Последнее чудо

И тогда сам воздух Оазиса сгустился, и голос, похожий на шелест листвы и звон сосулек, прошептал прямо в уме каждого:

«За возвращённый свет — один дар. Одно истинное желание, которое мир исполнит силой обновлённой магии. Но выбирайте мудро — сила эта велика, но не безгранична».

Возможность исполнить любое желание повисла в воздухе, ослепительная и страшная.

— Санта! — сразу выдохнул Торм, и в его глазах вспыхнула надежда, которую он прятал все эти дни. — Надо вернуть его! Сейчас же!
— Память, — тихо, но твёрдо сказала Синнабон. Её взгляд прилип к лицу Круассана, к его пустым глазам. — Мы должны вернуть ему его имя. Его самого.
Элмин молча смотрел то на одного, то на другого, понимая тяжесть выбора.

Спасти того, кто дарил чудо всему миру? Или спасти того, кто пожертвовал собой ради этого чуда?

— Санта… он знает магию лучше нас всех, — наконец сказал Элмин, и в его голосе звучала не уверенность, а слабая надежда. — Если кто и сможет обратить вспять действие Реки, так это он. Сначала — Санта. Потом… он поможет Круассану.

Это была жестокая арифметика, где одного эльфа взвешивали против радости миллионов. И выбор, который разрывал сердце Синнабон, но который она понимала разумом, был сделан.

— Мы хотим, чтобы Санта-Клаус вернулся домой, — чётко, сквозь ком в горле, проговорила она, обращаясь к пульсирующей ауре. — Здоровый и невредимый. Сейчас.

Воздух дрогнул. Светлая аура над поляной сжалась в ослепительно-яркую точку и исчезла с тихим хлопком, похожим на звук лопнувшей ёлочной игрушки. Всё вокруг осталось прекрасным и живым, но ощущение безграничной силы испарилось. Дар был использован.

Обратный путь в Резиденцию был самым тихим и самым грустным. Они шли через оживший лес, но их это почти не радовало. Круассан шёл рядом, послушный и молчаливый, иногда останавливаясь, чтобы потрогать кору дерева с тихим, детским удивлением. Каждый такой жест ножом резал Синнабон по сердцу.

Когда они вышли из леса и увидели освещённые окна усадьбы, в их груди не было ликования. Была лишь усталая надежда и горечь.

Их встретили взволнованные эльфы, но группа прошествовала прямо в Главный зал, к огромной, живой ёлке под стеклянным куполом.

И он был там.

Санта-Клаус. Сидел в своём кресле у камина. Он выглядел усталым, но глаза, эти добрые, лучистые глаза, сияли знакомым теплом. Он улыбнулся, увидев их, и медленно поднялся.

— Мои храбрые, мои верные, — прозвучал его низкий, грудной голос, наполняющий зал уютом.

Торм не выдержал и громко всхлипнул. Элмин облегчённо закрыл глаза. Синнабон чувствовала, как слёзы катятся по её щекам, но это были не только слёзы радости.

Все бросились к нему, засыпая вопросами. Шум, смех, облегчённые возгласы наполнили зал. Праздник, казалось, начался прямо сейчас.

И только один эльф стоял в стороне. Круассан. Он стоял у стены, внимательно и без всякого понимания наблюдая за шумной толпой. Он был здесь чужаком. Призраком в самом сердце вернувшегося праздника.

Санта, обнимая Торма, взгляд поверх голов эльфов встретился с глазами Синнабон. И в его взгляде, полном бесконечной благодарности, она вдруг увидела понимание. Он посмотрел на одинокую фигуру у стены, и его тёплая улыбка на мгновение дрогнула, сменившись глубокой печалью. Он всё понял. Понял, какой ценой.

Радость в зале была громкой, но теперь в ней, в самом её центре, зияла безмолвная дыра — тихий эльф с пустыми глазами, который заплатил за чудо, но не мог им насладиться.

Санта медленно замолк. Его смех стих, и в зале наступила пауза. Все невольно повернулись туда, куда был устремлён его взгляд.
— Сын мой? — позвал Санта, и в его голосе была мягкая, отеческая нежность. — Подойди-ка сюда.

Круассан послушно сделал несколько шагов вперёд. Он остановился перед Сантой и просто смотрел на него. В его серых глазах не было ни тени узнавания.

Санта замер. Он поднял руку и бережно положил свою ладонь на щеку эльфа. Он заглянул в эти пустые глаза, ища в их глубине хоть искру — ту самую искру высокомерия, преданности, живого ума, которую он знал и ценил.

Искры не было.

— О, дитя моё… — прошептал Санта, и его голос вдруг стал очень старым и печальным. — Что же ты наделал?

Он не спрашивал. Он знал. В его мудрых глазах отразилось сразу всё: и цена, и причина, и безмерная благодарность, смешанная с болью.

Он обернулся к остальным.
— Нельзя было иначе, — сказал он, и это прозвучало как приговор и как прощение. — Вы выбрали верно. Но мы не оставим его в этом небытии.

Надежда, острая и болезненная, вспыхнула в груди у Синнабон.

Санта поманил её к себе. Он наклонился, и его седая борода коснулась её уха. Он прошептал что-то очень тихо. Синнабон слушала, её глаза постепенно расширялись от изумления, потом в них зажёгся огонёк понимания, а затем — решимости. Она быстро кивнула.

— Хорошо, — так же тихо сказала она. — Я сделаю. Сейчас.

Санта положил руку на плечо Круассана, словно желая удержать его здесь, в этом мире, хотя бы физически.

Торм и Элмин переглянулись. Они не знали, что было сказано. Но они доверяли. Воздух в зале снова наполнился напряжённым ожиданием, но теперь это была надежда на новое, последнее в этой истории чудо.

Синнабон не раздумывала ни секунды. Она знала, что если дать страху хоть крошечный шанс, он сомнёт её решимость. Поэтому она просто сделала шаг, встала на цыпочки и прикоснулась губами к его губам.

Они были холодными, как лёд. Она чувствовала, как он не отвечает, не отстраняется, просто принимает это как ещё одно непонятное явление в его пустом мире.

Сначала ничего. Только тишина в зале и её собственное бешено колотящееся сердце.

Но потом… Сначала это был едва уловимый тремор. Лёгкая дрожь в его ресницах. Потом тепло. Не физическое, а какое-то иное – начало разливаться от точки их соприкосновения. И в глубине его пустых глаз, будто из самого дна замерзшего озера, поднялась и лопнула на поверхности первая пузырьком-воспоминание. Это было ощущение – её запах, смесь корицы, ванили и чего-то неуловимо-нежного, что он знал, но не мог назвать.

За первым пузырьком рванули другие. Вспышка – её зелёное платье в утреннем свете кухни. Звук – её смех, когда он упал в сугроб. Ощущение – досада и странная нежность, когда она ставила перед ним чашку шоколада. Каждое воспоминание било, как удар колокола, заставляя его веки вздрагивать.

И вот он посмотрел. Не просто уставился, а увидел. Его взгляд, секунду назад рассеянный, вдруг обрёл фокус, глубину, осознанность. Он смотрел прямо в её широко раскрытые, полные страха и надежды глаза, и в его собственном взгляде плескалось целое море: шок, узнавание, потрясение, стыд, нежность и оглушительная ясность.

Он медленно, будто скрипя намертво заржавевшими шарнирами, оторвался от её губ. Его губы дрогнули. Он перевёл взгляд на Санту, который наблюдал за ними, затаив дыхание.

— Сра… сработало? — хрипло, непривычно для собственного слуха, выдавил Круассан.

Элмин, не выдержав, громко выдохнул и вытер глаза. Торм просто зарычал от счастья.
— Сработало, сынок, — прошептал Санта, и его голос дрожал. — Сработало.

И тогда что-то в Круассане щёлкнуло на место. Не только память, но и всё. Его характер, его суть. Он снова посмотрел на Синнабон, и теперь в его глазах не было пустоты. Там было всё, что он никогда не решался сказать.

Он не стал ничего говорить. Вместо этого он просто обнял её. Крепко, по-мужски, зарывшись лицом в её волосы. Он дрожал, но это была дрожь не холода, а возвращения к жизни. Это был обет, данный не словами, а самим фактом этого объятия.

Он вернулся. И теперь он знал — она была его тихим чудом, самой важной находкой во всём этом путешествии. И он намерен был беречь это чудо. Всегда.