Хаджи-Мурат. Бежал. Не бежал

«ВОТ ЭТОТ ГЛАГОЛ БЕЖАЛ, ОН НЕ БЕЖАЛ…»
или
О ТОМ, КАК ИСТОРИКИ ЧИТАЮТ ТОЛСТОГО

«Хаджи-Мурат без мифов», подкаст: https://youtu.be/mU3rohTg_Zk
В гостях подкаста – Патимат Тахнаева, кавказовед, историк, заведующая сектором Кавказа Институт востоковедения РАН.

Что выходит, когда учитель географии замещает учителя литературы, мы помним по фильму для детей   с Ахеджаковой, где ее героиня разбирает отрывок из «Полтавы» Пушкина «Тиха украинская ночь»… Так примерно разобрала дагестанский этнограф, краевед и историк повесть «Хаджи-Мурат» Толстого: «Действительно, действительно он бежал, когда он был в Нухе. ... Вот этот глагол бежал, он не бежал… Не бежал ни разу!..»

 Получив ссылку на этот подкаст и потратив на его просмотр два с половиной часа, поскольку «нам был обещан», как сказал бы Лермонтов, разговор двух историков, один из которых к тому же и научный журналист, я не могла не скачать тут же предложенный увесистый том «Хаджи-Мурат. Хаджимурад из Хунзаха», вышедший в Москве в 2019 году за авторством старшего научного сотрудника Института Востоковедения РАН Тахнаевой Патимат, которая с гордостью продемонстрировала его зрителям подкаста.
И было чем гордиться, если бы не сравнение ученой дамой этого увесистого кирпича в 688 страниц с «жалкими» 40 страницами толстовского «Хаджи-Мурата».
Предъявы, говоря языком Тахнаевой, начались сразу: «И большую роль в том, что вот это клеймо как-то тиражировать, сыграло произведение Льва Николаевича Толстова «Хаджи-Мурат». Я вообще не понимаю. Я отказываюсь понимать, как это произведение могло нравиться. Я не могу понять, в чём успех этого произведения, потому что из Хаджимурата сделали такого недоумка. Я удивилась, что российский читатель тогдашний и нынешний принял такого Хаджимурата. Там же предатель в корыстных целях! Вот если просто читать, буквально с первого предложения, он бежал, чтобы получить чины, награды. Когда он у Семёна Воронцова, когда он только выбежал, у Семёна Воронцова, он так смотрит, такой ажиотаж поднялся, говорит: «О, можно бы побольше выторговать, типа я важная птица», «… сидит, значит, у Семёна Воронцова и про себя думает. Ну, тут такая шумиха поднялась. Можно будет поторговаться, да, чтобы подороже себя продать. Вот такие вещи. Ну, блин, да что ж такое?».

Блин, послушаем историка-«научного журналиста»: «Ну, к сожалению, да, мифы о корыстных Кавказских лидерах я согласен, что просто, когда слышишь про вообще, по Кавказу, это какой-то общекавказский нарратив был такой вот про лидеров писать, что они такие все исключительно корыстные».

Блин, что это сейчас было? Что я слышу, блин? Это о Толстом? О его повести? «Корыстному кавказскому лидеру» Толстой посвятил целую повесть? Чтобы понравиться кому? – Государству? «Был такой нарратив» и Толстой вписался, как все?..
Господа, ученые, знаете ли вы тогда вообще Льва Николаевича Толстого?

Поскольку повести Толстого теперь уже будет мною посвящена книга (спасибо подкасту!), позволим себе пройтись по верхам, предложенным нам горе-учеными. 
Объясним для начала написание имени героя – исторического и художественного, поскольку в заглавие книги своей автор вынесла два варианта.
«Хаджи-Мурат», «Хасав-Юрт», «Махачкала» – это написание чеченское.
«Хаджимурад», «Хасавюрт», «Махач-Кала» – дагестанское.
Русское написание, как правило, смешанное в разных источниках.
У Толстого – один из этих вариантов.

«Как это произведение могло нравиться?» – объясним построчно в книге. Ученую даму на мякине не проведешь – там ей и подадим подробности. Равно как и о том, «в чем успех этого произведения?» и почему «недоумка» Хаджи-Мурата бестолковый, выходит, читатель принял?
Историк возмущена: «Буквально с первого предложения» – «бежал, чтобы получить чины, награды… Когда он у Семена Воронцова, когда он только выбежал…»

Откроем Толстого, но не с первого предложения, конечно:

«После обеда князю доложили об адъютанте Меллера-Закомельского. Адъютант передал князю, что генерал, узнав об выходе Хаджи-Мурата, очень недоволен тем, что ему не было доложено об этом, и что он требует, чтобы Хаджи-Мурат сейчас же был доставлен к нему. Воронцов сказал, что приказание генерала будет исполнено, и, через переводчика передав Хаджи-Мурату требование генерала, попросил его идти вместе с ним к Меллеру. …
… И тут вдруг прорвалось долго сдерживаемое раздражение барона. Он высказал все, что давно накипело у него в душе.
– Я не затем двадцать семь лет служу своему государю, чтобы люди, со вчерашнего дня начавшие служить, пользуясь своими родственными связями, у меня под носом распоряжались тем, что их не касается.
– Ваше превосходительство! Я прошу вас не говорить того, что несправедливо, – перебил его Воронцов.
– Я говорю правду и не позволю… – еще раздражительнее заговорил генерал. …»

Накал страстей, как видим, был не у Семена Воронцова и не из-за Хаджи-Мурата. Вошедшая вовремя жена Воронцова, примирила мужчин:

«– Я признаю, что я был неправ, – сказал Воронцов, – но…
– Ну, и я погорячился, – сказал Меллер и подал руку князю.
Мир был установлен, и решено было на время оставить Хаджи-Мурата у Меллера, а потом отослать к начальнику левого фланга».

Но нам нужен Хаджи-Мурат.

«Хаджи-Мурат сидел рядом в комнате и, хотя не понимал того, что говорили, понял то, что ему нужно было понять: что они спорили о нем, и что его выход от Шамиля есть дело огромной важности для русских, и что поэтому, если только его не сошлют и не убьют, ему много можно будет требовать от них».

Прервемся. «Много требовать», по-тахнаевски, это «чины, награды, богатство», - всё и сразу, будто он стоит перед пещерой Али-Бабы, а аппетиты уже разыгрались.
 А по Толстому? По Толстому, Хаджи-Мурат «понял то, что ему нужно было понять». – Перед нами, прежде всего военачальник, а не рядовой перебежчик; война на «выходе» Хаджи-Мурата к русским не заканчивается, а переходит в новую фазу, не воспользоваться этим и одной и другой стороне было бы глупо, – и тогда, конечно, Хаджи-Мурату можно и нужно именно «требовать» от русской стороны и «много» – т.е. оружия, людей и поддержку на самом верху, чтобы свергнуть Шамиля и закончить войну.
«Выгодно продать себя» мог бы, отвечающий только за себя, Гамзало, мысли которого, кстати, часто совпадают с мыслями Хаджи-Мурата, но даже ему такое не приходит в голову. Он всегда только ждет момента, чтобы Хаджи-Мурат метнулся назад.
Но что еще понял Хаджи-Мурат?   

«Кроме того, понял он и то, что Меллер-Закомельский, хотя и начальник, не имеет того значения, которое имеет Воронцов, его подчиненный, и что важен Воронцов, а не важен Меллер-Закомельский; и поэтому, когда Меллер-Закомельский позвал к себе Хаджи-Мурата и стал расспрашивать его, Хаджи-Мурат держал себя гордо и торжественно, говоря, что вышел из гор, чтобы служить белому царю, и что он обо всем даст отчет только его сардарю, то есть главнокомандующему, князю Воронцову, в Тифлисе». (VI)

Какой же это «недоумок»? Все понял и очень правильно! И даже больше! Причем, не зная языка! – Правильно поставил условие – «даст отчет», но не тому, кто ничего не решает, а самому главнокомандующему, т.е. – равному себе! И как воин! – Не просить будет, не требовать, а «даст отчет», а значит, отчет дадут и ему. (Не рапорт, который принимают к сведению, как от нижестоящего вышестоящему. Но об этом не сейчас…)
На той стороне Хаджи-Мурат – тот же главнокомандующий, лично принимающий решения. И то, что «их превосходительство», «воинский начальник здесь», «27 лет…» и т.д., перед которым на вытяжку стоял сын самого «сардаря», не посмел отчитать «гордо и торжественно» стоявшего перед ним «перебежчика», зависевшего на этой стороне, в том числе, и от его, Меллера, действий, говорит о том, что это Толстой позволил своему герою так гордо зайти и гордо покинуть этот кабинет.
Это будет похлеще, чем «типа я важная птица».
Если бы Хаджи-Мурат способен был бы «торговаться, да чтобы подороже себя продать», то чеченец Гамзало однозначно не стал бы его сопровождать. А он именно сопровождал, потому что не мыслил остаться на русской стороне. И, если бы (пофантазируем, да простит нас Толстой) Хаджи-Мурат озвучил перед Гамзало, что продался за чины и награды, то это точно были бы его последние слова.
 «Вот такие вот вещи», господа историки!
Послушайте Толстого, даже если он вам не авторитет.

«Непонятен был для Лорис-Меликова только рыжий Гамзало. Лорис-Меликов видел, что человек этот не только был предан Шамилю, но испытывал непреодолимое отвращение, презрение, гадливость и ненависть ко всем русским; и потому Лорис-Меликов не мог понять, зачем он вышел к русским. Лорис-Меликову приходила мысль, разделяемая и некоторыми начальствующими лицами, что выход Хаджи-Мурата и его рассказы о вражде с Шамилем был обман, что он вышел только, чтобы высмотреть слабые места русских и, убежав опять в горы, направить силы туда, где русские были слабы. И Гамзало всем своим существом подтверждал это предположение. «Те и сам Хаджи-Мурат, – думал Лорис-Меликов, – умеют скрывать свои намерения, но этот выдает себя своей нескрываемой ненавистью».
Лорис-Меликов попытался говорить с ним. Он спросил, скучно ли ему здесь. Но он, не оставляя своего занятия, косясь своим одним глазом на Лорис-Меликова, хрипло и отрывисто прорычал:
– Нет, не скучно.
И так же отвечал на все другие вопросы». –

Как не вспомнить здесь и другого толстовского чеченца:

«Видно было, что это джигит, который уже не раз видал русских совсем в других условиях, и что теперь ничто в русских не только не удивляло, но и не занимало его. Оленин подошел было к убитому и стал смотреть на него, но брат, спокойно-презрительно взглянув выше бровей на Оленина, отрывисто и сердито сказал что-то. … Оленина поразила величественность и строгость выражения на лице джигита; он заговорил было с ним, спрашивая, из какого он аула, но чеченец чуть глянул на него, презрительно сплюнул и отвернулся. Оленин так удивился тому, что горец не интересовался им, что равнодушие его объяснил себе только глупостью или непониманием языка…
Брат убитого сидел не шевелясь и пристально глядел на тот берег. Он так ненавидел и презирал, что ему даже любопытного ничего тут не было».  –

Между чеченцем в «Казаках» и Гамзало – полвека! Почувствовали разницу?
Но Лорис-Меликов был нерусским – перед Гамзало сидел и пытался вести дружескую беседу (цель ее опустим) 26-летний молодой военный с ярко выраженной внешностью армянина, т.е. похожий на всех, кто был в этой комнате. Но он был на русской стороне, и этого было достаточно для Гамзало, чтобы не проявлять к нему ни любопытства, ни интереса. И это тоже Толстой!

 Пойдем далее. В тексте повести слово «награды» используется Толстым дважды: «(Бутлер о себе) … и этим заслуживал и награды, и уважение и здешних товарищей…». (16)
«Объявлено было тысячу рублей награды тому, кто привезет живого или мертвого Хаджи-Мурата». (25)

Слово «чин» – один раз и «чины» – два раза:
«Розен-генерал прислал мне (Хаджи-Мурату – М.В.) чин офицера и велел быть начальником Аварии» (13)
«Он (М.С. Воронцов – М.В.) имел все высшие чины и ордена и считался искусным военным, даже победителем Наполеона под Краоном. (9)

Но Тахнаева не об этом же. Она возмущена за мысли, вложенные в голову Хаджи-Мурату Толстым, только поправим историка, не после встречи с младшим Воронцовым, и не после встречи с отцом его, а уже в Нухе, когда пребывание Хаджи-Мурата на русской стороне слишком затянулось и полагаться он мог только на свои действия, выход из которых, при любом раскладе был один – гибель всех, вовлеченных в эту историю с его стороны.

У Толстого:
«– Какой будет ответ?
– Ответ будет, какой даст Бог. Идите.
Лазутчики встали и ушли, а Хаджи-Мурат продолжал сидеть на ковре, опершись локтями на колени. Он долго сидел так и думал». –

Хаджи-Мурат понял, что ему осталось только одно – полагаться на Бога. Решительных действий со стороны русских не последовало. И Толстой погружается вместе со своим героем в его нелегкие думы:
«Что делать? Поверить Шамилю и вернуться к нему? – думал Хаджи-Мурат. – Он лисица – обманет. Если же бы он и не обманул, то покориться ему, рыжему обманщику, нельзя было. Нельзя было потому, что он теперь, после того как я побыл у русских, уже не поверит мне», – думал Хаджи-Мурат.
И он вспомнил сказку тавлинскую о соколе, который был пойман, жил у людей и потом вернулся в свои горы к своим. Он вернулся, но в путах, и на путах остались бубенцы. И соколы не приняли его. «Лети, – сказали они, – туда, где надели на тебя серебряные бубенцы. У нас нет бубенцов, нет и пут». Сокол не хотел покидать родину и остался. Но другие соколы не приняли и заклевали его.
«Так заклюют и меня», – думал Хаджи-Мурат».

Прервемся. «Так заклюют и меня» – это уже не о Шамиле речь, которому нельзя верить – обманет. Хаджи-Мурат понимает отчетливо, что его больше не примут «свои в своих горах», поскольку он потерял доверие всех, кто ему безоговорочно верил и шел за ним. Где гарантия, что он освободился от «пут», удерживавших его на русской стороне? – «Заклюют», говорит Хаджи-Мурат, нисколько не сомневаясь. Ответ однозначный и не в его пользу.
И что тогда?
«Остаться здесь? Покорить русскому царю Кавказ, заслужить славу, чины, богатство?»
«Это можно», – думал он, вспоминая про свои свидания с Воронцовым и лестные слова старого князя. «Но надо сейчас решить, а то он погубит семью». Всю ночь Хаджи-Мурат не спал и думал».  (22) –

Вот оно это тахнаевское – «подороже себя продать…».
Ни один филолог, литературовед, литературный критик не захочет расписаться в профнепригодности, подписавшись под словами Тахнаевой, что Хаджи-Мурат у Толстого думает сейчас подороже себя продать.
Если в первом случае, Хаджи-Мурат подробно рассматривает, как могут развиваться события, если…, и даже подкрепляет свои мысли притчей, подводящей жесткую черту, то во втором случае – это беглая, вполне допустимая и предсказуемая на русской стороне картинка, мысль о которой тут же отбрасывается не менее категоричным «но», – мол, шутки в сторону, и возвращает его к первой мысли, с которой начал: «а то он погубит семью», т.е. Шамиль.   

«К середине ночи решение его было составлено. Он решил, что надо бежать в горы и с преданными аварцами ворваться в Ведено и или умереть, или освободить семью» –

«ворваться – или умереть – или освободить» – вот они эти толстовские глаголы! (К тахнаевским мы еще вернемся)
Хаджи-Мурат принял решение смертника!

«Выведет ли он семью назад к русским, или бежит с нею в Хунзах и будет бороться с Шамилем, – Хаджи-Мурат не решал. Он знал только то, что сейчас надо было бежать от русских в горы. И он сейчас стал приводить это решение в исполнение. Он взял из-под подушки свой черный ватный бешмет и пошел в помещение своих нукеров». (23)

И никакая сила его  не остановит.
Или умереть, или освободить.
____________________

Хаджи-Мурат определился. Бежал. И погиб, очень дорого продав свою жизнь!

 «Но то, что казалось им мертвым телом, вдруг зашевелилось. Сначала поднялась окровавленная, без папахи, бритая голова, потом поднялось туловище, и, ухватившись за дерево, он поднялся весь. Он так казался страшен, что подбегавшие остановились. Но вдруг он дрогнул, отшатнулся от дерева и со всего роста, как подкошенный репей, упал на лицо и уже не двигался. Он не двигался, но еще чувствовал. Когда первый подбежавший к нему Гаджи-Ага ударил его большим кинжалом по голове, ему казалось, что его молотком бьют по голове, и он не мог понять, кто это делает и зачем. Это было последнее его сознание связи с своим телом. Больше он уже ничего не чувствовал, и враги топтали и резали то, что не имело уже ничего общего с ним». –

Вот какие глаголы у Толстого! – «Поднялась (окровавленная голова)… поднялось (туловище)… поднялся весь». Подойдите к такому, чтобы купить его!
Только такого Хаджи-Мурада и знал рыжий Гамзало. Только такого Хаджи-Мурада он и взялся сопроводить в этой короткой вылазке к русским, не сомневаясь, что идут они в два конца.
Только о таком Хаджи-Мурате взялся написать свою повесть Толстой, восхитившийся цветком репея, не поддавшегося ему: «Какая, однако, энергия и сила жизни, – подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. – Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».
Интересно, во что обошлась Толстому «купля» этого цветка? – Если посмотреть на это, конечно, глазами Тахнаевой.
Но был еще куст «татарина»:

«Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братий кругом его.
«Экая энергия! – подумал я. – Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается».
И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе». –

 «Все победил» русский человек, вспомнил Толстой, а вот одного Хаджи-Мурата не смог – «дорого продал свою жизнь»!
Но Тахнаеву, старшего научного сотрудника Института востоковедения РАН, не обманешь – «дорого продал», значит – получил-таки «чины, награды, богатство».

«Да я не могу читать там... То есть отчётливо представлен какой-то, значит, корыстный, человечишка, который хочет подороже себя продать.
Трагедия, ошибка вернее, не трагедия, ошибка Льва Николаевича в том, что он с самого начала, сам, с первых строк, пишет, что, Хаджи-Мурат выбежал сознательно к русским.
Ничего подобного, ничего. Это настолько важно, он не собирался бежать.
К сожалению, из Хаджимурата, вот Толстовского, значит, Хаджи-Мурата предателя мы уже разобрали, да, он предатель, то сюда побежал, то сюда перебежал, то есть какой-то сплошной этот самый непонятный этот, предатель без каких-то, без моральных принципов, моральных принципов, да, вот с низкой социальной ответственностью. Действительно, действительно он бежал, когда он был в этом… в Нухе. ... Вот этот глагол бежал, он не бежал…» –

мечется Тахнаева между своими фантазиями «по мотивам» повести Толстого и своим пониманием этого нафантазированного, ничего общего не имеющими с произведением Толстого.
Послушаем ее, чтобы понять, как сама она называет поступок Хаджи-Мурата:

«По его словам, о том, что его разыскивают как беглеца, он узнал, только приблизившись к Автурам… Но если бы у Шали, как он позже рассказывал, он принял окончательное решение выбежать к русским…. Но он опять этого не делает.  Возможно, именно той ночью, в лесу, им было принято решение «выбежать» к русским… После бегства Хаджимурада, по Карахи, имам… … Хаджимурад действительно вышел из Цельмеса на совещание в Автуры и не помышлял о побеге. Но когда его убедили… – он бежал. …набравшись сил, на другой день бросается в Гехи, расположенному в «верстах тридцати» от них. Но… Видя невозможность оставаться долее в Гехи, я бежал оттуда».

Так что с глаголом делать? «Бежал-не бежал беглец»? 
Может, книга ее что прояснит?
Глава 20 так и называется – ««Побег его не был преднамеренный…». Нуха (Шеки) – селение Дайкенды. 18-22 апреля 1852 г.».
Откроем страницу 604:

«Действительно, после первого визита у Хаджимурада больше не оставалось времени на ежедневные обеды… 22-го Хаджимурад бежал. Этот важный факт был отмечен только доктором Андреевским.
«22 апреля — день организованного побега или неожиданного бегства? Хаджимурад бежал 22 апреля, во второй половине дня. По донесению Корганова, «... Во время этой прогулки он лично ранил квартального Халил-бека, а нукер его [Хаджимурада], Гамзало, убил урядника... После сего Хаджи Мурад бежал со своими нукерами мимо сел Зикзит по направлению к Самурскому округу».

Несмотря на то, что таких документов и прочих Толстой читал не меньше Тахнаевой, он все же очень осторожен со словом «бежал», который использует только в 22 главе (из 25), а использует больше глагол «вышел» и слово «выход»:

«– Он, говорит, ни к кому не хотел выходить, а только к тебе...». (гл. 5)
«Воронцов пошел в канцелярию, чтобы сделать распоряжение об извещении начальства о выходе Хаджи-Мурата». (6)
«Адъютант передал князю, что генерал, узнав об выходе Хаджи-Мурата» (6)
«– Почему вы не донесли мне о выходе Хаджи-Мурата?» (6)
«Хаджи-Мурат… хотя не понимал того, что говорили, понял… что они спорили о нем, и что его выход от Шамиля…» (6)
«привезший от генерала Козловского известие о выходе к русским Хаджи-Мурата…» (9)
«Письмо было от сына. Он описывал выход Хаджи-Мурата…» (9
«Лорис-Меликову приходила мысль, разделяемая и некоторыми начальствующими лицами, что выход Хаджи-Мурата…» (12)
«потом было донесение Воронцова о выходе Хаджи-Мурата…» (15)
«– Фельдъегерь с Кавказа, – сказал Чернышев и стал докладывать… о выходе Хаджи-Мурата». (15)
«Выход Хаджи-Мурата я отношу только к этому. Он понял, что держаться им уже нельзя.
– Правда, – сказал Николай». (15)
«За столом Николай рассказал о выходе Хаджи-Мурата и о том, что война кавказская теперь должна скоро кончиться» (15)
«Аул, разоренный набегом, был тот самый, в котором Хаджи-Мурат провел ночь перед выходом своим к русским». (17)
«Бутлер знал про Хаджи-Мурата и про выход его к русским» (18)
«Но оказалось, что выход его семьи, который, он думал, легко устроить…» (22)

А чем отвечает Тахнаева?
Заглянем в ее книгу:

Страница 566: «Аргутинский писал о том недовольстве, которое вызвало у верных товарищей Хаджимурада его бегство, об их упреках, что «не следовало пренебрегать ими и бежать к русским».
В следующем письме, от 17 декабря, кн. Аргутинский писал: «…приезжал Шамиль в Аварию и объявил народу…. И что побег Хаджи Мурата никакой важности не составляет…». Репрессии имама обрушатся только на семьи Хаджимурада и бежавших вместе с ним его товарищей». –

выводит Тахнаева из писем Аргутинского, но журналисту и коллеге говорит в подкасте: «Понимаешь, такого Хаджи-Мурата создали. И, например, вот тот Хаджи-Мурат, который у Толстого, он действительно предатель».
Такие же нелепости и претензии у Тахнаевой к Толстому по поводу семьи Хаджи-Мурата:

«Да, я посмотрела много работ, как разбирают произведение, значит, Хаджи-Мурат и говорят: «Божечки, Хаджи-Мурат так любил свою семью, и вот он обратно бежал от русских, чтобы свою семью». Минуточку, да, семья, это очень трогательно».
Ну так, послушаем Тахнаеву. Как все было, на ее взгляд?
Полистаем ее книгу:
Страница 546: «С той минуты, как это решение было принято, до самых последних его дней, все силы Хаджимурада будут брошены на спасение семьи…

Страница 569: «С тех пор, как Хаджимурад перешел Аргун, он думал только о семье. Воронцов писал: «Неизвестность, в которой он находится насчет дорогих ему особ, вызывает в нем лихорадочное состояние, и лица, назначенные мною, чтобы жить с ним здесь, уверяют меня, что он не спит по ночам, почти ничего не ест, постоянно молится…». Хаджимурад предлагает выменять его семью: «Каждый день он приходил ко мне узнать, имею ли я какие-нибудь известия о его семействе, и просит меня, чтобы я велел собрать на наших различных линиях всех пленных, которые находятся в нашем распоряжении, чтобы предложить их Шамилю для обмена».

«Божечки, Хаджи-Мурат так любил свою семью»? – спросим автора этой солидной книги, глава 19 которой так и называется – ««Спасите мое семейство…». Борьба за семью Хаджимурада (ноябрь 1851 г. – март 1852 г.)»:

Страница 563: «Хаджимурад настаивал, чтобы Воронцов в тот же день непременно обратился к Аргутинскому от его имени: «Милостивый государь, князь Моисей Захарович! Выбежавший сего числа из гор Гаджи Мурат просит меня неотступно писать Вашему сиятельству и сказать, что ему невозможно было выйти в Темир- хан-Шуру, потому что…
Гаджи Мурат так же просит Ваше Сиятельство о принятии мер к спасению его семейства…»».
«Примечательно обращение Хаджимурада к кн. Аргутинскому через кн. Воронцова в первый же день своего прибытия в крепость. Хаджимурад продолжает видеть в кн. Аргутинском своего союзника поневоле и теперь чуть ли не единственного человека, в силах которого спасти его семью…»
«В тот же день Аргутинский написал в Тифлис, кн. М.С. Воронцову и сообщал, что по личной просьбе Хаджимурада он постарается выполнить все возможное, что в его силах: «Я теперь же прошу Семена Михайловича объявить Хаджи Мурату, что я сделаю для спасения его семейства все, что смогу».». –

Что происходит, «Божечки»?!
Чем же тогда Тахнаевой не угодил Толстой, которая возмущается: «И первое, вот он, причём у Толстого написано, что были переговоры, что он хотел выйти. На самом деле там была перестрелка. И вот эта перестрелка с солдатами, которые вышли косить траву, возможно, она надоумила, что, вот же, вот здесь можно выйти».
Объясним кандидату исторических наук, что написал Толстой.
Как это поняла Тахнаева, мы увидели.

«Рано утром, еще в темноте, две роты с топорами, под командой Полторацкого, вышли за десять верст за Чахгиринские ворота и, рассыпав цепь стрелков, как только стало светать, принялись за рубку леса». («Хаджи-Мурат»)

«Косить траву» и «рубка леса» – это из разных жизней – мирной и военной. Русские уже не одно десятилетие рубили непроходимый лес, чтобы добраться до каждого чеченского села и уничтожить его. Воронцов даже писал по этому поводу пенсионеру Ермолову, что ты рубил лес на один пушечный выстрел, а мне приходится рубить на два. – Вся разница.
Как говорит классика: бойтесь солдат, «косить траву» приходящих…
А что там было с «перестрелкой»?
Заглянем в текст:

«Между офицерами шел оживленный разговор о последней новости, смерти генерала Слепцова.
Хотя все, в особенности побывавшие в делах офицеры, знали и могли знать, что на войне тогда на Кавказе, да и никогда нигде не бывает той рубки врукопашную шашками, которая всегда предполагается и описывается… эта фикция рукопашной признавалась офицерами и придавала им ту спокойную гордость и веселость, с которой они, одни в молодецких, другие, напротив, в самых скромных позах, сидели на барабанах, курили, пили и шутили, не заботясь о смерти, которая, так же как и Слепцова, могла всякую минуту постигнуть каждого из них. И действительно, как бы в подтверждение их ожидания в середине их разговора влево от дороги послышался бодрящий, красивый звук винтовочного, резко щелкнувшего выстрела, и пулька, весело посвистывая, пролетела где-то в туманном воздухе и щелкнулась в дерево. Несколько грузно-громких выстрелов солдатских ружей ответили на неприятельский выстрел.
– Эге! – крикнул веселым голосом Полторацкий, – ведь это в цепи! Ну, брат Костя, – обратился он к Фрезе, – твое счастие. Иди к роте. Мы сейчас такое устроим сражение, что прелесть! И представление сделаем.
Разжалованный барон вскочил на ноги и быстрым шагом пошел в область дыма, где была его рота. Полторацкому подали его маленького каракового кабардинца, он сел на него и, выстроив роту, повел ее к цепи по направлению выстрелов. Цепь стояла на опушке леса…
Когда Полторацкий подъехал к цепи, солнце выглянуло из-за тумана, и на противоположной стороне балки… виднелось несколько всадников. Чеченцы эти были те, которые преследовали Хаджи-Мурата и хотели видеть его приезд к русским. Один из них выстрелил по цепи. Несколько солдат из цепи ответили ему. Чеченцы отъехали назад, и стрельба прекратилась.
 Но когда Полторацкий подошел с ротой, он велел стрелять, и только что была передана команда, по всей линии цепи послышался непрерывный веселый, бодрящий треск ружей, сопровождаемый красиво расходившимися дымками. Солдаты, радуясь развлечению, торопились заряжать и выпускали заряд за зарядом. Чеченцы, очевидно, почувствовали задор и, выскакивая вперед, один за другим выпустили несколько выстрелов по солдатам. Один из их выстрелов ранил солдата. Солдат этот был тот самый Авдеев, который был в секрете».

Потешились, как говорится. Но Полторацкий пока ничего не знает о Хаджи-Мурате.
«– Ваше благородие, полковник едет, – сказал фельдфебель Полторацкому», который стоял рядом с раненым Авдеевым, и тот поспешил навстречу Воронцову, который полюбопытствует:

«– Что это у вас? …
– Да вот выехала партия, напала на цепь, – отвечал ему Полторацкий.
– Ну-ну, и всё вы затеяли...» -

Воронцова не проведешь.
И только после того, как следы перестрелки были уничтожены, а раненого унесли в крепость, появляется Хаджи-Мурат:

«Полторацкий уже возвращался к Воронцову, когда увидал сзади себя догоняющих его верховых. Полторацкий остановился и подождал их.
Впереди всех ехал на белогривом коне, в белой черкеске, в чалме на папахе и в отделанном золотом оружии человек внушительного вида. Человек этот был Хаджи-Мурат...
Свита Хаджи-Мурата состояла из четырех человек. …
Полторацкий указал Хаджи-Мурату на показавшегося по дороге Воронцова. Хаджи-Мурат направился к нему и, подъехав вплоть, приложил правую руку к груди и сказал что-то по-татарски и остановился. Чеченец-переводчик перевел:
– Отдаюсь, говорит, на волю русского царя, хочу, говорит, послужить ему. Давно хотел, говорит. Шамиль не пускал». –

Как видим, никакой перестрелки Хаджи-Мурат и его свита не видели, а Хаджи-Мурат признается, что переходит на сторону русского царя.
Остальное – подробности.
 За два с половиной часа в подкасте было немало подобных казусов в разговоре историков, но перенесем их детальный разбор в книгу, и послушаем третью сторону – искусственный интеллект, который далек от мысли кому-нибудь понравиться.
Зададим ему один вопрос: «Можно ли сказать. что Толстой пишет о Хаджи-Мурате как о предателе?»
ИИ ответил сразу и даже слишком подробно разложил, почему он так не считает:

«Нет, категорически нельзя сказать, что Толстой пишет о предателе Хаджи-Мурате.
Это абсолютно неверное и упрощённое понимание замысла автора. Наоборот, весь пафос повести направлен против такого примитивного, "казённого" взгляда, который был свойственен официальной российской и шамилёвской пропаганде того времени.
Давайте разберём, почему Толстой создаёт образ не предателя, а трагического героя-одиночки.
1. Ключевая позиция Толстого: критика любой государственной системы (идут подробности)
2. Мотивация Хаджи-Мурата: не политика, а семья и честь (идут подробности)
3. Хаджи-Мурат как «репей» — символ жизни и сопротивления (опять подробности)
Центральная метафора повести — упрямый цветок татарника (репья), который, будучи сорванным и изувеченным, всё равно цепляется за жизнь.
• Хаджи-Мурат — такой же репей. Его «предают» все системы: свои (Шамиль) и чужие (русские). Но он до конца сохраняет свою жизненную силу, волю и внутреннюю свободу.
• Толстой восхищается этой природной, животрепещущей силой, противопоставляя её мертвящему порядку цивилизаций.
Хаджи-Мурат в этой системе — жертва, а не предатель.
Вывод
Говорить, что Толстой пишет о предателе, — значит полностью исказить смысл его повести. Толстой пишет о жертве обстоятельств, о трагическом герое, раздавленном двумя тоталитарными по своей сути системами.
Хаджи-Мурат у Толстого — олицетворение вольного, естественного человека, которого убивает государственная машина. Его история — это притча о том, как живая, честная и сильная личность обречена в мире политики, насилия и лжи.
Поэтому классификация «предатель / не предатель» в контексте этой повести бессмысленна и примитивна. Толстой приглашает читателя к гораздо более сложному размышлению: о цене свободы, конфликте личности и власти, и о том, что подлинная верность — это верность себе, своей семье и своей чести, а не абстрактным и зачастую лживым политическим конструкциям».

Казалось бы, ответ исчерпывающий. Подробности опущены нами, дабы сохранить лицо горе-историков. Но нельзя было не спросить у ИИ, почему Толстой (на взгляд Тахнаевой, этого делать было нельзя) отошел от исторической объективности?   

«Толстой сознательно и гениально пожертвовал исторической объективностью ради правды более высокого порядка — правды философской, нравственной и общечеловеческой.
Давайте разберем, почему.
1. Цель Толстого: не биография, а художественная и философская притча
Толстой создавал не исторический роман-хронику, а художественную повесть с мощным философским подтекстом. Его интересовали не столько факты жизни Хаджи-Мурада, сколько:
• Универсальный конфликт: личность vs государственная система, живая жизнь vs мертвящая бюрократия, природа vs цивилизация.
• Нравственные вопросы: что такое честь, долг, преданность, свобода в условиях тотального насилия?
• Метафора: Хаджи-Мурат как «репей» — символ несгибаемой жизненной силы, которую можно уничтожить физически, но не сломать духовно.
Для этого обобщающего образа детальная историческая точность была не просто излишней — она могла помешать. Толстому нужен был типизированный, концентрированный образ героя-борца, а не портрет со всеми противоречиями реального исторического деятеля.
Толстой был великим реалистом. Он брал из истории фактический каркас, чтобы притча имела убедительность:
• Ключевые события: служба у Шамиля, конфликт, переход к русским, жизнь на русских постах, побег, героическая гибель.
• Внешний облик и характер: храбрость, решительность, религиозность, гордость.
• Исторический фон: атмосферу Кавказской войны, лицемерие штабной жизни, жестокость эпохи.
Но эти факты он подчинил своему главному замыслу.
4. Почему это гениально, а не ошибочно?
Потому что Толстой достиг цели, недоступной историку или биографу:
• Он поднял частную историю до уровня мифа. Его Хаджи-Мурат перестал быть только дагестанским наибом XIX века. Он стал вечным символом борьбы человека за свою свободу и достоинство против любых форм подавления.
• Он создал произведение, которое говорит с читателем любой эпохи. Нас волнует не точность описания кавказских реалий 1850-х, а сопереживание герою, оказавшемуся в безвыходной ситуации, и гнев против системы, его уничтожившей.
• Он показал «диалектику души» в экстремальных условиях. Его психологизм важнее фактологии.
Вывод: Требовать от Толстого исторической объективности — это все равно что требовать от композитора, пишущего траурный марш, точного воспроизведения звуков рыданий на кладбище. Художник имеет право (и даже обязан) трансформировать реальность, чтобы явить нам ее суть.
Толстой был честен перед своей правдой — правдой о том, что живой, вольный человек обречен в столкновении с бездушными государственными машинами. И для выражения этой правды ему понадобился не «объективный портрет» Хаджи-Мурата, а художественный образ огромной обобщающей силы.
Поэтому, читая повесть, мы воспринимаем не биографию предателя или героя, а трагическую поэму о несвободе, которая актуальна всегда и везде. И в этом — высшая заслуга Толстого-художника, а не его fail как историка. Историческую объективность он оставил документам, а себе взял право на художественное прозрение».
______________

Вот и мы не будем воспроизводить «звуков рыданий на кладбище», Толстой был выше всего этого. – Только стойкость и непримиримость могли вызвать у него восторг и желание посвятить этому свой гений.
А историческая необъективность бывает иного порядка.
Так один режиссер драматического театра, по своему сценарию предложив приемной комиссии спектакль «Рыцари кавказских гор», был удивлен, что комиссия отклонила «рыцаря» Ермолова и, чтобы спасти спектакль, вставил вместо одного карателя другого – менее, на его взгляд, окровавившего себя чеченской кровью, Воронцова.
Минкультуры принял спектакль и понеслось!..
Шекспиру такое не снилось: по сцене яростно метались и братались Бейбулат (умерший в 1831 году) с Воронцовым, прибывшим на Кавказ в 1844 году; Лермонтов, умерший в 1841 году, был вынужден восстать из мертвых, чтобы его пристрелил теперь уже этот находчивый режиссер.
И что? В минкультуре было полное понимание, что такое «режиссерский замысел», «режиссерское видение» и вообще – «законы сцены».
На юге же России, по сценам которого прокатился этот «шедевр», режиссер вовсе попал под «золотой дождь», а «бурные продолжительные аплодисменты» неслись им в след и оглушили-таки чиновников из минкульта.      
Вот такие вот бывают иной раз «исторические факты», на страже которых стоят историки.
И такие «чины, награды», которые можно реально предъявить.
Только нет в них ни самой истории, ни заслуженных похвал, ни объективности.
А с «недоумками» даже перебор!