Испытание

Пикси привела их к обрыву, где низвергался Хрустальный Водопад. Только это был не шумный поток, а полная, звенящая тишина. Вода застыла, превратившись в гигантскую сверкающую стену изо льда. Каждая капля висела, как отдельный бриллиант, переливаясь в тусклом свете.

— Такого я ещё не видывал, — пробормотал Торм, снимая шапку.

Вдруг из-за ледяных глыб выплыли тени. Не страшные чудовища, а словно сгустки чужой грусти и усталости. От них веяло таким леденящим отчаянием, что у Синнабон слёзы навернулись на глаза, а Брей притих, поджав хвост.

— Нас не пустят, — тихо сказал Круассан. Он чувствовал, как невидимая тяжесть оседает на плечах. Голос в голове шептал: «Зря пришли. Всё равно не получится».

Пикси беспомощно звенела у ледяной стены.

Синнабон вытерла глаза и вытащила серебряный стручок — Тёплый Вздох. Он запел тоненько, как комарик.
— Помнишь, как в детстве ждал подарков? — вдруг сказала она, глядя на водопад. — Как сердце стучало от нетерпения? Эта радость где-то здесь застряла. Давай попробуем её найти.

Круассан молча достал Сердце Света — камень с золотой искоркой внутри. Он засветился в ответ на песенку стручка.

— Я... я тоже ждал, — неожиданно признался Торм, глядя в ледяную громаду. — Каждый год. И всегда находил под ёлкой то, о чём мечтал.

Элмин тихо кивнул, его старые глаза блестели:
— Чудо — оно как раз такое. Простое. Искреннее.

Они все встали рядом. Не герои, а просто уставшие путники, которые очень хотели вернуть чудо. Синнабон крепче сжала стручок, Круассан поднял светящийся камень. Искра внутри ожила, запрыгала.

И тогда Хрустальный Водопад дрогнул.

Не рухнул, а будто вздохнул. Центральная ледяная струя тихонько тронулась с места — не падая, а плавно спускаясь, как занавес. И там, за ней, на маленьком уступе, лежал второй ключ.

Простая деревянная свистулька в форме птички. Но когда на неё упал свет, она заиграла сама — две чистые ноты, похожие на детский смех. Из неё струилось мягкое тепло, словно от печки, у которой греются зимним вечером.

Круассан осторожно взял свистульку. Она тут же умолкла, но тепло осталось.

Пикси весело кувыркнулась в воздухе и рванула дальше, в самую глубь леса. Теперь у них было два ключа. Оставалось найти последнее — Эхо Согласия, то, что рождается только тогда, когда сердца бьются в унисон.

Пикси вела их ещё день, пока лес не начал редеть. Они вышли на берег Чёрного Озера — водоёма настолько тёмного и спокойного, что он поглощал любое отражение. Напротив, на крошечном островке, росло одно-единственное дерево — хрупкая, серебристая берёзка, источавшая мягкий, матовый свет. Это и было место, где должно было находиться Эхо Согласия.

Но между берегом и островом лежала полоса воды, которая не была водой. Это была Река Забвения — поток из жидкой тени и тишины. Даже свет от их артефактов гас, едва касаясь её поверхности. Пикси, подлетев к самой кромке, жалобно звякнула и отступила. Перелететь она не могла — её крылья тяжелели над этой бездной.

— Лодки нет, моста нет, — констатировал Торм, безнадёжно оглядывая берег. — И не построить тут ничего. Лёд не держит, дерево не плавает.

— Это не физическое препятствие, — тихо сказал Элмин, вглядываясь в неподвижную гладь. — Это испытание. Река забирает плату за проход.

И тогда над водой проступили призрачные буквы, слагаясь в условие:

«ЧТОБЫ УСЛЫШАТЬ ЭХО,
СНАЧАЛА ОТДАЙ ГОЛОС СВОЙ.
ЧТОБЫ ДОСТАТЬ СОГЛАСИЯ СЕРДЦЕ,
ОТКАЖИСЬ ОТ ЧАСТИ СЕБЯ.
ПЛАТА — ТВОЁ ИМЯ.
ПЕРЕЙДИ — И ЗАБУДЕШЬ, КТО ТЫ ЕСТЬ.
ОСТАНЕТСЯ ТОЛЬКО ЦЕЛЬ. ТОЛЬКО ДОЛГ.
НА ВСЕ ОСТАВШИЕСЯ СУТКИ ДО РОЖДЕСТВА».

Синнабон ахнула, закрыв рот рукой. Торм выругался. Даже Элмин побледнел. Забыть своё имя — значило забыть всё, что с ним связано: свою историю, свои привязанности, то, что делало тебя тобой.

Над Чёрным Озером повисла гнетущая тишина.

— Нельзя! — первым выдохнул Торм, сжимая поводья так, что костяшки побелели. — Это безумие!

Синнабон, наоборот, сделала шаг вперед. В её глазах горела странная решимость.
— Я сделаю это, — сказала она тихо, но чётко.
Все обернулись к ней.
— О чём ты, дитя? — прошептал Элмин.
— Подумайте, — Синнабон обвела взглядом каждого. — Из всех нас... я — самое слабое звено. Я не сильна, как Торм. Не мудра, как вы, Элмин. И не... не незаменима, как Круассан. — Она не посмотрела на него, но все почувствовали, как он замер. — Мои воспоминания важны только мне. Если кто-то и должен пожертвовать, так это я. Так будет правильно.

Она сказала это с такой простой, горькой уверенностью, что у Торма перехватило дыхание. Это была не бравада. Она искренне так думала.

И тогда раздался голос, который все давно знали, но никогда не слышали таким — сломленным, полным невыносимой боли.

— Нет.
Круассан стоял, отвернувшись, глядя на ту самую берёзку. Его плечи тряслись.
— Ты... не перейдёшь, — он обернулся, и в его серых, всегда холодных глазах бушевала буря. — Я не позволю.

— Но почему? — в голосе Синнабон прозвучала досада. — Это логично! Я —

— Потому что НЕТ! — его крик эхом отозвался над озером. Он шагнул к ней, и в его движениях не было привычной надменности, только отчаяние. — Ты не слабое звено. Ты... ты сердце всей этой затеи. Ты помнишь детали, которые мы забыли. Ты находишь слова, когда у всех язык немеет. Ты... — он запнулся, сжав кулаки. Голос его упал до шёпота, но в тишине его было слышно отчётливо. — Ты единственная причина, по которой я... по которой я вообще ещё что-то чувствую, кроме раздражения. Годами.

Он не сказал «люблю». Он даже не посмотрел ей в глаза. Но эти слова, вырвавшиеся наружу, повисли в воздухе тяжелее свинца.

Синнабон замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Торм осторожно отвел взгляд. Элмин тихо кашлянул.

— Так что нет, — Круассан выпрямился, и в его позе появилась прежняя твёрдость, но теперь иного рода. — Жертвовать будешь не ты. Никогда. Это... неприемлемо.

Он солгал. И все это поняли.

Круассан обернулся к воде.
— Если я не перейду, мы всё проиграем. Если перейду... забуду, зачем иду. Забуду вас. — Он посмотрел на них, и в его взгляде была просьба. — Ведите меня. Всего на сутки.

— Круассан, подожди... — начала Синнабон, но он её перебил. Не резко, а мягко.

— Насчёт глобуса. Третий этаж. Пробка. Ты обещала.

Больше он ничего не сказал. Просто шагнул в Чёрную Воду.

Она не расступилась. Она обняла его, как густой туман. С первым шагом с его лица стёрлось привычное напряжение. Со вторым — острый, оценивающий взгляд потух. К середине реки из его осанки ушла вся уверенность. Когда он вышел на тот берег и обернулся, от прежнего Круассана осталась лишь тень. В его серых глазах плавала лишь чистая, непонимающая пустота. И немой вопрос.

Пикси, звякнув с жалостью, толкнула его к берёзке. Он послушно пошёл, двигаясь с непривычной, чуждой плавностью.

— Что ж, — прошептал Торм, смахивая с бороды влагу. — Значит, так. Теперь он наш груз. Наш немой долг.

Синнабон не могла отвести глаз от того берега. От пустого взгляда, в котором не осталось и следа от того невыносимого и бесконечно дорогого ей эльфа. Она сжала в кулаке Тёплый Вздох, и тот отозвался тихим, печальным звоном.

Именно в этой горькой необходимости и родилось то, что они искали. Когда Круассан (уже не Круассан) наклонился под сенью берёзки и его пальцы сомкнулись вокруг невидимого, лишь ощутимого вибрацией в воздухе, предмета — Эха Согласия — на том берегу три сердца забились в унисон. В унисон боли, заботы и готовности нести своего друга.

Он вернулся к ним с пустыми глазами, но с полными руками. В одной — пульсирующая сфера тихого резонанса, в другой — мёртвой хваткой зажатые два первых ключа. Инстинкт. Остаток долга. Всё, что оставила ему река.

— Идём, — сказала Синнабон, и её голос не дрогнул. Она взяла его за локоть, твёрдо и бережно. — Мы идём домой. И мы всё исправим. Я обещаю.

Они повернули обратный путь. Теперь они вели того, кто был их лидером. И каждый шаг по промёрзлой земле был клятвой: они вернут магию. И вернут ему его имя. Какой бы ценой это ни обошлось.