Сольный номер квашеной капусты

Всем здрасьте. Я – квашеная капуста. Не гламурная, с клюквой, а рабоче-крестьянская, с морковкой и тмином. И моя обитель – стеклянная цитадель на верхней полке холодильника. Отсюда, как с небоскрёба, вся предпраздничная суета – как на ладони.

Тридцатого декабря началось заселение. Первым, разумеется, вкатил своё брюхо Майонез – пухлый, самодовольный, в белом кителе.
— Ну что, кислятина, скучаешь в одиночестве? — буркнул он в мою сторону. — Я здесь ненадолго. Без меня салат – не салат, а так, разрозненный сбор несчастных ингредиентов.
Он устроился на дверце, заняв полку целиком, и принялся строить планы, кого с кем «объединить».

Потом толпой накатили яйца. Шумные, деловитые.
— Мы — в «Оливье»! – орало одно.
— Нет, мы в крабовый! – спорило другое.
— А я в салатнице просто полежу для фона, – скромничало третье.
Они галдели, катились туда-сюда, а потом их всех, до единого, увели на расстрел… то есть на варку. Вернулись бледными, голенькими, в трауре по скорлупе, и поселились в контейнере.

Явилась колбаса – с чувством собственного достоинства («Докторская, между прочим!»). Сыры – томные, с плесенью и без. Овощи: морковь – выпендрёжница оранжевая, свёкла – бордовая тихоня, лук-заговорщик, от которого все морщились. К ним присоединились огурцы – самоуверенные крепыши в пупырышках, мечтавшие о нарезке, и помидорчики – румяные мечтатели, боявшиеся лишь одного: превратиться в томатный сок. Зелень – ветреная молодёжь, болтающая о высокой кухне.

И вот днём 31 декабря началось. Продукты стали исчезать «пачками». Слышались звуки битвы: стук ножа, шипение сковороды. Спустя время они возвращались в тесных прозрачных контейнерах. Измельчённые, лежали слоями, грустно глядя в потолок. Сухие и одинокие, но всё ещё лелеявшие надежду на праздник.
Майонез смотрел на них свысока.
— Заготовки… Сырьё… – цокал он крышечкой. – Недоработано. Без моего финального штриха – не то. Скоро и я в дело пойду. Объединю всех!

К вечеру его час пробил. Тюбик схватили, и он ушёл, ликуя: «Ну, держитесь! Сейчас я вас всех сплочу в один дружный, вкусный коллектив!».
Холодильник опустел. Совсем. Осталась только я.
Но ненадолго. Скрипнула дверца. Вернулся Он. Майонез. Тюбик был пуст и смят, внутри болталась жалкая капля. Его водрузили на дверцу. Он сложился вдвое, словно уселся, уставший, но жутко довольный.
— Капуста… – прохрипел он. – Ты… ещё тут. Так и не понадобилась никому?
— Я всегда тут, – ответила я, слегка похрустывая, скрывая разочарование. – Как триумф?
— Не… не спрашивай. Было шикарно. Я был везде. В «Оливье», в «Мимозе», в «Селедке под шубой»… Мешали, мешали, восхищались… Всё! Я молодец! Передохну немного. Утром опять, возможно, понадоблюсь.

Майонез уснул мгновенно. А меня охватили жутко неприятные мысли. Я всё ещё не тронута. Могли бы хоть винегрет сделать… Я прислушивалась к жизни «там». Люди праздновали. Слышался голос президента, звон бокалов, залпы фейерверков. Неужели я никому не нужна? Уснула я уже под утро тревожным сном.

Утро первого января… О, это было зрелище. Они возвращались. Не все. Те, кто выжил. Жалкие, помятые, скомканные остатки, щедро залитые тем самым майонезом. Теперь это был не салат, а единое, усталое месиво. Лежали в контейнерах и тихо стонали.

Второго января была вторая волна. Некоторые удачливые остатки снова ушли к людям, под лозунгом «не пропадать же». Других… других тихо и без аплодисментов сплавили в большую водоворотную чашу. Мы слышали этот печальный, заключительный аккорд. Шум спускаемой воды.

Я в тот день уже не завидовала. Я даже немного погрустила. Всё-таки соседи.
И вот настало третье января. Утро. В холодильнике – царство полупустых контейнеров и всеобщего похмелья. Открывается дверца. Рука хозяйки тянется уверенно… Ко мне. Сердце ёкнуло!
— Ой, капустка-выручалочка, – сказал тёплый голос. А из глубины комнаты послышалось эхо: «С рассольчиком!»

Меня выложили в тарелку. Одну. Гордо. Я сверкала белизной, оттенённой солнечной морковкой, и благоухала тмином. Рассол налили в стопку — это как шампанское для аскета. Рядом положили скромный, но честный кусочек чёрного хлеба.
Майонез поглядывал на эту спартанскую трапезу из-за неприкрытой дверцы холодильника. Он уже не подкалывал. Он завидовал.

— Капуста… – прошелестел он. – Ты была права. Не суетись – дольше просуществуешь. И выйдешь в финале… сольным номером. Чистой. Хрустящей. Нужной.
А я лишь похрустывала в ответ, наслаждаясь своей минутой совершенной, незапятнанной жиром, ясности. Потому что мой час – это час, когда иллюзии развеяны, а остаётся только то, что по-настоящему полезно, крепко и не подводит. Даже в рассоле. Особенно в рассоле.