Прощальный диалог у мусорных контейнеров

Последнее, что я почувствовала, — прикосновение. Ладошка, пахнущая мандарином и печеньем, легла на мой иссохший ствол. «Пап, а ей не больно?» — спросил мальчик, тот самый, что всё утро искал подо мной «секретный» подарок от Деда Мороза.
«Это просто ёлка, сын. Всё уже, праздник кончился. Останешься дома, я быстро. Выкину и вернусь. Потом гулять».
«Хоть бы не при ребёнке», — мелькнуло в моих последних ясных мыслях. Пусть верит в чудеса подольше.

Потом — липкий удушливый кокон плёнки, темнота, духота подъезда. Но детский вопрос не умолк. Он застрял в моих ветвях, как последнее украшение, и путешествовал со мной в темноте. Чистый, ясный, как льдинка: «Странно, почему дома не так? В садике... в садике было иначе».

Рывок. Холод. Резкий удар о железный борт. Плёнка надорвалась, и я, глотнув морозного воздуха, увидела их. Мы были на окраине двора, у ряда потемневших контейнеров. И нас было много.

«О, новенькая!» — голос справа был похож на шелест сухих листьев по асфальту. Это была старая, почти голая ель. На единственной уцелевшей лапе болтался клочок мишуры, свисавший грустной улыбкой. «Добро пожаловать в наш клуб „Вечнозелёные, но не вечные“».

Я попыталась пошевелить ветвями, но лишь хрустнула иголками. И тогда заговорила не я — заговорила та детская мысль, ставшая моим голосом.
«В садике... у нас в садике она гостила, — начала я, и детская мысль зазвучала тихой печальной песенкой. — Нас учили, что она пришла в гости из леса. Что чудеса — настоящие. Мы каждый день забегали в зал смотреть, как она подрастает от наших песен и стихов. А на утреннике она была до потолка! Потом... потом был праздник прощания. Мы благодарили её, обещали ждать в следующем году. Нас учили: гостя нужно проводить красиво. Вежливо».

Я сделала паузу, и тишина вокруг стала ещё глубже. Тягостное молчание повисло в морозном воздухе. Другие ёлки понимающе шелестели.

«Вот и вся разгадка, — проскрипела пожелтевшая соседка, и в её голосе звучала не злоба, а горькая правда. — В садике их учили чуду. А здесь им показали жизнь. Чудеса заканчиваются, когда за них заплатили. Гостя провожают. А товар — списывают».
«Меня воткнули в сугроб второго января!» — тонким голосом возмутилась тощая ёлочка в блёстках, но тут же сникла. Её история уже не казалась важной.

Идея, чистая и острая, витала среди нас. Она пришла от человека, от ребёнка, и теперь она становилась нашей.

«Люди могут понять, — сказала я, глядя на тёплые окна. — Не все, не сразу. Но могут. Дети понимают. Они чувствуют фальшь — вот почему он спросил: „Не больно?“»
«Правильно! — качнулась пушистая, но пожелтевшая соседка, и с неё осыпалась горсть иголок. — Надо, чтобы они помнили! Забыли они что-то важное...»
«Мне вообще всю жизнь сломали. Я тут самая молодая!» — вставила тощая ёлочка в блёстках, собрав остатки гордости.
«Мы — не товар! Нас надо не покупать, а приглашать. Или... или к нам приходить в гости. В лес. Во двор!»
«Чтобы украшали не купленную красоту в углу, а живую — под окнами. Чтобы гирлянды вешали всем двором, а не одной семьей в тишине...»
Старая ель одобрительно качнула ветвями:
«Чтобы праздник был общим. Мы — не часть интерьера на две недели. Мы — часть мира. Живая».

«Живая!» — пронеслось эхом по всему нашему печальному ряду, от ствола к стволу, от сухой ветки к сухой ветке. Это была мысль. Чистая, рождённая детским вопросом, и теперь обретшая голос. И цель. Она жила среди нас, как единственная зелёная почка на замёрзшем стволе, — хрупкая, но неопровержимая.


Мы увидели его. Он вышел во двор, маленький и потерянный. Его взгляд скользнул по нашему углу, зацепился... и застыл. Он узнал меня. По клочку красной мишуры на самой макушке, который вешал сам, на цыпочках.
Он медленно подошёл. В его глазах была не паника, а глубокая, непонятная ему печаль. Картина мира дала трещину.

И тогда мы сделали последнее, что могли. Мы собрали все наши силы: последний горький аромат хвои, шелест осыпающихся иголок, холодный блеск забытых на снегу «дождиков». Мы не сказали ни слова — мы не могли. Мы показали.
Мы послали ему образ: он и другие дети водят хоровод вокруг большой живой ели у песочницы. Гирлянды горят на морозном воздухе, общий смех. А летом — эта же ель, зелёная и пушистая, дарит тень его маме с коляской, бабушке с книгой.
Мы вложили в этот образ одну простую мысль: Не забирайте. Приходите. Сажайте. Дружите.

Мальчик стоял, не двигаясь. Он смотрел на меня, потом на других, потом снова на меня. Глубоко вдохнул, и его дыхание вырвалось белым облачком — призраком того домашнего тепла.

Он не сказал ничего. Просто повернулся и медленно пошёл к дому. Но он унёс наше послание. Мы чувствовали это.
«Почему ты так думаешь?» — тихо, уже засыпая, спросила пожелтевшая ёлка.
«Потому что он не заплакал и не убежал, — так же тихо ответила старая красавица. — Он задумался. А это — начало».

Мороз крепчал, рисовал на нас иней, похожий на забытые гирлянды. Силы уходили. Но, глядя на звёзды — те самые, под которыми мы когда-то родились в лесу, — мы засыпали не с отчаянием.

Мы засыпали с тихой, хрупкой надеждой. Может быть, уже весной, когда сойдёт снег и земля станет тёплой и мягкой, этот мальчик, теперь уже чуть повзрослевший, выйдет во двор с папой и маленьким пушистым саженцем в руках. И скажет: «Давайте посадим здесь нашу ёлку. Настоящую. Чтобы навсегда».

И тогда наш прощальный диалог у мусорных контейнеров станет не концом, а началом новой сказки. А это — лучшая награда. Даже для той, что уснула сегодня, тихо осыпаясь на холодный снег.