Ночное солнце Виолетта

Наш роман начался с раздражения. Я помню тот миг с фотографической четкостью — ты шагала по раскалённому песку, держась за руку человека, бывшего твоим мужем. Лицо твоё было каменной маской усталой вежливости — той, что носят все замужние женщины на курортах, когда день двадцатый, а отпуск не сложился. Он что-то говорил громко, жестикулируя, и ты отворачивалась, будто от назойливой мухи. А я просто улыбнулась тебе. Не соблазнительно, не вызывающе — просто улыбнулась, как улыбаются одинокие люди друг другу в толпе: мол, вижу тебя, понимаю, ты тоже здесь. И ты, к моему удивлению, ответила. Сначала взглядом — усталым, изучающим. А потом уголки губ дрогнули, и маска дала трещину, сквозь которую проглянула настоящая ты.

Виолетта. Сорок пять лет, от которых веяло не увяданием, а той особенной, зрелой красотой, что сродни старому вину или цветку, распускающемуся по ночам. Ты была высокой, статной, с густыми тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. Из него выбивались завитки, прилипшие к влажной от зноя шее. В глазах твоих, цвета моря перед грозой, жила усталая мудрость и задавленная озорная искорка. Ты носила простой синий сарафан, но носила его с такой небрежной грацией, будто это было вечернее платье. Твои руки — длинные пальцы, украшенные лишь тонкой полоской загара на месте давно снятого обручального кольца — казались удивительно выразительными.

Вечером он, конечно, пошёл «с ребятами». Мы слышали их гогот из бара, доносившийся до самого причала, куда ты позвала меня «просто подышать». Ты сказала это своей подруге, когда та спросила, не пойдёшь ли с ними. «Нет, я пойду подышать. Меня тут замучила мигрень от шума». А мне шепнула, когда мы вышли в липкий сумрак: «Бежим. Пока они не превратились в стадо хрюкающих кабанов». В голосе твоём была не злоба, а бесконечная, наболевшая усталость.

Причал был старым, скрипучим, пахнущим смолой, тиной и вечностью. Мы сидели на краю, свесив ноги. Вода под нами была не синей, а чёрной, густой, как чернила. Лишь далёкие огни набережной дробились в ней золотой рябью. Тишина между нами была не неловкой, а насыщенной, звенящей, как воздух перед грозой.

— Я ненавижу отпуск, — сказала ты наконец, не глядя на меня, следя за сигаретным дымом, таявшим в темноте. — Он превращается в сплошное ожидание. Когда же он уйдёт. Когда же он напьётся. Когда же я смогу, наконец, побыть сама с собой. А в итоге просто сидишь и ждёшь отбытия номеров.

— Зачем ты с ним? — спросила я и тут же испугалась своей прямоты.

Ты повернула ко мне лицо. В полумраке твои черты были удивительно мягкими.

— Привычка. Долг. Общая история, которая уже никому не интересна. Дети, которые выросли. Страх пустоты. Обычный набор, — ты сделала глубокую затяжку. — А ты чего бегаешь одна? Ищешь приключений?

— Нет, — честно ответила я. — Я просто приехала отдохнуть от себя. А в итоге встретила тебя.

И тогда я, будто повинуясь какому-то древнему, неведомому мне закону, коснулась твоей руки. Ты не отдернула её. Кожа твоя была прохладной и бархатистой. Мой палец провёл по твоим суставам, по тонким прожилкам. Ты закрыла глаза.

— Твои руки… такие живые, — прошептала я.

— А его руки пахнут пивом и сигаретами всегда, — тихо сказала ты, и в голосе прозвучала такая бездонная грусть, что сердце моё сжалось.

И тогда мои руки, будто помимо моей воли, обвили твой стан — тонкий, упругий, скрытый под лёгким сарафаном. Я почувствовала, как ты вся напряглась, а потом выдохнула — долго, с дрожью, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. Ты откинула голову на моё плечо.

— Боже, как же это… просто, — прошептала ты.

— Что просто?

— Быть тронутой. Без предварительных договоров. Без ожидания чего-то взамен. Просто потому, что ты этого хочешь, а я… я этого жажду.

Я наклонилась, и наши губы встретились. Первый поцелуй был не страстным, а вопрошающим, нежным, полным изумления. Ты пахла солёным ветром, дорогими духами с ноткой жасмина и безысходностью. Твой вкус был вкусом свободы и печали. Когда мы разомкнули губы, на твоих ресницах блестели слёзинки, но ты улыбалась.

— Я не знаю, как тебя зовут, — вдруг сказала ты с лёгким, смущённым смешком.

— Алиса.

— Виолетта.

— Я знаю. Я слышала, как он тебя звал.

— Не смей меня так звать. Только не так, как он.

Ты стала моим ночным солнцем, Виолетта. Днём ты принадлежала ему — лежала рядом на шезлонге, притворяясь спящей, пока он храпел, воняя перегаром. Я наблюдала за тобой из-под тёмных очков, и ты, ловя мой взгляд, незаметно для других касалась пальцем губ, посылая мне поцелуй, который обжигал сильнее полуденного солнца.

Но настоящая жизнь начиналась с наступлением темноты. Мы сбегали на наш причал и, словно две русалки, соскальзывали в тёплые, как парное молоко, воды ночного моря.

— Боже, как же здесь свободно! — смеялась ты, распластавшись на спине и глядя на звёзды. — Кажется, если я сейчас расслаблюсь, то перестану быть Виолеттой, женой, матерью… превращусь просто в частицу этой воды, этого неба.

— Ты и так ею являешься, — говорила я, подплывая ближе.

Вода делала движения томными, грациозными. Я обнимала тебя за талию, и мы медленно кружились, словно в подводном вальсе. Мои пальцы скользили по твоему животу, ощущая под кожей силуэты рёбер, касались шрама от аппендицита — тайной метки твоей жизни.

— Ты моё ночное солнце, — шептала я тебе на мокрое ухо. — Днём ты светишь для всех. А ночью — только для меня. Ты освещаешь во мне то, о чём я и сама забыла.

— Что же? — спрашивала ты, прижимаясь ко мне.

— Что я могу быть нежной. Что я могу быть смелой. Что я ещё жива.

В ответ ты целовала меня — долгими, солёными поцелуями, в которых была вся горечь твоих лет и сладость этого мига. Твои руки ласкали мои плечи, спину, скользили ниже, и я замирала, захлёбываясь от восторга и неверия.

— Мы с ума сошли, — смеялась ты, и твой смех был хриплым и счастливым.

— Да. И это прекрасно.

Мы лежали потом на старых, шершавых досках причала, обнявшись, слушая, как вода ласково чмокает о сваи. Ты рассказывала о себе — не о жизни с ним, а о той, внутренней: о любви к старым книгам, о мечте научиться играть на виолончели, о страхе стареть в одиночестве.

— Мне тридцать четыре, — сказала я как-то. — Я всё ещё жду, что жизнь вот-вот начнётся.

— А мне сорок пять, — ответила ты, проводя пальцем по моей щеке. — И я только что поняла, что она, возможно, только что и началась.

Но у лета, даже самого жаркого, есть конец. Наш роман был существом одного сезона, прекрасной и обречённой бабочкой-однодневкой. Последнее утро. Твой муж, бледный и раскаивающийся, суетливо таскал чемоданы, пытаясь услужить. Ты стояла на балконе нашей (уже бывшей) гостиницы, куря, глядя на море. Мы не прощались словами. Не было никаких «напиши», «позвони», «обязательно встретимся». Мы обменялись взглядами — долгим, жадным, впитывающим друг друга впрок, на всю долгую разлуку. В твоих глазах я прочла благодарность и ту же элегическую грусть, что сжимала моё сердце. Ты кивнула, почти незаметно. Я улыбнулась, стараясь, чтобы губы не дрогнули. Всё.

Теперь — дети, дела, работа. Северный город, где солнце — редкий гость. Я живу. Но в белые ночи, когда сон бежит от меня, я возвращаюсь на тот причал. Я снова чувствую шершавость досок под спиной, слышу твой смех, смешанный с плеском волн, и вкус твоих солёных губ. Моя кожа помнит каждое прикосновение твоих рук, каждый вздох, каждый взгляд, полный немого вопроса и ответа.

И я пишу тебе письма, которые никогда не отправлю. «Виолетта, — пишу я. — Сегодня дождь. Он стучит по крыше, как тогда волны по сваям. И я подумала, что ты навсегда осталась моим ночным солнцем. Ты освещаешь те уголки моей души, куда не добирается обычный, дневной свет — уголки тихой тоски, безумной смелости и нежности, которой некуда деться. Ты — мой личный, тайный курорт, куда я возвращаюсь в мыслях, чтобы согреться».

Я знаю, это лишь красивая сказка для самоутешения. У тебя своя жизнь, свои заботы. Ты, наверное, уже забыла ту сумасшедшую Алису с юга.

Но где-то в глубине, под грудой будничных дел, теплится малая, несбыточная и оттого особенно драгоценная надежда. Что когда-нибудь, через год или через пять, я снова куплю билет на юг. Приеду на тот же пляж, подойду к тому же старому, скрипучему причалу. И в синеве вечера, в дымке над водой, я увижу тебя. Одну. С сигаретой в руках и с той же усталой маской на лице. И я снова улыбнусь тебе. Просто. Как одинокая душа — другой. И ты взглянешь. И в твоих глазах, цветом похожих на море перед долгожданным штормом, дрогнет та самая, настоящая искорка. И ты скажешь хриплым шёпотом, который помнит моё тело: «Бежим. Пока они не превратились в стадо хрюкающих кабанов». И мои руки, которые всё это время скучали, снова обовьют твой стан, который помнят лучше, чем своё отражение в зеркале. И возобновится наш роман. Ненадолго. Всего на одно лето, на одну ночь, на один вздох. Но этого будет достаточно. Достаточно, чтобы согреться ещё на много-много зим вперёд.

Виолетта. Просто Виолетта. Ты была моим зноем, моим морем, моим побегом и моим возвращением к себе. Ты — моё элегическое лето. Таинственное, нежное, невозвратимое. Ты — тот сон наяву, к которому хочется возвращаться снова и снова, даже зная наверняка, что он навсегда остался там, в прошлом. На скрипучем причале. Под чёрным, бесконечно щедрым небом, усыпанным звёздами, которые видели нас такими — настоящими, живыми, безумно счастливыми в своём тихом, никому не принадлежащем счастье.