Неразбериха

Морозное утро в Северной Доле было таким, будто кто-то рассыпал по небу алмазную пыль. Солнце, еще ленивое и зимнее, играло в сосульках на крыше уютного домика, где жила Синнабон. Внутри пахло корицей, имбирным печеньем и чем-то ванильно-сливочным — сама эльфийка, невысокая и изящная, как фарфоровая статуэтка, колдовала над завтраком. Её кудрявые волосы цвета спелого каштана были собраны в небрежный пучок, из-за которого торчали очаровательные длинные ушки с нежным розоватым кончиком. Зеленое платье, цвета весенней хвои, подчеркивало изумрудную глубину ее глаз и белизну кожи, которая от мороза зарумянилась нежным персиком.

Стук в дверь прозвучал так неожиданно и дерзко, что Синнабон вздрогнула, и любимая кружка в форме рыжего гриба задрожала у нее в руках, едва не выскользнув. Звук был резким, настойчивым, он врезался в уютную симфонию утра — тихое потрескивание дров в камине, бульканье какао и шелест страниц свежего «Северного Вестника».

Сердце на мгновение ушло в пятки. Гости? Мысль пронеслась тревожной искоркой. Кто мог прийти в такой предрассветный час, когда даже снег еще не проснулся по-настоящему и хрустел под ногами с особой, сонной звонкостью?

Ее жизнь, выстроенная вокруг волшебства других, редко оставляла проем для личных неожиданностей. Каждый день был чередой бесконечных списков: списков подарков, разложенных по географическим и возрастным категориям; гор писем с детскими «хочу», которые нужно было не просто прочесть, а прочувствовать, уловить в строчках истинное желание; расписаний тренировок оленей и технических проверок игрушек. Ее маленький домик был тихой гаванью, бухтой, куда она заходила, чтобы перевести дух между штормом предпраздничных дел. Здесь пахло ее душистым чаем, воском от свечей, которые она делала сама, и покоем. Визиты были запланированными, деловыми — принести отчет, забрать чертежи, обсудить меню для праздничного ужина у Санты.

Мысленно она перебрала возможных «нарушителей спокойствия»: рассеянный эльф-изобретатель Глинтвист, забывший какую-то деталь? Но он стучался робко и виновато. Кто-то из почтовой службы с экстренным извещением? Но тогда бы звонили в серебряный колокольчик у калитки.

Этот стук был другим. Нетерпеливым, почти отчаянным. И оттого еще более тревожным. Легкая досада шевельнулась в груди — единственное ее личное время, тихий ритуал утра, кто-то грубо нарушал. Но следом, как вторая, более глубокая нота, поднялось беспокойство. А вдруг что-то случилось? Вдруг нужна помощь? Ведь если что-то по-настоящему важное, к кому идут первым делом — к правой руке Санты, к Круассану.

Открыв дверь, Синнабон замерла. На пороге, постукивая зубами и подпрыгивая на месте, стоял Круассан. Не могучий правый помощник Санта-Клауса, грозный и самоуверенный, а… Круассан в тонкой красной пижаме в полоску и стоптанных оленьих тапочках. Его темные, почти черные волосы были взъерошены, а на бледном, обычно надменном лице играл яркий румянец от холода. Серые глаза, всегда холодные и оценивающие, сейчас широко смотрели на неё с редкой беспомощностью. Рядом, виляя синим, как северное сияние, хвостом, топтался его пес Борей, явно считавший происходящее отличным приключением.

—К-к-круассан?! — выдохнула Синнабон, и её собственное дыхание превратилось в маленькое облачко пара, столкнувшееся с морозным вихрем с порога. Глаза, широко раскрывшись, скользнули от его взъерошенных тёмных волос, покрытых инеем, как глазурью, к алым пижамным полоскам, отчаянно полоскавшимся на ветру, а затем к синим от холода пальцам рук. — Что случилось? И что ты здесь делаешь в таком… в таком виде? Мороз под сорок, а ты — будто вышел за почтой!

Круассан, будто только и ждал этого вопроса, гордо вскинул подбородок, тут же передёрнув плечами от нового приступа дрожи. Пытаясь сохранить остатки достоинства, он шмыгнул носом — звук был отчаянным и совсем не героическим — и начал свой рассказ, размахивая руками так выразительно, будто дирижировал невидимым оркестром катастрофы.

— Я, — возгласил он с важностью, заставляющей забыть про пижаму, — совершал утренний обзор стратегически важной территории! То бишь, — он снизил тон до конспиративного, — вышел на балкон в резиденции Санты, дабы лично оценить метеоусловия для потенциального тренировочного полёта оленей! И попутно поддерживал внутренний температурный баланс. Горячим шоколадом! — Он сделал паузу, чтобы этот ключевой факт возымел эффект, и для пущей убедительности указал пальцем на свое пижамное наследство — забавное коричневое пятно в форме полумесяца, украшавшее белую планку на груди. — Видишь? Вещественное доказательство!

Борей, словно услышав знакомое слово «шоколад», радостно тявкнул и попытался дотянуться носом до заветного пятна, но Круассан отстранил его уже по отработанному жесту.

— И тут этот пушистый агент хаоса, — Круассан трагически указал на пса, который теперь вилял хвостом, рисуя им по снегу сердечко, — пробудился. Не просто проснулся, а восстал! Подбежал. Взорвался немотивированной любовью и желанием обнять. Разбежался, как заправский северный олень на старте… — голос Круассана дрогнул, но он собрался, в очередной раз кивнув на пятно, будто оно было главной уликой в деле о его падении. — В процессе этого стихийного бедствия горячий шоколад совершил небольшой, но выразительный полет отдельно от меня. А я… мой последующий полёт был, признаю, не столь грациозен, как у оленей, но не менее стремителен. Прямо в сугроб. За мной последовал и мой верный, но безмозглый спутник.

Он развёл руки в стороны, демонстрируя весь свой потрёпанный вид и шоколадный «орден» как неоспоримое доказательство истории. Казалось, он ждал не просто помощи, а хотя бы слов одобрения за совершенный во имя науки (и шоколада) подвиг.

— Я, как истинный джентльмен, полетел в сугроб первым, дабы смягчить падение этому меховому авантюристу! — Борей радостно тявкнул в подтверждение. — А когда, отряхнувшись, вознамерился вернуться к созидательному труду, обнаружил, что дверь захлопнута! А Санта, как ты знаешь, с утра укатил на прогулку проверять сани. И теперь… — он попытался изобразить трогательную улыбку, которая у него вышла скорее кривой гримасой, — я вынужден просить у тебя временного пристанища. Ну, погрей эльфа, так сказать. Пока Санта не вернется.

Синнабон скрестила руки на груди, подняв одну бровь. Вид замерзшего, пижамного зазнайки был до смешного жалок и даже мил, но правила есть правила.

—Круассан, — сказала она, и голос её дрогнул, выдав смесь жалости и нарастающей паники. Она крепче обхватила себя руками, стараясь удержать тепло. — Ты же понимаешь… Я молодая, незамужняя эльфийка. Это… это совершенно неслыханно! Пускать к себе в дом эльфов, пусть даже… — её взгляд снова метнулся к его пижаме, мокрым волосам и тому злосчастному шоколадному пятну, и сдержать смешок стало невыносимо трудно, — пусть даже вымокших, выпавших с балкона и… украшенных кондитерскими свидетельствами! Весь Северный Полюс начнёт сплетничать, прежде чем ты высохнешь!

Она сделала шаг назад, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию, но дверь оставалась открытой, впуская холод, а её сердце странно сжималось при виде того, как он мелко дрожит.
—Сходи… сходи к Глинтвисту или к Ореху. У них большие семьи, там шумно и тесно, никто и не заметит лишнего эльфа! Они тебя и обогреют, и накормят, и даже… — она с надеждой добавила, — одолжат какую-нибудь разумную одежду!

— Они живут на другом конце долины! — взмолился Круассан, и в его голосе впервые зазвучали нотки не театральной, а настоящей жалобы. — Я замерзну насмерть по дороге! Я же в тапочках! Посмотри на эти тапочки, Синнабон! Они для теплого пола, а не для снежных походов! Я останусь совсем ненадолго. Буквально на пару часов. Можно я просто в прихожей посижу? На полу? Я тихий!

Он чихнул. Это был не просто чих, а целое драматическое представление, после которого Борей скулил и тыкался мордой в его колени.

Синнабон посмотрела на него, потом на верного пса, потом снова на него. В его серых глазах мелькнула искорка той самой наглости, которая обычно ее бесила, но сейчас она тонула в море искреннего отчаяния и холода. Она вздохнула.

— Ладно, — сдалась она. — Заходи. Но только в прихожей! И боже тебя упаси трогать мои бумаги или дразнить домового!

Круассан проскользнул внутрь, будто тень, а Борей ворвался с радостным лаем, немедленно начав обнюхивать все углы.

— Ты моя спасительница, Синнабон! — провозгласил Круассан, сбрасывая тапочки и потирая замерзшие пальцы ног. — Я обещаю быть паинькой.

Синнабон вернулась на кухню, к своему завтраку, но аппетит куда-то испарился. Она сидела, уставясь в тарелку, а в ушах всё ещё стоял звук того чиха — жалобного, детского и до смешного неуместного для всегда такого надменного эльфа.

Из прихожей доносилось тихое похрипывание и шуршание — Круассан пытался устроиться на маленьком пуфике, явно безуспешно. Мысленно она представила эту картину: высокий, вечно вытянутый в струнку эльф, сжавшийся в комок на крошечной табуретке, в мокрой пижаме, с всклокоченными волосами. И Борей, свернувшийся у его ног, пытающийся согреть хозяина собственным теплом.

В ней вскипела знакомая досада. Вот и отлично, — подумала она с внезапной едкостью, которую переняла, наверное, от него самого. Пусть посидит. Пусть померзнет. Это послужит уроком за все его пренебрежительные «Синнабон, это не по протоколу» и «Милый эльф, ты опять всё перепутала». Она даже попыталась натянуть на лицо ту же холодную, высокомерную маску, которую он так часто носил. Хотела быть такой же вредной, такой же безупречно безразличной.

Но не вышло.

Жестокая усмешка не складывалась. Вместо этого в груди кольнуло что-то острое и щемящее. Она вспомнила, как он, забывшись, тёр замёрзшие пальцы, и как серые глаза, обычно сверлящие и насмешливые, на мгновение стали просто испуганными и потерянными. Он был заносчивым, невыносимым, но… он был здесь. На её пороге. И он мёрз.

«Чёрт», — тихо выругалась она, вставая. Она была другим эльфом. Её мир строился не на командовании, а на заботе. Не на гордыне, а на тихом участии. Такой уж у неё был характер — неисправимо мягкий, где-то глубоко внутри, под всеми деловыми списками и протоколами.

Через пару минут она стояла перед ним, держа в руках поднос. На нём дымилась её вторая любимая кружка, полная горячего шоколада с взбитыми сливками и зефиркой, и тарелка с двумя золотистыми тостами, густо намазанными малиновым джемом, который искрился, как рубины.

Она не сказала ни слова. Просто поставила поднос на узкую консоль рядом с пуфиком. Аромат шоколада и свежего хлеба заполнил холодную прихожую. Синнабон отвернулась, делая вид, что поправляет венок на стене, но краем глаза видела, как он замер, глядя на эту простую, тёплую щедрость. Как его надменное, бледное лицо дрогнуло, а в глазах мелькнуло что-то неуловимое — не насмешка, не язвительность, а чистое, беззащитное удивление.