залезем на дерево — шансов сбежать у нас не будет.

— Смотря кого встретим, — Джеймс усмехнулся. — Если тут водятся гориллы, например, залезть на дерево не лучшее решение.

— А если местные аборигены-каннибалы? — спросила Шарлотта, — бежим или лезем на дерево?

— Бросаем им самого мелкого и бежим, — ответил Итан.

— Самая мелкая я, — возмутилась Амелия.

— Ничего личного, Рыжик, суровая правда выживания.

Наступила неловкая пауза, которую нарушил Джеймс.

— Вы знаете, что самое страшное в дикой природе? — спросил он, не глядя ни на кого. — Это не ягуары и не змеи.

— А что? — тут же отозвалась Шарлотта.

— Бактерии. Невидимая зараза в воде, на плодах, в почве. Та, что за неделю может свалить с ног самого сильного из нас. Та, против которой у нас нет иммунитета. Вот это по-настоящему пугает. Невидимый враг.

— Спасибо, Джеймс, теперь я буду бояться не только того, что меня съедят, но и того, что я сдохну от поноса, — фыркнула Шарлотта, но в ее шутке прозвучала неподдельная нотка тревоги.

— Он прав, — неожиданно серьезно сказал Итан, перестав рубить лианы. — Хищник... он хотя бы честен. Он или ты. А вот инфекция... или та же малярия... Они подкрадываются тихо. Не увидишь, не услышишь. Свалишься в лихорадке — и все, твои проблемы кончились. Вот это по-настоящему страшно.

Мы шли еще несколько минут в гнетущем молчании, обдумывая его слова. Они оказались куда более тяжелыми и липкими, чем влажная жара джунглей. Страх перед зверем был простым и понятным. А страх перед невидимой, ползучей угрозой, которую не возьмешь мачете, — более глубоким и парализующим.

К тому времени, как сумерки начали сгущаться, мы едва волокли ноги. Мы выбрали небольшую поляну, кое-как развели костер и, не сговариваясь, рухнули у его живительного света, способного отогнать и хищников и страхи. Итан и Джеймс почти мгновенно провалились в сон. Шарлотта, прислонившись к дереву, дремала. Амелия свернулась калачиком рядом, подложив под голову рюкзак. Огонь играл в ее медных волосах, отливая их в багрянец и подсвечивал веснушки на ее щеках. В этом диком месте, среди смертельной опасности, она казалась хрупким и невероятно красивым цветком, выросшим на выжженном поле.

Вдруг я понял, что она не спит и смотрит на меня сквозь ресницы.

— О чем думаешь? — ее шепот был едва слышен.

Ее глаза отражали прыгающие языки пламени, и в них читалось любопытство.

— О том, что у тебя невероятно красивые волосы, — сорвалось с губ, прежде чем я успел подумать.

Она опустила глаза, но было поздно — я успел заметить, как по ее щекам разлился румянец.

— Тебе нравится меня смущать? — в ее голосе прозвучал упрек.

— Я просто сказал правду.

Она помолчала, а затем спросила то, чего я боялся:

— Ты сказал, что твой последний проект провалился. Что случилось?

Воздух вокруг вдруг стал густым и тяжелым. Я подбросил в костер ветку.

— Не думаю, что стоит рассказывать.

— Почему?

— Потому что ты мне нравишься, — выдохнул я. — И если узнаешь эту историю, шансов понравиться тебе у меня не останется.

Уголки ее губ дрогнули в сдержанной улыбке.

— Не попробуешь — не узнаешь.

Я затянул паузу, чувствуя, как слова застревают в горле. Если я не расскажу ей, сама она никогда не узнает. Но разве это честно?

Амелия не отводила взгляд. В ее глазах было тихое ожидание. Я вспомнил, как она сама прятала глаза, когда я спрашивал о причинах участия в проекте. Может, у нее свои скелеты в шкафу?

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как сжимается горло.

— Мы строили особняк. Частный заказ… — я уставился на свои руки. — Через несколько месяцев после сдачи... случилась утечка газа. Ночь была холодной, они закрыли все окна. Вентиляция, которую мы монтировали... дала сбой. Накопился угарный газ. Они просто... не проснулись. Родители и их восьмилетний сын... Выжила только младшая дочь.

Ветка в костре с треском разломилась, выбросив сноп искр.

— Суд оправдал меня. Экспертиза доказала — брак системы, а не монтажа. Но... — я сжал кулаки, чувствуя, как подступает старая, знакомая тошнота.

Я не сказал главного. О том, что видел их лица каждую ночь. Женщину, мечтавшую о светлой кухне. Мужчину, хваставшегося бильярдной. Мальчика...

Я поехал в Африку, думая — если спасу хоть одну жизнь, кошмары отступят.

Амелия молчала. Я боялся встретиться с ней взглядом, ожидая увидеть там ужас или презрение. И потому отвернулся.

— Что ж, не ты один пытался сбежать от чувства вины, — вдруг произнесла она тихо и повернулась ко мне спиной.

— Что? — не понял я.

— Я сказала, что понимаю тебя, — ее голос донесся приглушенно, уткнувшись в землю.

Больше она не оборачивалась и не говорила ни слова. Я сидел, вглядываясь в очертания ее плеча под тонкой тканью, в рыжую прядь, прилипшую к влажной шее. Ее слова впились в сознание, как заноза. Что она имела в виду? Какую историю прячет за равнодушным тоном? Может, она тоже… Нет, она не могла. Не с ее добрыми руками и упрямой решимостью помочь.

Тогда почему она отвернулась? От чего бежала она?

Я поднял руку, чтобы коснуться ее плеча, заставить обернуться и все объяснить, но пальцы замерли в дюйме от нее. Внутри все горело. Я хотел сказать, что после суда приходил к тому дому и стоял там до рассвета, что мне до сих пор кажется, будто я застрял там, а все остальное — всего лишь сон. Но язык будто онемел.

Костер догорал, угли красными глазами смотрели на нас из темноты. А я просто сидел. Сидел и слушал, как ее дыхание выравнивается и она наконец проваливается в беспокойный сон.