Берилл, глава 31

Предыдущие главы: http://proza.ru/avtor/margott&book=12#12
ГЛАВА 31

ДАЛЬНЕВОСТОЧНОЕ УРАВНЕНИЕ ИЛИ МЯГКАЯ СИЛА
НАШЕ ВРЕМЯ. 22:30. КРЕМЛЬ, ПРИЕМНАЯ.

Сергей Викторович Листов ждал вызова десять минут, правда, обычно это занимало не больше двух. В приемной царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов времен Александра III. На столе перед ним лежала папка с дипломатическими нотками, но он ее не открывал. Его пальцы нервно барабанили по начищенной коже портфеля, а в голове, словно навязчивая мелодия, крутилась одна фраза из утренней сводки СВА: «Активность объекта "Сакура" превысила порог терпимости. Рекомендовано рассмотреть варианты долгосрочной санации рынка». «Санации рынка». Какое чудовищно спокойное слово для того, что происходило у границ.

Он вспомнил молодость, «святые» девяностые. Унизительные перелеты в Брюссель и Вашингтон, где с ним говорили снисходительно, как с просителем. Как он тогда верил в «партнерство», в «общие правила»! Как верил, что сила — в праве. Сейчас он знал, что сила — только в силе, а право — у кого сила.

Дверь в кабинет бесшумно открыл помощник в строгом костюме.
— Виктор Викторович вас ждет.
Листов вздохнул, поднялся, расправил пиджак. Он шел не на доклад, а на последний в своей жизни экзамен. И интуитивно понимал — билет будет только один.

Кабинет был погружен в полумрак, освещался лишь настольной лампой и холодным свечением большого экрана с картой Тихоокеанского региона. Президент Дорогин стоял у карты, спиной к двери.

Листов положил папку на край стола, рядом со спутниковым снимком, уже лежавшим там:
— Виктор Викторович, подтверждено. Эсминец ВМС США «Ральф Джонсон» в сопровождении двух японских эсминцев типа «Майя» провели учебные пуски в двенадцати морских милях от острова Танфильева, фактически в наших территориальных водах. Их радары работали в активном режиме целеуказания. Санаэ Такаити выступит в парламенте через час. Наши источники в токийских СМИ гарантируют — речь будет о «незаконной оккупации северных территорий». Это не прощупывание — это вызов на принцип. Прямой и циничный.

Дорогин не обернулся, его голос ровный, без эмоций:
— Вы пришли не с проблемой, Вы пришли с решением, я это чувствую. В вашем голосе — не вопрос, а приговор. Что ж, оглашайте.

«Он всегда видит насквозь», — промелькнуло в голове у Листова. В этом кабинете бесполезно пытаться что-то скрыть, здесь видят даже твои мысли.

— Мой вердикт — асимметричный, но окончательный ответ. На Камчатке — три ракетных комплекса «Орешник» в готовности номер один плюс гиперзвуковые блоки «Циркон-М». Время подлета до Токио — восемь минут. Ни «Иджис», ни их новейшие SM-6 не берут такую цель. Это не угроза, а инженерная гарантия того, что после нашего залпа Япония как высокотехнологичный сателлит США перестанет существовать на поколения. Пора перестать шептать в кулуарах, а сказать это громко, чтобы услышали в каждой столице. Сила — единственный язык, который они понимают без перевода!

Дорогин медленно повернулся. Его лицо было спокойно, но глаза, холодные и ясные, изучали не карту, а самого Листова. Впервые за много лет он видел в этом выдержанном, всегда дипломатичном человеке не просто гнев, а ярость солдата, загнанного в тупик тридцатью годами уступок, которые называли дипломатией.

— Ты предлагаешь лечить мигрень гильотиной. Уничтожить симптом, не взглянув на диагноз, а диагноз — не в Токио, он — в Пекине.

Листов замер. Его мысль, разбежавшаяся по накатанной колее возмездия, наткнулась на неожиданную логическую стену. В голове замигала тревожная лампочка: «Китай? При чем здесь Китай?»

— Представь на секунду, что мы это сделали — уничтожили Японию как военно-политический субъект. Что получит Китай? Огромную, стратегическую вакуумную воронку у своих восточных берегов, ведь того самого вечного исторического врага, сковывавшего его флот и амбиции на протяжении столетий, — не станет. Куда, по-твоему, устремится вся энергия Поднебесной, которой тесно в своих нынешних берегах? На север, в слабозаселенную, напичканную ресурсами Сибирь, которую в их учебниках истории до сих пор вежливо именуют «исторически неосвоенными территориями». Мы сделаем за наших «стратегических партнеров» самую грязную и дорогую работу, а они станут нашими единственными наследниками, не выпустив ни одной ракеты. Наши «Орешники» должны молчать, но их тень должна лежать не на картах в японском Генштабе, а на оперативных картах в Генштабе НОАК. Вот наш настоящий сдерживающий фактор против Китая. Сила, которая не применяется, но висит дамокловым мечом, — в тысячу раз эффективнее силы, которую уже израсходовали.

Листов медленно опустился в кресло, его гневный, прямолинейный план, выстраданный за бессонную ночь, рассыпался в прах, обнажив за собой пропасть еще большей, более сложной угрозы. На его лице отразилась не просто досада, а подавленность, ощущение того, что мир все-таки сложнее, чем кажется, и все простые решения ведут в ад.

— Значит… мы обречены терпеть? Смотреть, как они плюют нам в лицо у самых границ? Это будет воспринято как слабость! Как… как трусость Кремля! Этого не поймут ни народ, ни армия!

Голос Дорогина впервые за вечер приобрел стальной, не терпящий возражений оттенок:
— Кто сказал — терпеть? Мы сделаем больше, чем просто выпустить ракету. Мы перепишем правила игры. Я думаю о полной отмене виз. Рабочие, открытые визы для японцев.

Листов смотрел на него, как на безумца. Его дипломатический аппарат, отлаженный на тонкости протокола и двойных смыслах, отказывался это переваривать. Это было не просто нестандартно — это было кощунственно.

— Ты… хочешь открыть границы? Для них?! Ты хоть представляешь, что творится на Дальнем Востоке?! Там уже живет, по самым скромным оценкам, полмиллиона китайских гастарбайтеров! Контрактников, нелегалов, предпринимателей! Мы создадим на нашей собственной территории полигон для столкновения двух древних, непримиримых врагов! Это будет мини-гражданская война чужих между собой на нашей земле! Управлять этим хаосом, контролировать его — невозможно! Это социальная мина замедленного действия!

В глазах Дорогина зажегся холодный, расчетливый огонек стратега:
— А кто сказал, что этим нужно управлять в привычном ТЕБЕ смысле, Сергей? Пусть выясняют отношения. Да, на нашей земле, по НАШИМ, заранее установленным правилам. Но с одним, железным правилом. Хочешь здесь остаться навсегда? Хочешь не временный контракт, а землю, собственный бизнес, будущее для своих детей? Добро пожаловать, все двери открыты. Но цена билета в это будущее — полный и безоговорочный разрыв с прошлым. Только российское гражданство. Только лояльность нам. Только наша конституция. Мы не будем завоевывать Японию железом и кровью — мы будем отбирать и ассимилировать ее самых лучших: инженеров, ученых, технологов, дисциплинированных рабочих. Мы дадим им то, чего им не хватает дома: чистую землю после Фукусимы, настоящее пространство для жизни, ясное будущее. А Китай будет давиться молчаливой злобой, наблюдая, как его вековой враг по кирпичику растворяется в ткань нашего проекта, и не сможет ничего внятного сказать. Мы не нарушаем международное право. Мы — гуманны. Мы даем шанс, — ведь это не война, а демографическая и экономическая аннексия. Тихая. Изящная. Необратимая. И главное — бесплатная для нас. Они заплатят за все сами: своим трудом, своими мозгами, своим отказом от прежней идентичности.

После этих слов в кабинете повисла тяжелая, почти звонкая тишина. Листов сидел, не двигаясь, в состоянии прострации. Его мозг лихорадочно пытался перестроиться, найти изъян в этой чудовищной, но безупречной с точки зрения холодного расчета логике. И из этой прострации, из глубины отчаяния человека, чья картина мира только что дала трещину, родился главный, выстраданный вопрос:

— Ты хочешь сказать… что и в нашем «подбрюшье», в Прибалтике, эта… эта твоя логика сработает? Что эти карликовые нацистские режимы у самых наших границ — не опасны?! Они же каждый день, каждый час кричат о нашей агрессии, выдворяют наших священников, наших людей, сносят памятники, переписывают историю! Они — гнойник!

Дорогин откинулся в кресле и на его лице появилось не улыбка, а выражение спокойного, почти отеческого превосходства человека, который видит конец очень длинного фильма, пока другие смотрят самые первые, хаотичные кадры.

— Конечно, не опасны, Сереж. Они опасны ровно настолько, насколько комар опасен для слона. Шумный, надоедливый, может занести заразу, но раздавить его — дело одного небрежного движения. И это движение даже не обязательно совершать. Своей истеричной, русофобской политикой они за последние тридцать лет выдавили к нам практически всех русскоязычных, всю мало-мальски сложную промышленность, которую мы там когда-то построили. Они сознательно превратились в экономические пустыри, украшенные флагами НАТО и памятниками эсэсовцам. И они должны отдавать себе отчет в одном простом, как таблица умножения, факте.

Он сделал театральную паузу, давая этому «факту» вес.

— Россия в любой момент может перестать манерничать и церемониться. Мы можем просто… Ну, например, увеличить географическую площадь Балтийского моря. Ну, или… Вот так — не танковыми клиньями, не гибридной войной, а просто перестав покупать у них вообще ВСЕ, перекрыв весь транзит, разорвав все, даже условно-дружеские связи. И тогда их же собственные граждане, уставшие от нищеты, оттока молодежи и этой клоунской антироссийской риторики, начнут задавать своим правителям очень неприятные вопросы. Сейчас там правят бал ослепленные временной безнаказанностью карлики, но пройдет еще пара лет — и самый последний, самый оголтелый нацик в рижском, вильнюсском или таллиннском парламенте оглянется и с леденящим душу ужасом поймет, что ветка, на которой он так уверенно сидел, была срублена еще лет десять назад. И он, вопреки всем законам физики и здравого смысла, все это время просто висел в воздухе — и теперь падает. Вопрос лишь в одном: будет ли Россия тратить силы, чтобы этого самоубийцу поймать? Очень спорный вопрос. Может, и не будет.

Листов попытался ухватиться за эту новую парадигму:
— Это… глобальная стратегия терпения. Ждать, пока они сами…?

Дорогин мягко перебивает:
— Взгляни на историческую надстройку. На самый, казалось бы, неудачный и при этом — самый показательный кейс. Финляндию.

— Финляндию? Но они… они же в НАТО, они…

— Именно они. Прошло сто с лишним лет с тех пор, как Ленин, в порыве революционного идеализма, подарил им «независимость» на блюдечке. Но по факту — что такое была Финляндия все эти сто лет? Губерния. Я повторяю — губерния, которая существовала и процветала исключительно за счет Москвы. НАШИ заказы для «Нокии», НАШ транзит, НАШ газ, НАШ турист, НАША древесина для их целлюлозы. Они вступили в НАТО, злобно надувая щеки, бряцали оружием, кричали через губу, что Россия — враг. Но что случилось, как только Россия исчезла из их экономического горизонта? Их «экономическое чудо» рассыпалось как карточный домик. А теперь представь чисто гипотетически: наш срочник-пограничник где-нибудь под Светогорском, в дремучем лесу, заблудится, перейдет по льду реки и случайно выйдет к их ближайшему «мегаполису»… Что будет? Его будут встречать как освободителя. Его накормят домашней едой. От души напоят. НАБУХАЮТ, скажем так, — Дорогин сделал особый акцент на этом слове, и в его глазах мелькнула искорка, — и отправят в пресловутую финскую сауну. Не из страха, а из глубокого, выстраданного облегчения. А знаешь, почему? Потому что наконец-то наступит порядок, предсказуемость, стабильность — для них и их детей. Мы же не агрессоры, мой друг. Зачем нам повторять ошибку Хрущева? Как говорится: «Сами и с радостью!».

Пауза в кабинете стала густой, как смола. Листов видел теперь всю карту мира целиком, и она была не политической, а метафизической — картой медленных, но неумолимых тектонических плит истории, где эмоции, идеологии и даже армии были лишь рябью на поверхности.

Дорогин встал, подошел к огромной, во всю стену карте Евразии. Его палец медленно, почти с нежностью, провел от Балтики через Черное море, Кавказ, Каспий, к пескам Ближнего Востока и горам Гиндукуша.

— Вспомни Ближний Восток. Восьмидесятые-девяностые. Мы ушли из Афганистана. Наших людей вышвыривали из Казахстана, Узбекистана… Прочих станов… Каждый первый — хан, каждый второй — калиф на час. Они думали, Запад даст им всё. Где они теперь? Пришли на поклон. Не просят — требуют! Наших специалистов, наших систем ПВО. Потому что «цивилизованный мир» принёс им цветные революции, террор и понимание, что их суверенитет — фикция. И эта сила — снова мы.

— Но эти станы… они нам не нужны. Одна головная боль.
— Именно! Не нужны! Им дают ровно столько, чтобы не развалились и не превратились в рассадник террора у наших границ. Чтобы те самые терракты, что расцветают в «цивилизованной Европе», не пришли к нам. Вся наша политика там — санитарный кордон. Не империя — карантин.

Он возвращается к столу, наливает воды. Простое действие кажется ритуалом.

— И так будет со всеми соседями — теми, кто пока не понял. Кто до сих пор верит в сказки про «старшего брата» за океаном. Они не понимают, что старший брат — это Россия. Не по любви — по жесткой, исторической необходимости. Мы — не те, кто их завоюет, а те, кто остановит хаос, когда их купленный суверенитет рассыплется. Мы — их последнее прибежище и их спасение. И они это поймут. Каждый. Просто одним нужно десять лет, а другим — пятьдесят. А нам… нам нужно только терпение и готовность сказать в нужный момент: «Входи. Но правила — только мои». Их главная ошибка, всех этих временщиков… Они свято верят, что история — это прямая, восходящая линия. Что раз Россия когда-то отступила, на время сжалась — значит, она отступила навсегда. Они не видят волны, не понимают законов стаи. И законов тайги.

Он повернулся от карты. Его взгляд теперь был устремлен не в прошлое, а в самую суть, в биологию власти.

— Они сейчас — как шавки, маленькие такие, тощие, со всклокоченной шерстью и желтыми от злости зубами. Ощетинились, рычат, потому что чувствуют за своей спиной большого, сытого хозяина с другой стороны океана. Им кажется, что раз они в стае и хозяин кинул им обглоданную кость, а потом потрепал по загривку, — они могут позволить себе все. Могут лаять на медведя, кидаться под его ноги, кусать за пятки, пачкать его шкуру. Вся их истеричная «храбрость», вся эта картонная русофобия — от одной-единственной иллюзии — от слепой веры, что хозяин не бросит свою мелкую, верную свору, что будет драться за них до последней капли своей, чужой крови.

Он сделал паузу, давая Листову в деталях представить эту картину: лай, суета, истеричный оскал. Затем его голос опустился на полтона, стал тише, но от этого только плотнее, гуще, как запах озона перед ударом молнии.

— Но они не понимают самого простого. Закон тайги, закон силы — он универсален и прост. И когда медведь, наконец, развернется… Не побежит, не испугается этого лая, а медленно, с низким, грудным ворчанием и тяжелым скрежетом когтей по граниту, повернет к стае свою морду… Хозяин отступит— он прагматик и ценит свою шкуру куда больше, чем жизнь любой, даже самой крикливой шавки. Он свистнет, может быть, для вида бросит палку или камень для отвлечения… и спокойно отойдет в сторону. В тень. Оставит их... Один на один... С РОССИЕЙ!

Дорогин сделал шаг вперед, к самому краю стола. Его тень, отброшенная настольной лампой, накрыла на карте всю Восточную Европу.

— И тогда… о, тогда вся их наносная храбрость испарится в один миг, как спирт на морозе. Древний, животный инстинкт самосохранения сожмет их в дрожащий, жалкий комок. И они, эти сегодняшние «герои» и «защитники цивилизации», перестав гавкать… упадут на спинку и подставят горло, живот — самое беззащитное. И начнут пищать — противно, тоненько, жалобно, прерывисто, как мышата. Это  звук абсолютного, животного страха перед неминуемой лапой. И они будут умолять. Не о пощаде — они же не настолько наивны, чтобы на нее рассчитывать. Они будут умолять… взять их. Принять… Хоть на каких-то условиях — хоть девяностым регионом, хоть забытой губернией на задворках империи. Лишь бы не оказаться под этой лапой. Лишь бы снова, как в детстве, почувствовать над собой большую, настоящую, железную силу, которая их защитит и даст им есть и спать спокойно. Даже если эта сила — та самая, на которую они только что, слюнявясь от ярости, лаяли.

Он откинулся назад, в кресло, снова растворившись в полумраке. Воздух в кабинете, казалось, выцвел и стал стерильным от сказанного. Все карты были раскрыты и все объяснено на языке, не требующем перевода — языке страха, силы и покорности.

— Вот тогда и наступит наш момент — для наших правил. «Входи. Но по-моему». Они приползут сами. С этим самым писком. И со… странным облегчением, потому что наконец-то все встанет на свои, естественные места.

Он смотрел на Листова, а тот молчал. В его глазах больше не было растерянности, спора или даже удивления — лишь тихое, почти жуткое прозрение — он увидел не политику, не дипломатию, а природу. И природу эту, суровую и беспощадную, зовут Россия.

В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ. ВЛАДИВОСТОК, СТРОЙПЛОЩАДКА «ВОСТОК-ХАБ»

Инженер Танака Хироши, неделю как приехавший по новой «пилотной визе», стоял у окна вагончика и смотрел, как внизу, в грязи, уже третий час выясняли отношения бригада китайских разнорабочих и такие же, как он, японские монтажники. Спор шел из-за места под бытовку. Крики на ломаном русском и английском, агрессивная жестикуляция. Русский прораб, здоровенный мужик с лицом, не выражающим никаких эмоций, не вмешивался. Он сидел на отвале грунта, курил и что-то помечал в планшете, казалось, он просто фиксировал процесс. Не драку, а процесс. У Хироши, который бежал сюда от депрессии и тупика после Фукусимы, вдруг екнуло сердце. Он понял, что эта сцена — не случайность. Это правило. Новое, жесткое правило игры, в которую он только что вступил. И выбор был прост — либо быть раздавленным в этой чужой драке, либо… стать частью того, кто пишет правила. Он вздохнул, достал русский разговорник, купленный в Токио еще в девяностые годы. Пришла пора учить не только слова, но и новые законы выживания.

ТО ЖЕ ВРЕМЯ. КАБИНЕТ ДОРОГИНА

В кабинете Кремля тишина затягивалась. Листов, все еще переваривающий услышанное, сделал последнюю, почти рефлекторную попытку уцепиться за старые, прописные истины. Это был жест отчаяния.

— Послушай… Но мы же вкладывались. Огромными, невосполнимыми ресурсами! Советский Союз вкладывался! В ту же Африку, которая была на семьдесят процентов под французами и англичанами! В тот же Алжир! Мы строили им заводы, ГЭС, университеты, учили тысячи инженеров и врачей, вооружали целые армии… За что? За идеологические лозунги?! За «пролетарский интернационализм», который все давно забыли?! И где теперь все это?! Мы, что, просто выбросили миллиарды народных денег на ветер истории?! Были благородными простаками?!

Дорогин не просто перебил. Он отсек эту линию мысли одним резким, рубящим жестом руки, словно отрубая сухую ветвь и на его лице появилось не раздражение, а холодная, почти презрительная уверенность главного бухгалтера, которого пытаются уличить в расточительности, а у него на столе лежит баланс с трехзначной прибылью.

— И где теперь Франция в Алжире? Где ее войска, администрация, безраздельное влияние? И с кем теперь твой Алжир заключает многомиллиардные контракты на оружие, с кем учит своих офицеров, у кого покупает ядерные технологии для энергетики? Все, что мы вложили тогда — мы окупили уже сторицей. Сотней дорог, сотней связей, сотней контрактов. Буду с тобой абсолютно честен, как перед аудиторской проверкой: если бы они сегодня, каким-то чудом, вздумали вернуть нам эти «инвестиции» деньгами, по курсу того самого советского рубля, пусть даже официально привязанного к золоту… Этих денег не хватило бы тебе даже на билет в бизнес-класс до Нью-Йорка. Это была не финансовая операция. Это была покупка будущего. Приобретение активов со столетней перспективой.

Он сделал паузу, подчеркивая следующий тезис, и его голос стал тише, но от этого каждое слово звучало как удар молота по наковальне.

— А теперь открой глаза и посмотри на реальные, а не пропагандистские факты. МЫ разрабатываем урановые месторождения в Нигере. МЫ качаем нефть и газ в Мозамбике и Анголе. МЫ ведем разведку алмазов и редкоземов в ЦАР. И все это — на условиях концессий и контрактов, которые приносят прибыль исключительно российским компаниям и российскому бюджету. Мы не просто отбили наши «инвестиции», а с колоссальным геополитическим, экономическим и стратегическим процентом. И, кстати, попутно мы жестко отсекли Францию от ключевых африканских ресурсов, в том числе ядерных. Отрезали «великую европейскую державу» от сырьевой пуповины, которая кормила ее десятилетиями. Плохо ли это? С точки зрения Парижа — катастрофа. С нашей — блестящий стратегический результат.

Листов молчал, его последний эмоциональный аргумент был разбит вдребезги, и на его месте оставалась лишь пустота, которую быстро заполняла новая, безжалостная арифметика. Дорогин встал, снова подошел к глобусу в углу кабинета, слегка крутанул его и остановил пальцем на Западной Европе.

— И ее, эту самую Францию, теперь тоже надо… развить. И куда-то вчпокнуть. Аккуратно. Чтобы не болталась без дела, не строила козни в своих бывших колониях, не пыталась играть в самостоятельную политику. Найти ей новую, скромную, но посильную роль в том мире, который мы выстраиваем. — Он повернулся к Листову, и в его вопросе слышалось не сомнение, а четкое поручение, постановка задачи на следующую пятилетку. — Справишься?

Это уже не дискуссия. Не полемика. Это — приказ. Финал аудиенции.

Листов встал. В его позе, во всем его облике не осталось ни капли сомнения, усталости или растерянности. Была четкость, почти деревянная собранность солдата, принявшего боевую задачу, смысл которой он, возможно, до конца и не понял, но выполнит беспрекословно. Он даже не пытался улыбнуться или кивнуть. Просто констатировал:
— Будет сделано, Виктор Викторович. Я понял логику. Инвестиции должны окупаться. Не сантиментами и не историческими отчетами. Контрактами, ресурсами и стратегическими преимуществами.

Дорогин кивнул:
— Вот и отлично. И да… насчет Японии. Начни не с формальных протоколов в МИДе. Стоит для начала поговорить с нашими… аудиторами. Пусть они посчитают, сколько и каких именно ведущих IT-специалистов, инженеров-ядерщиков, биотехнологов и кораблестроителей можно «мотивированно пригласить» в первую волну, с учетом их личных, финансовых и… репутационных обстоятельств. Пусть ответят через «СОВУ». Точечно.

Листов, понимающе и уже мысленно составляя список первых звонков:
 — Точечно. Понял. — Он взял свой портфель, кивнул и повернулся к выходу. Его мысли уже были не здесь, не в этом кабинете, а носились в лабиринтах цифровых досье СВА, в расчетах рентабельности, в поиске первых «точек входа» в японское научное сообщество. Он уходил не просто министром, а менеджером геополитического фонда, получившим от управляющего директора четкий инвестиционный мандат.

00:15. АВТОМОБИЛЬ ЛИСТОВА НА НАБЕРЕЖНОЙ.

Черный Aurus Senat плавно скользил по пустынной набережной Москвы-реки. За окном проплывали огни Кремля, темная гладь воды, огни нового финансового района, но Листов не смотрел на них, а на отражение своего лица в тонированном стекле. В голове, очищенной от шелухи старых дипломатических догм и эмоциональных реакций, с пугающей, кристальной ясностью выстраивалась новая операционная система реальности.

«Соединенные Штаты — не «хозяин свободного мира». Они — временный управляющий гигантским, но слабеющим трастовым фондом, который теряет контроль над активами. Их сила — в пиаре и долларе, который тает. Наша же — в ресурсах и терпении, которое только крепнет.
Китай — не «стратегический партнер» — он — главный конкурент на аукционе за будущее Евразии, и его нужно сдерживать чужими руками, чужими конфликтами, чужими ресурсами. Нашими новыми, японскими гражданами, например.

Европа, Япония — не противники. Они — активы с падающей, а то и отрицательной доходностью, которые нужно срочно реструктуризировать. Часть — тихо банкротить, доводя до социального взрыва. Часть — выкупать по дешевке, скупая не компании, а умы и лояльность.

Африка, Ближний Восток — не благотворительность и не «братские народы». Это давно, еще в середине прошлого века, приобретенные на распродаже истории активы, которые после долгого периода заморозки наконец-то начали приносить реальные, материальные дивиденды. Уран, нефть, базы, лояльность элит.»

Он думал не о политике, не об идеологии — о балансе. О гигантском, планетарном балансе, где Россия больше не была одним из игроков за столом — она становилась арбитром, основным кредитором и автором правил. И все, что делал, говорил и планировал Дорогин, — это не имперские амбиции умирающей державы, а холодный, тотальный ребрендинг целой цивилизации: из непредсказуемой «империи зла» — в верховного расчетливого управляющего активами Евразии. Страх и сила — лишь начальный капитал, стартовый взнос, главный инструмент, главное оружие — правила. Правила, которые ты пишешь так, чтобы все остальные были вынуждены в них играть, считая это своим выбором или «меньшим злом». Мягкая сила.

Автомобиль мягко остановился у подъезда его дома. Листов не спешил выходить. Он достал свой служебный, максимально защищенный планшет, разблокировал его отпечатка и начал набирать текст. Не письмо, не докладную — служебную записку для своего первого заместителя и ключевых начальников департаментов. Короткую, на три абзаца. Первое предложение этой записки, как он потом узнает, станет негласной доктриной и легендой МИДа на следующие двадцать лет:

«1. Пересмотреть все текущие и планируемые двусторонние отношения и международные инициативы исключительно через призму долгосрочной рентабельности и управляемости активами. Эмоциональная, историческая или идеологическая составляющая к расчетам не относится и учитывается только как потенциальный дисконт к стоимости актива.

2. Приоритет — работа с кадровым и интеллектуальным потенциалом стран, обозначенных в Приложении 1 (Япония, ФРГ, Южная Корея). Задача — разработка точечных программ «мягкой интеграции» через механизмы, предложенные Администрацией.

3. Все решения, требующие силового компонента, согласовывать предварительно с коллегами из СВА для оценки рисков дестабилизации управляемой среды.»

Он отправил записку, отключил планшет, вышел из машины. Ночь была холодной, почти зимней, звездной. Над Москвой, над всей этой необъятной, темной, спавшей землей, висела новая тишина. Не тишина покоя или сна, нет! Тишина окончательного расчета, который только что был произведен в сердцевине власти. Тишина перед тем, как мир, сам того не заметив, начнет медленно и неотвратимо меняться — не от грохота взрывов и не от треска разрываемых договоров, а от бесшумного клика «Нереиды», открывающей очередной цифровой сейф с чужими государственными секретами, и от легкого скрипа пера, подписывающего под диктовку Кремля новый, на сто лет вперед, контракт на условиях, которые теперь будет диктовать только одна страна. Листов вздохнул, потянулся, почувствовав в спине знакомую усталость. Но в этой усталости теперь не было горечи. Была ясность. Он наконец-то понял игру и у него появился шанс в нее выиграть. Он посмотрел на звезды, потом на темные окна своего дома, где ждала его тихая, пресная жизнь, которую он вел сорок лет и впервые за долгое время ему не захотелось туда идти. Ему захотелось работать.

***

На следующий день состоялось закрытое совещание для всех, кто в теме. Господин Внедряев продолжал свою линию по развалу России. Ему и царь не царь. Да и со страной ему тоже, скорее всего, не повезло...