Ритуал

В центре камней, где лежали три Сердца, появилось четвёртое. Не предмет, а чистая субстанция — капля. Она переливалась всеми цветами сразу и ни одним в отдельности, в ней отражались и звёзды, и пламя костра, и их лица. Это была собранная магия — Роса Ностальгии.

Пикси с торжествующим, ликующим звоном нырнула к пустому синему флакону, что лежал рядом, и подняла его в своих ледяных лапках. Она подлетела к капле, и та, словно живая, потекла в узкое горлышко, наполнив сосуд мягким, пульсирующим свечением.

Роса была собрана. Ключи выполнили свою задачу.

Столб света медленно погас. Магический вихрь улёгся, оставив после себя лишь тёплое, ровное свечение, исходящее от наполненного флакона. Усталость, тяжёлая и сладкая, накрыла всех, кроме Круассана. Он стоял неподвижно, и следа на его щеке уже не было, но пустота в глазах казалась уже не такой абсолютной. В них плавало смутное отражение только что случившегося чуда — как в чистом, но не проявленном стекле.

Древочад медленно кивнул, и с его ветвей осыпался серебристый иней.
— Путь заправлен. Дорога ждёт. Но путник… ещё спит. — Его голос звучал печально. — Река забрала плату. Имя — ключ к памяти. Его нужно вернуть.

— Как? — выдохнула Синнабон, не отпуская руку Круассана. Её сердце сжалось от новой преграды.

— Только тот, кто знал его истинную суть до Забвения, может стать зеркалом, — сказал Страж. — Только в отражении другого он сможет узнать себя. Но это опасно. Зеркало может разбиться, так и не показав образа. Или показать искажённую тень. Решение за вами.

Элмин тяжело вздохнул, протирая очки.
— Зеркало… Это метафора глубокой связи, искреннего воспоминания, которым нужно с ним поделиться. Но память — штука хрупкая. Если попытка провалится… тот, кто попытается быть зеркалом, может потерять часть своих собственных воспоминаний о нём. Навсегда.

Торм мрачно хмыкнул.
— Значит, нужен кто-то, кто готов ради него рискнуть своей памятью. Кто знал его… ну, настоящим. Не того зануду-начальника, а того… — Он махнул рукой, не находя слов.

Все посмотрели на Синнабон. Она молчала, глядя на безжизненное лицо Круассана. Она знала. Знала его раздражение и его редкие, скупые улыбки. Знала его гордыню и тот момент беспомощности в пижаме на её пороге. Знала, как он оживлялся, говоря об оленях с Тормом. И знала те слова, что он выкрикнул у Чёрного Озера, — слова, которых он сам уже не помнил.

Она была единственной, кто видел все грани этого сложного, неудобного, незаменимого эльфа. Она и была тем самым зеркалом.

— Я сделаю это, — сказала она тихо, но так, что сомнений не осталось. — Скажите, что делать.

Элмин и Древочад обменялись долгим взглядом. Затем Старец указал на поющий родник.
— Вода здесь помнит все отражения. Возьми его туда. Смотрите вместе в воду. Говори ему то, что знаешь. Не то, кем он был для всех, а то, кем он был для тебя. Суть, а не титул. Но помни, дитя: если связь окажется ложной или недостаточно глубокой, вода останется мёртвой. А твои воспоминания о нём могут стереться, как рисунок на песке. Ты рискуешь забыть его вообще.

Синнабон кивнула. Она и так уже рисковала всем. Она взяла Круассана за руку — его пальцы были холодными и податливыми — и повела к роднику. Остальные остались у костра, не смея нарушить момент.

У кромки прозрачной воды она усадила его на камень, а сама встала на колени рядом. В тёмной глади отражались звёзды, плакучие ветви ивы и их два силуэта — её, напряжённый и полный решимости, и его, пустой и безвольный.

— Смотри, — прошептала она, мягко поворачивая его голову к воде. — Смотри и слушай.

Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. С чего начать? С приказов? С раздражения? Нет.

— Ты… ты всегда делал вид, что тебе всё равно, — начала она, и голос её дрогнул. — Но это была ложь. Тебе было не всё равно. Когда ломалась игрушка, ты не спал ночами, пока не чинил. Когда эльф-стажёр путал адреса, ты ворчал, но сам же садился переписывать все письма, чтобы никто не остался без подарка. Ты… ты заботился. Просто твоя забота была похожа на атаку.

Она посмотрела на воду. Отражение Круассана было неподвижным.

— Ты ненавидел беспорядок. Но знаешь что? В твоей идеальной системе всегда была лазейка. Для тех, кто действительно верил, даже если письмо приходило с опозданием или кривым почерком. Ты это знал. И оставлял для них шанс.

Вода оставалась мёртвой. Отчаяние начало подкрадываться к горлу. Может, она ошиблась? Может, она не знала его вовсе? Может, её воспоминания были лишь проекцией её собственных надежд?

И тогда она вспомнила что-то совсем простое. Не о работе, не о долге. О том, что было между строчек.
— Ты… ты никогда не пил мой чай, когда я предлагала в канцелярии. Всегда отнекивался, что он слишком сладкий. Но однажды, когда ты думал, что я не вижу… я застала тебя за моим столом. Ты держал мою кружку — ту, в форме гриба. Просто держал её в руках, смотрел на неё. И на твоём лице было… недоумение. Как будто ты не понимал, откуда у тебя в груди эта теплота. И я поняла, что ты не просто железный начальник. Ты… боишься. Боишься этой теплоты. Потому что если признаешь её, придётся признать, что тебе что-то нужно. Кто-то нужен.

Слёзы катились по её щекам и падали в воду, создавая маленькие круги. И в центре этих кругов, в отражении, что-то дрогнуло. Не в его лице, а в самой воде. Звёздные блики заколебались, смешались.

— Мне ты нужен, — выдохнула она, уже не сдерживаясь. — Не правый помощник Санты. Не эффективный менеджер. Тот вредный, заносчивый эльф, который умеет чинить сломанные механизмы и не умеет говорить простые слова. Который упал в сугроб и пришёл ко мне. Который… который сказал, что я — причина, по которой он ещё что-то чувствует. Я помню это. И я хочу, чтобы ты это тоже помнил. Вернись, Круассан. Пожалуйста. Вернись ко мне.

Она замолчала, всхлипывая. И в этот миг вода в роднике перестала быть зеркалом. Она засветилась изнутри мягким серебристым светом. Отражение Круассана в ней пошевелилось. Оно подняло голову. Серые глаза в водной глади встретились с его пустыми глазами в реальности.

И из глубины родника, словно со дна его собственной души, поднялось и выплеснулось на поверхность имя. Не просто слово, а целый поток образов, ощущений, смыслов — всё, что было спрессовано в этих двух слогах. Всё, что делало его им.

Свет ударил из воды прямо в него. Круассан вздрогнул всем телом, как от электрического разряда. Он откинул голову назад, и пустота в его глазах затрескалась, рассыпалась, уступая место боли, растерянности, а затем — медленному, мучительному узнаванию.

Он обернулся. Его взгляд упал на Синнабон, на её заплаканное лицо. Он медленно, неуверенно поднял руку и коснулся её щеки, смахивая слезу.

— Синна… бон? — его голос был хриплым, чужим, словно он впервые пользовался им после долгой болезни. В нём звучало недоумение, боль и робкая, едва уловимая нить чего-то родного.

Он вспомнил. Не всё. Но главное — он вспомнил её. И в этом «главном» уже было заложено семя для всего остального. Дорога к себе была открыта.

У родника, держась за руки, они оба плакали. Он — от шока возвращения, она — от облегчения и непереносимой нежности. А над Оазисом, в предрассветном небе, уже занималась заря Йоля. У них была Роса. И у них снова был Круассан. Оставался последний, самый стремительный рывок — успеть до того, как последняя звезда скроется с утреннего неба.