Под софитами

-Двери закрывай за собой!Устроила тут сквозняк!- под взглядом в упор, жестким, наотмашь, холодным, как рапира,  тонкая ручка вздрагивает,   пуская волну  по  стеклянной хлипкой на вид двери. Та, которую эта рапира пытается уколоть,  вытягивается в струнку, собирается тут же,  и с виноватым выражением, собранно, послушно, почти покорно, опускает глаза вниз, чтобы, не дай бог, не споткнуться. Долетающие слова почти царапают кожу приказным тоном:
- Давай-давай, побыстрей! - Подгоняют нещадно.- Шевелись!...раз-зява! Все принесла? Ничего не забыла?
 
Девочка торопливо  убирает челку, упавшую на глаза,    втискивается в узкую щель, прикрывает за собой прозрачную,  огромную  дверь,  бережно прижимая к тщедушной грудной клетке охапку с одеждой, обходит аккуратно стройную фигуру,  замеревшую в знающей себе цену позе,  встает лицом к лицу, опускается на колени. Почти ниц. Аккуратно раскладывает рядышком вещи, чтобы было удобно брать,  помогая  нарядиться.
 
Маленькая, худенькая,  тоненькая.
Бледно- синюшная какая-то, то ли от холода, то ли от страха, то ли от волнения.
Волоски толщиной с паутинку, рыжими волнами  спадают с макушки, будто растут  там все сразу, дружным пучком, и только потом стеснительно разбегаются в стороны,  на длинный, заляпанный веснушками лоб, на виски с бледно- синими  извивающимися венами под прозрачной кожей, на крошечные ушки,  завернутые пельмешками,  на затылок, где ямка между двумя  тяжами мышц.

Колкие плечики, пальчики полупрозрачные.
Вся -  почти невесомая, почти несуществующая.
Покорная, послушная,  исполнительная.
Аккуратная до последнего жеста, до последнего прикосновения.
В лучших викторианских традициях: взгляд вниз, скромный реверанс, затихающее вдали шуршание юбок.

Освоившись внутри,  разложив ношу,  она садится поудобнее на своих угловатых, словно в несколько раз сложенных, как у кузнечика,  ножках, коленками  почти выходя за линию плеч.  Нелепо, но  так ловчее  выполнять этот унизительный  ритуал.
 
Сначала обувает: помогает маленькой белой ножке,  бледной,  с гладкой,  почти идеально отшлифованной поверхностью  влезть в сияющую туфельку.

Нда... принцу было нелегко — лезет в голову суровая мысль, но деваться некуда. Это просто работа- успокаивает себя покорно - она не золушка,  я - не принц.

Пыхтит, стараясь поместиться в узком пространстве, не задеть стены, не  толкнуть  надменно вытянутую навстречу ей голень. Не поцарапать, не ударить, не дай бог . Вновь сдувает челку с глаз, стараясь  не растягивать время, не отвлекать руки  от основного дела.

  Строптивая,  напряженная стопа не лезет в узкую  сияющую лодочку,  шпилька цепляется за все: за рукав, за  кожу запястья. Все неудобно, все еле пропихивается. Помогла бы хоть... чертова кукла — думает помощница, поднимая голову и поглядывая, чтобы эта туша на нее не завалилась, потеряв равновесия.

Та смотрит сверху, надменно, снисходительно, будто у нас не поотменяли всех этих королей и принцесс уже сто лет как. Будто все на своем месте — и пане, и господа. И орлы под небесами, и сирые букашки по  земле.

-Что ты там копошишься! -несется сверху почти ощущаемо, -  пальцы в разные стороны выросли, что ли?  Набрали персонал! - капризно  пыжатся слова, — только и умеют, что в телефон втыкать. Ни одеть, ни обуть даже не  могут. Пока   подзатыльник не получат.

Неловкое движение,  обе пошатываются,  слава богу, стена рядом,  но инерцию не остановить. Рука летит вниз,  тяжелой  жесткой ладонью попадая девушке по загривку.  Та вздрагивает, останавливает полет бесстрастной кисти,   морщится.

Не, ну правда, одевать этих кочерыжек еще та задачка. Они тебе ничем не помогут, ни   помягче не станут, ни руки не протянут, не повернуться  чтоб тебе было удобнее  пуговицы застегивать.

Девочка обреченно вздыхает, но жизнь не перепишешь, роль помощницы — она и есть роль помощницы. Представляя себе что-то там счастливое и приятное, она  аккуратно  поднимается, держа в руках сияющее, невесомое почти платье, шуршащее, струящееся, изумительно мерцающее всеми возможными искрами всеми возможных цветов. На секунду замирает, любуясь, стараясь почувствовать, представить себя в этом платье —  такой же мерцающей,  невесомой и сияющей. Какой бы она была?  Неотразимой? Невероятной?

Заносит   подготовленное платье над упрямой головой. Та хоть пригнулась бы, черт побери. Нет, стоит, как жердь. Не гибкая, не юркая, жесткая, как доска,  деревянная, как колода.
Платье сверху, с головы, летит вниз, оседает на плечах, водопадом спадает вдоль идеального живота, бесконечных ног,   словно живое, пружинит около пола  и еще какое-то время колышется. Бьется о стройные, словно выточенные скульптором бедра без целлюлита, без вен, без торчащих  в ненужных местах косточек — всем бы такие.


-Наконец-то,-  надменно летит  откуда-то сверху.  Я уж думала, до вечера тут голышом простою. Надо поменять  сотрудников. Неумехи какие-то. Медленные, вялые... не смотри, что молодые. Давай еще   палантин.

Девушка,  накидывает ей на плечи меховой палантин.
Пушистый,  задорный такой,  сразу  формирующей из  просто дамы в вечернем платье, даму из высшего света. И все сходится в одну минуту. И это бесстрастное личико  с застывшей  эмоцией на  бледном, нежном лице с едва выпиленными чертами, и  крошечные ушки, которые ничего не слышат, и нарисованные глазки, которые если и видят, то только свое отражение в  витринах,  и руки, которые не спешат протянуться к   каждому, и  сердце, которое  не дарит тепло.

Дама- это же очевидно- считает себя центром вселенной. Ее собственной. Небольшой, может  быть, но уж точно центром.  Все, что на ней надето стоит около миллиона, не меньше. Не в ваших плебейских деньгах,- сквозит в ее ледяном взгляде,-  в настоящих.   Значит и она  стоит не меньше. Математику учили? Логика понятна?

Девушка  стоит рядом,  облегченно вздыхая. Никого не разбила, всех одела-обула. Вроде,   все. Уф.
Несколько секунд самолюбования... то есть любования своей работой.
Или чужой? Одежда изумительна. Сидит — глаз не оторвать. Из  бессмысленного бревна создаст воздушную восхитительную фею.
 
Она   улыбается, расправляет последним жестом  неудачно упавшие складки и аккуратно, стараясь ничего не задеть, приоткрывает  прозрачную дверь  наружу


-Давай-давай, шевелись уже! — Летит ей вслед. - Надоела.   В стекле отражается стройная фигура, струящиеся складки,  пышные меха,  серебрящаяся цепочка, на которой покачивается сияющая  крошечная сумочка. Не образ — гимн  высшим достижениям моды. Всему самому утонченному, изысканному и  элегантному.  Высочайшим вершинам и величайшим победам. Песнь песней. Гордость гордостей — начиная от  высоко  нацеленного подбородка и  снисходительного взгляда оттуда, с недосягаемого Олимпа.


Девочка   выдыхает скромно и облегченно, напряжение  схлынуло с ее плеч, на лице мелькнула улыбка. Робко,  боязливо, в уголках губ, показалась и исчезла. Она делает   шаг назад,  спиной, не дыша, из витрины. Прикрывает за собой дверь,  аккуратно фиксируя ее. Позвякивая крошечным серебристым ключиком в крошечном, но надежном серебристом замочке. Нажимает кнопку сигнализации.
И делает еще шаг, назад. 

Оставляя там,  в сияющем пространстве витрины, под ярко нацеленными на нее слепящими софитами, изысканно одетый манекен, пронизывающий своим невозможно высокомерным взглядом эту бесконечно суетящуюся  у его   подножия живую, нескончаемую жизнь.