Агогэ по Советски

Агогэ по-советски
Рассказ о коммунистическом детстве, запрещённый к прочтению для яжматерей (18+)
Осатанелая февральская вьюга бьётся в окна пятого этажа. Здесь в ночи и на высоте, она свирепствует с удвоенной силой.
Жертвуя собой и потеряв прозрачность под белым налётом, её останавливает первый слой стекла. Когда-то пушистая, но сейчас стиснутая и задохнувшаяся в узких щелях вата, стопорит ледяные завихрения. После вторая оконная рама, обклеенная накрахмаленным кружевом из резаных газет, запирает остатки вьюги в стеклянном капкане.
Ниже под подоконником, клыкастые чугунные батареи, отгрызают холодный поток от окна и заполняют жаром пространство комнаты.
 Печь батарей согревает мальчика восьми лет. В темноте он стоит в одних семейных трусах лицом в угол. Мальчик стоит уже час по стойке смирно и боится шевельнуться. Ему и страшно, и стыдно. Страшно, если вдруг в комнату войдёт ночная дежурная и заметит руки не по швам. Стыдно, потому что за спиной хихикают уложенные по кроваткам девочки из его класса. Комната не комната, это спальня для четырнадцати девочек.
Что случилось?
Мальчика наказали стоять два часа после отбоя лицом в угол, в одних трусах в спальне для девочек.
Понимание, что стоять ещё целый час, невыносимо. Пальцы ног взопрели в войлоке тапок, колени ломит, а поясница перенапряжена и давно не чувствуется. Перед носом мрачная труба с рассохшейся треснутой краской, да жёлтые разводы от протечек под потолком.
Моральные же страдания перебивают и скуку, и боль физическую. Мальчику стыдно своего нелепого вида, предательский свет уличного фонаря выцепляет из темноты угловатые лопатки и тонкие коленки. Девочки разглядывают его исподнее, его неуклюжие широкие синие трусы в белый горох. Мальчик знает, что завтра в классе, кто-то из них громко заверещит: «а у него семейники синие в горошек, ха-ха-ха». Как же будет стыдно перед пацанами. Да у нас, у всех такие трусы, только цвет разный. Но твои труселя видели девочки, а это чёрная метка до тех пор, пока кого-то другого не поставят ночью в угол.
За что так наказали мальчика?
А я уже и не помню.
Ещё раз!
Став взрослым, ты хорошо помнишь физические, и особенно психологические муки, но ты не помнишь, что сделал не так. Наказания не помогают исправить поведение, а просто травмируют психику ребёнка. Я абсолютный профан в детской педагогике и не знаю, как там правильно по книжкам. Но я долго и исправно был ребёнком, отчего и имею право рассуждать на эту тему.
Вообще, как в голову мог прийти такой сюжет, такое сборище бредовых идей в одном наказании?
Почему нужно обездвиживать пацана, да ещё и носом в угол?
Типа постой и подумай о своём поведении. Но думать мальчик будет про то, как ему плохо, о том, кого теперь нужно бояться, как его обманывать и как ему напакостить.
Почему наказание в ночи, когда ребёнок должен спать?
Типа ты не выспишься, завтра будешь злее, отчего будешь вести себя лучше.
Такая задумка?
Почему в спальне у девочек?
То есть, тебе будет стыдно вообще перед всеми, и затравленная психика сделает тебя тише воды, ниже травы.
Так, да?
При чём тут сами девочки?
Зачем им такой дискомфорт, вместо настроя на сон и приятные детские сновидения, разглядывать идиотские мятые труселя в горох.
Воспитательный паноптикум.
 Все описываемые эпизоды происходили в 1983-85 годах в Московской школе-интернате, номер который не укажу. Некоторые участники тех событий, в наше время отправились бы за решётку, но пишу я не в целях обвинения.
Как ни странно, у меня нет ни к кому претензий, и те годы были самыми лучистыми в моей жизни. Возможно потому, что детство имеет счастливое свойство перемалывать любые невзгоды.
Ни в коем случае, это не рассказ-жалоба. Ни учителя, ни ученики не вольны выбирать себе эпохи с их сложившимися укладами в детском образовании.
Наши воспитатели не могли с нами по-другому, они были взращены в той системе и считали правильным такое обращение с детьми. Уверен, что в их детстве, с ними поступали ещё жёстче и в их понимании, они были с нами довольно-таки мягки. Я их не оправдываю, но я их понимаю.
 Кроме того, в долгу мы не оставались, с нами было по-настоящему трудно. Мы не хуже гидроперита выжигали сединой виски нашим преподам и воспиталкам. У них и без наших фортелей была очень сложная жизнь, в которой с зарплатой на грани выживания они работали с зари до отбоя, с классами почти по тридцать детей.

Зачем рассказ? Конечно, ради собственной ностальгии, но ещё я очень хочу поделиться той атмосферой и той системой обращения с детьми, которая никогда не должна повториться.
Итак, в Древней Спарте была особая система воспитания мальчиков – Агогэ. Она была направлена на поддержание военный мощи государства и эффективно выковывала из детей кровожадных воинов для гранитной Спартанской шеренги.
 Советская система Агогэ превзошла Спартанскую в части психологической штамповки крепкастых строителей коммунизма из тщедушных детей. Наша система закаливала одинаковость, чтобы потом в единообразных свитерах и трениках маршировать в ногу. В нас вдалбливался рефлекс делить всех на ярых патриотов и безусловных врагов, чтобы затем мочить других и сомневающихся своих. Нас натаскивали на нищету мышления, чтобы повзрослев, спокойно переносить бессмысленное существование и не рыпаться. Нас экзекутировали ментально, чтобы выработать стойкость к напрасностям советских профессий.
Всё это, конечно, делали не наши педагоги, некоторых из которых мы искренне любили, например, Галину Александровну. Это делала система, в которой одним из тысяч колёсиков крутилась наша школа, удерживая на своей орбите всех, кто там работал и учился.
Впрочем, довольно лозунгов и дальше этюды советской системы Агогэ.
Школа-интернат ничего общего не имеет с детским домом, и не надо осудительно смотреть на тех, кто говорит, что его ребёнок учится в интернате. Это обычная школа, в которую ты приходишь в понедельник утром и возвращаешься домой в субботу после обеда. Такой вот пионерский лагерь с обучением.
У нас у всех родители были не в состоянии забирать тебя каждый день домой. У кого-то была только мама, работающая в строгом графике до позднего вечера, либо только папа, уходящий в ночные смены. У некоторых была единственная старенькая бабушка или из близких один лишь дядя. Не помню, кстати, чтобы мы плакались по родителям на неделе. Нам просто было некогда, мы всегда были чем-то заняты.
 В классах по 13-14 мальчиков и столько же девочек. Раздельно мы только спали, всё остальное вместе. Распорядок у нас был почти Суворовский. Подъём по команде, марш на завтрак, после сразу в учебный корпус на уроки по расписанию. Дальше гуськом на обед, после свободное время на пару часов, где вся территория в твоём распоряжении. Затем самое ненавистное – домашнее задание в общем классе. Ты должен был показать домашку воспитательнице и если сделал споро, то мог идти играть. Но троечники конечно сидели до упора, до ужина.
После вечерний приём пищи, а затем если не повезло, то пионерские марширования в холле спального корпуса. Если фортануло, то групповой просмотр «Спокойной ночи малыши» и программы «Время». Отбой в десять, воспитательница укладывала нас и оставляла до утра. На смену ей заступала ночная дежурная. Прелесть была в том, что в пятиэтажном корпусе спать ложилось больше трёхсот детей, в разных палатах и на разных этажах. А дежурная одна, смекаете?)
Так что отбой был временем наших чудес, и вот одна из ночных забав.
Этюд первый – космолёт.
В огромной спальне на пятнадцать коек по центру стоял двухстворчатый шкаф из фанеры. Он был всегда пустой, свои пожитки мы хранили в прикроватных тумбочках.
Пока Американские астронавты тренировались в люксовых условиях, мы сконструировали из простого шкафа эпический космолёт и стали тренировать в нём межгалактических джедаев.
Тренировка была экстремальной и проводилась без страховки, ведь в космосе придётся выдерживать нечеловеческие перегрузки.
Процедура была разработана до мелочей. Космический джедай помешался внутрь шкафа-космолёта, а люки задраивались. Джедай растопыривался кремлёвской звездой, он упирался руками и ногами в боковины летательной капсулы. Несколько помощников плавно наклоняли шкаф на себя, створками вперёд. Два специально обученных техника придерживали створки шкафа от раскрытия. Держали они их буквально пальцем, так чтобы те, не смогли распахнуться от собственной тяжести.
Конструкция укладывалась на пол и делалась двух секундная пауза. Джедай внутри оказывался зависшим вниз лицом, буквально в десятке сантиметров от пола. Держался от только за счёт распирающей в стороны мускульной силы рук и ног. Затем космолёт плавно возвращался в вертикальное положение.
Задача джедая была преодолеть гравитацию и удержаться в зависшем положении весь полёт, не упасть и не выбить собой створки бомболюка.
Первые запуски проходили скверно, и отобранные смельчаки с грохотом вываливались уже на пути к полу. Но мы были упорны и вот пройдя десятки болезненных падений и почти разбив фанерные створки бомболюка острыми коленками, некоторые уже выдерживали путь к полу.
Воодушевлённые, мы утроили тренировочный натиск и вот он – наш Гагарин! Первый из отряда — человек, совершивший пилотируемый полёт к полу и обратно.
Когда мы затаив дыхание, вернули космолёт в вертикаль, бомболюк впервые распахнулся не от падения. Оттуда в ночном сиянии, сомкнув лопатки и выпятив хлипкую грудь, вышел сертифицированный джедай. Теперь он уже был допущен к боевым вылетам.
После мы, конечно же, продолжили тренировочные полёты, так как задачу по утиранию носа холеным Американским астронавтам, никто не отменял.
Вскоре произошёл первый космический инцидент. В одну из тренировочных ночей полёт проходил в штатном режиме, джедай мастеровито зазвездился в космолёте, мы дали ему наставления, задраили бомболюки и приступили в плавному взлёту к полу. Всё хорошо. Есть контролируемый спуск, есть контакт с полом, джедай стабилен, двух секундная пауза, приступаем к подъёму, и вдруг!

Грянул свет, а затем немыслимый ор. Это была она, та, с которой писали портрет Чужого для саги о космическом монстре. Торпеда – так звали ночного терзателя. Легенда гласила, что прозвище ночная дежурная получила за острый чёрный пучок на голове.
Мы вёрткими тараканами рванули по щелям и мигом забились под одеяла с головой.
Но беда в том, что у Торпеды, как у каждого советского человека, дома водились тараканы. Она владела пролетарским навыком, зажигая ночью свет на кухне, сперва хлёсткими шлепками замочить пару гадов и только потом пить воду.
Так что врубив свет, Торпеда агрессивно набросилась на тринадцать разбегающихся по койкам тараканов в разноцветных трусах. Она как казак на скаку, секла по обе стороны, успев садануть нескольких из нас. Вместо шашки Торпеда носила сорока сантиметровый кусок чёрной телевизионной антенны, которая с мизинец толщиной и плохо гнётся. Получив по ляжке антенной, оставался красный рубец на пару недель.
Мы всегда прятали боевые шрамы и не жаловались, таков был негласный устав будущего Спартанца. Если же родоки замечали отметину, то мы отвечали: «да на физре с коня упал». Так что вопрос: куда смотрел родители, задавать не стоит.
В итоге, перебив нескольких паразитов и саданув от ярости кого-то поверх одеяла, Торпеда очухалась и заметила приземлённый космолёт, замаскированный под шкаф. Повторный ор и приказ вернуть шкаф на место. Тараканы сперва показали усы в прощелены из одеял, следующий ор заставил обречённо выползать словно бы из-под плинтусов. Столпившись вокруг космолёта, мы приняли секретное для разума Торпеды боевое построение. 
А что же джедай?
Представьте себе, что он испытывал! Закрылись створки кабины, полная темнота, упор в боковины летательной капсулы и ощущение свободного парения. Затем привычный мягкий толчок о пол, всё хорошо, сейчас взлёт.
Но вдруг там, в забортном пространстве молния, истошные крики, топот ног и звуки падающих по кроватям тел. Что происходит? Кто там? Это же Торпеда, о ужас! Что же мне делать?
Держаться из последних сил, держаться. Не выдавать себя, остаться не замеченным. Силы на исходе. Но нет, держаться ещё, не подводить парней, не выдать нашу секретную систему спец подготовки.
Страх и неизвестность владели джедаем, он завис в кромешной невесомой тьме, лишённый контакта с внешним миром. Всё, что у него было – это семейные горошистые трусы и воля держатся, столько, сколько потребуется.
Представьте, насколько высокий уровень был достигнут в физической, а особенно в психологической подготовке. Он не дрогнул ни мускулами, ни духом! И как же тогда мы превосходили упакованных Американских астронавтов.
В это время за бортом мы понимали, что секунды решают все. Преодолевая страх и косясь на чёрный кусок антенны в руках Торпеды, мы приступили к подъёму.
Как только борт космолёта чуть приподнялся от пола, техники незаметно подсунули пальцы под створки бомболюка, не дав им раскрыться. Потаённую начинку удалось скрыть. Джедай был уже на исходе, сжав зубы, он втискивался жилистыми руками в боковины. Его трясло от перенапряжения и ладони уже предательски соскальзывали вниз. Закусив губу до крови, он старался прятать учащённое дыхания внутрь себя. Джедай уже был нашим героем, но всё ещё оставался метр пути.
Тут Торпеда зачуяла подвох, оттого что мы слишком бережно поднимали шкаф. Что-то шипя на своём, она вплотную подошла сзади к кому-то из пацанов. Тот дрогнул и дал осечку в подъёме, этого микротолчка было достаточно, чтобы вымотанный джедай соскользнул и с грохотом вывалился из бомболюка. Оглушённые Торпедным рёвом, мы рванули под плинтуса, так что выпавшего джедая сверху накрыло ещё и космолётом. Одна из створок бомболюка раскололась пополам и оцарапала джедайскую спину.
Занавес.
Так была закрыта наша лунная космическая программа. Обидно, ведь такой потенциал, догнать и перегнать, был накоплен.
Этюд второй – в проблесках торта.

Десятки лет спустя, мне удалось побывать в Танзании в заповеднике Нгоронгоро. Нас повезли смотреть львиную охоту, где нам несказанно повезло. Старая дикая львица, привыкшая к туристам, медленно прошла буквально в трёх метрах от нашего джипа. Я, высунувшись из люка на крыше, на секунду зацепился с ней глазами. Если бы вы знали, как отличается этот взгляд от взглядов её сородичей в зоопарке – это глаза двух разных видов животных. В клетках, львы уже не хищники и безразлично смотрят сквозь тебя. Во взгляде же дикой львицы сквозил острый, непроходящий голод, она оценила меня как кусок мяса, которым можно в секунды набить брюхо.
Так вот, наши глаза отличались от глаз домашних детей, точно так же как разнятся взгляды диких животных и их сородичей на людском попечении.
Мы всегда хотели есть, мы голодными шакалами постоянно рыскали в поисках вкусненького. При этом кормили нас в интернате ну очень хорошо, прямо «на убой». Завтрак, обед, ужин, да ещё и полдник. Наваристые супы с мясом, каши, котлеты и сосиски каждый день, Москва как никак. Порции сытные и большие, всегда можно было сходить на раздачу за хлебом, давали сколько угодно, хоть пять-шесть кусков попроси. Жаловаться - грех.
Но в то время как домашний ребёнок мог в любое время подойти к холодильнику и попросить у родителей что-то эдакое, мы ели по строгому расписанию и без сладких изысков.
 Странным образом, мы существовали в сытом и голодном состоянии одновременно. Мы были по здоровому тощими, как бегуны-марафонцы. Кормили до отвала, но мы всё равно, всегда хотели есть. Так что основная задача, которую мы решали – это чем бы вкусненьким поживиться.
Конечно, родители собирали каждому гостинцы: пряники, сухари, конфеты – советская классика. Но всё это уминалось в первые два дня, и конец недели доживался в страданиях по сладкому.
К слову сказать, был у нас Славик, нормальный такой пацан, но ему не повезло с мамой. Она всегда снаряжала его какими-то невероятными запасами еды и наказывала есть строго одному. Так что был в нашем детском колхозе свой кулак. Еду у него никто не канючил и никто его не раскулачивал, но все знали над кем, в случае чего можно поиздеваться. Славику в интернате было сытно ночью под одеялом, но тяжело днём на игровой площадке.
Помимо гостинцев, кому-то родители давали немного денег. Мне фартило, и мама могла себе позволить выдавать копеек по пятьдесят на неделю. Это солидно, потому что самый дешёвый молочный пломбир стоил всего десять копеек. Эклер – роскошь небывалой вкусноты, стоил двадцать две копейки. Тактика была простой, до середины недели как-то держаться на домашних гостинцах, а после убегать за территорию и покупать то, на что хватало денег.
Территория интерната была очень большой и самое примечательное, что в некоторых местах отсутствовали целые секции забора. Сквозь территорию интерната постоянно ходили прохожие, чтобы срезать, тогда это было в порядке вещей. В общем, при таком дуршлачном периметре свалить в магазин было запросто.

Был у нас, конечно, и свой царь Леонид. Он возглавлял все самые рисковые операции и вылазки за линию фронта в том числе. Колян был абсолютным авторитетом, не только из-за роста на голову выше всех и даже не потому, что был второгодником. Главное – Колян был самым решительным среди нас и легко отмачивал то, на что нам не хватало духу. Однажды к примеру он вывел из себя молоденькую учительницу, и та выгнала его с урока. Но минут через десять мы увидели Коляна в окне, он размахивал руками и что-то кричал, мешая вести урок. Учительница, схватившись за голову, выскочила из класса. Дело в том, что сидели мы на пятом этаже, а Колян забрался к нам по дереву. Он, как Тарзан раскачивался на смертельно опасной высоте, придуривался и веселился. Никто из нас даже близко не был способен на подобную дерзость.
Короче говоря, в один из тёплых дней мы впятером или в четверым, не помню уже, под предводительством Коляна, голодными шакалами, возвращались с неудачной охоты. Рысили мы мимо заброшенной стройки, вплотную прилегающей к нашей территории. Но вдруг как по команде зацепенели. Мы смотрели в одну точку в уверенности, что это мираж и такого не может быть. На огромном бетонном блоке стоял шикарный, яркий торт. Не коробка, а сам торт на картонном поддоне. Картинка – бери да ешь.
Для нас тогда обнаружить целиковый торт, всё равно что сейчас найти сумку, набитую биткоинами. Мы не шевелились и не понимали, что делать, из-за того, что, во-первых, торт в СССР – это редкость и в доме он появлялся по особым случаям. Во-вторых, что торт делает на стройке? Ну и в-третьих, почему его ещё никто не оприходовал?
Стая голодных шакалов, истекая слюной, обступила торт и принялась его обнюхивать. Вдруг отравлен или испорчен, и не идут ли к нему проводки – не бомба ли это? А может это какая-то западня, где капкан?
Облизываясь и нервно переминаясь, шакалы смотрели на вожака стаи. Очень хочется полакомиться, но страшно, и пусть решение примет главарь. Колян подсунул ладонь под картонку и поднял торт, мы смотрели на него в нетерпении и заскулили. Затем он совершил необъяснимый поступок, видимо, такое непредсказуемое и должен учинять истинный лидер. Колян медленным коромысло-образным движением поднял торт вверх и когда луч солнца скользнул по глазированной поверхности, то выкрикивая что-то типа: «Спарта!», он метнул сокровище прямо лицом в землю.
У меня вся жизнь прокрутилась перед глазами, я видел всё как в замедленной съёмке. Именно так алкоголик в трясучем похмелье, смотрит на шкалик водки, летящий на кафельный пол. Розовые кремовые башенки и витиеватые сахарные кружева изысканного торта, неслись прямиком в строительную грязь. Кошмар перекосил наши лица.
Но мы были резки и проворны, наши ладони в момент растопырились ради спасения торта. Он шмякнулся к нам в руки буквально в сантиметрах от пыльной земли. Ударной кремовой волной обдало лица, волосы, одежду и даже ботинки.
Уберечь, естественно, получилось не всё, но у каждого в ладонях оказалось по изрядному куску добычи и начался пир.
Если вы смотрели передачу: «В мире животных» и видели там, как голодная стая шакалов дербанит добычу, то трудностей представить, что происходило, у вас не возникнет.
Мы прямо с рук, жадно ели ошмётки пропитанных кремом коржей, и вы не представляете, как это было вкусно. Первичный гнев на вожака сменился заливным смехом. Мы одновременно чавкали тортом и ржали как не в себя. Колян отжёг и превратил обнаружение сокровища в событие эпических масштабов. Вот таким и должен быть истинный вожак стаи.
 Насытившись, мы пришли в себя, возможная отравленность торта, нас больше не волновала, теперь мы решали другую проблему. Как скрыть убийство незаконной добычи, ведь мы были полностью перемазанные тортом. Надо было срочно проникнуть в туалет, отмыться и ходить морда кирпичом.
Сытые и встревоженные, мы полезли в секретную дырку в заборе, про которую, по нашей версии, никто не знал. Но как только мы вылезли из неё как из норы, то тут же оказались перед нашей воспитательницей.
Стая шакалов, с головы до ног заляпанная тортом, застыла перед Надеждой, не помню как её по отчеству. Нас выдавал не только десертный раскрас, но и довольные, маслянистые глаза, обожравшихся до отвала хищников.
Пришлось признаваться, что мы только что съели торт.
Где вы его взяли, украли?
Нет, что вы, нашли.
Где?
На стройке.
В смысле, как это на стройке?
Ну мы шли, а он стоял открытый прямо на бетонном блоке.
Откуда он там взялся?
Не знаем, он там просто стоял, никого рядом не было, ну мы и съели.
А почему вы все перемазанные?
Ну это, того, торт у нас в грязь упал и пришлось его с земли кушать. Но вы не волнуйтесь, саму землю-то мы не ели.
Надежда Батьковна, побледнела и осела. Она часто повышала на нас голос, но тут не могла. Ей по-настоящему стало плохо.
Нас в приторных уликах повели к завучу на разнос. Затем заставили выпить противного активированного угля, и решался вопрос о вызове скорой и промывании желудков.
Тайна явления торта, спустя десятилетия так и остаётся не разгаданной. При этом нас пронесло, и никто не отравился. Следующий же месяц, мы были наказаны гулять по периметру, строго на глазах у воспитательницы.
Это было тяжко, но я ни о чём не жалею, ведь никакой деликатес взрослой жизни, не может сравниться с тем самым тортом со стройки.
 
Этюд третий – место рождения советского остромыслия
Умело добывая хлеб насущный, мы уделяли достаточно внимания ораторскому мастерству, отчего и достигли гармонии в развитии. Благоязычие, колкость и изворотливость мысли мы оттачивали в тех же местах, что и древние Римляне. Ещё до нашей эры, на Апеннинском полуострове общественные клозеты использовались не только по прямому назначению. Там проводились важные встречи, заключались сделки и проходили философские беседы.
Как и у многих античных мыслителей, место формирования сознания и становления нас как личностей, проходило рядом с толчками.
Поколения после нас деградируют, и дети девяностых будут собираться в подъездах. А нынешнее племя вообще скатилось в отупляющее средневековье. Они кучкуются в уютных кофейнях. Там цедят тёплый капучино на каком-то так экзотическом молочке и капризничают, что сердечко на пенке им нарисовали неровно.
Чёрт, ну какие гениальные мысли могут их там посетить? Какие такие прорывные идеи?
То ли дело наше место силы, как у Римлян – общий туалет. Мы, словно патриции, обёрнутые одной лишь набедренной повязкой, вели глубокие беседы и рождали великие идеи, рядом с белой фаянсовой линейкой.
 Дискутируя над событиями текущих дней и давая им разносторонние оценки, мы прослаивали интеллектуальную нагрузку, физической. Только в туалете был дверной косяк, на котором можно было подтягиваться. Упражняя мышцы меж бесед, мы пришли к идее о более гармоничном мускульном развитии. Уроки физры с её девчачьими играми и мячиками нам не подходили, нужен был железный инвентарь в постоянном доступе. Так родился грандиозный план.
По счастливому случаю фасад ближнего дома красили, для чего подвесили к нему строительную люльку. С неё на стальных тросах свисали 20 килограммовые грузовые блины. Смекаете?)
Устроив наблюдательный пост, через неделю мы дождались, когда люльку с прицепленными грузами спустят на землю и оставят так до утра.
Долго ковыряясь и разодрав пальцы в кровь, мы как-то отцепили чугунный блин от троса. Шайка бандитствующих философов, по двое и по очереди волочила тяжеленный снаряд в интернат. Там перед нами встала сверхзадача – как незаметно протащить блин в половину собственного веса, сквозь столовую на третий этаж.
Вызвался крепкий Санек, мы затолкали блин ему под куртку и он со вздутыми от напряжения венами на лбу попёр. Проходя мимо столовой, где ужинало несколько классов с воспитательницами, Санек с бордовым лицом изображал лёгкость и неспешность походки. Ну а мы гурьбой прикрывали его как телохранители президента.
Санек донёс, и наша спальня превратилась в настоящую мускулатурную кузню. Там после какао с булкой на полдник, закипела серьёзная, мужская работа. Не чета нынешним розово-штанным фитьнесам, после смузи и капучинок. Вот что там накачать можно?
Организация подпольной тренажёрки, это не всё то интересное, что озарило наши умы в комнате задумчивости.
В одну из ночей мы обсуждали неслыханное наказание. Двоих из нас лишили ужина, помню, что такое случилось единожды. Был конец недели, а значит, родительские пайки были подъедены, голяк. Славик, и тот уже распотрошил все запасы. Лишённые еды урчали животами, остальные возмущением. В итоге в нашем клозетном сенате случилось восстание небывалой дерзости.
Борзыми тараканами, вжимаясь в плинтуса, мы прокрались в столовую. Шевеля усами, были обследованы двери в кухню. Всё закрыто изнутри. Но вот в двери раздачи хлеба было откидное окошко на уровне головы, через него выдавали тарелки с хлебом. Его то и забыли закрыть. Тараканы, подпихивая друг друга снизу, сквозь узкую бойницу по цепочке проникли внутрь. Острый нюх тут же вскрыл сокровище. На широченной плите стоял поднос с оставшейся после ужина запеканкой. Почти квадратный метр творожного румянца. Ещё мы обнаружили жбан, а в нём несколько литров чая. Холодный, но с сахаром.
И грянул пир!
Мы выдирали из подноса крупные ломти рассыпчатой запеканки и запивали чаем. Лишённые ужина трескали с голодухи, остальные уплетали назло. Знай наших.
Мы обожрались так, что пару дней потом не могли нормально дышать, но прикончить противень целиком так и не удалось.
Наутро нас раскрыли тут же. Понимаете, когда ребёнок упитанный, то глядя на его талию, неясно ел он или нет. Но по нам всё было видно сразу, так что нас рассекретили и как-то за это наказали. Да нам было почти всё равно, ведь мы освоили важный Спартанский навык – избегая наказаний, создавать прорывные идеи. Вот, например, такую.

 Одна из наших ночных туалетных дискуссий, была варварски прервана влетевшей Торпедой. Она загородила выход и выхватила антенну из ножен. Мы впятером или вшестером попались в западню и должны были, оглушённые рёвом выбегать по одному мимо Торпеды. Она же наотмашь хлестала каждого по жопе. Первый - на получи, второй - на получи, я был четвёртым в очереди на сечь. Сердце прыгнуло в пятки, я сжался к комок и приготовился вытерпеть удар. Замах на третьего из нас. Прицел, удар. Но твёрдо, на опережение подставленная рука попадает Торпеде прямо в кисть. Разящая антенна вылетает из руки. Секундная заминка и мы прорываемся к двери, но толкаясь, застреваем в дверном проёме как пробка в бутылке.
Беспомощно барахтаясь на месте, замечаю боковым зрением, что Торпеда уже подобрала секатор и замахивается вновь. Вопль будущего Спартанца выбивает пробку из дверного проема, вырываемся на свободу, несёмся в спальню через холл.
Мне бежать меньше всех, моя кровать одиноко стоит в углу холла. В наказание, меня выставили спать в коридоре на целый месяц. Я опять же не помню, что натворил, но должно быть что то существенное. В моей памяти не было наказания суровее. Это вам не два часа у девочек постоять, это месяц лежать ночами в койке в пустом холле, когда все пацаны дружно храпят за стенкой.
Ну ладно, вернёмся в ситуацию. Кто выбил секатор из рук Торпеды, я не помню, но он естественно стал героем. Мы в деталях стали восстанавливать элементы смертельного движения рукой. Клык дракона, как-то так он был назван.
Собравшись на экстренное туалетное заседание, мы разработали тайную систему Карате и постановили усердно упражняться.
За несколько недель упорных тренировок, Клык дракона был доведён до совершенства. Теперь антенна в руках Торпеды нам была не страшна, только её крик. Получается, не ворвись она той ночью и не отбей герой её антенну, так и не было бы у нас фирменной каратеки и Клыка дракона.
Так что источником нашего остромыслия были наказания, наказания коллективно пере проживаемые в общем туалете.
Этюд четвёртый – как закалялась сталь
Признаться честно, но официальная система подготовки будущих коммунистических Спартанцев, была недоработана в смысле закаливания. Так что этот элемент подготовки, пришлось взять на себя. По счастью, в минутах трусцой за территорией, располагались «воронцы», то есть Воронцовские пруды.
Зимой мы видели как пузатые дядьки, красными раками с воплями ныряли в прорубь. Нам хотелось также, но было сыкатно. На совете, опять же в туалете, мы приняли решение готовиться к моржеванию постепенно, для чего и разработали скрупулёзную систему закалки. Ударили по рукам и стали ждать, пока с пруда сойдёт лёд.
Как сейчас помню, посвящение в моржи было запланировано на первое апреля. Сбежав с общей прогулки, конечно же, под предводительством Коляна, мы собрались у деревянного мостка, откуда было удобнее всего заныривать.
Мы мялись в нерешительности. На улице градусов десять плотные свитера снимать не хотелось, а по центру пруда ещё плавала гигантская льдина.
Так, ну что, кто первый?
Давай ты. Не, а чё я-то сразу, ты сам давай.
А может, давайте завтра? Холодно, капец.
Нет, ну мы же договорились на сегодня.
Минут двадцать велись переговоры с самими собой и победил командный дух. Он заставил первого из нас скинуть одежду. Поодиночке никто бы на это не решился, вот с тех пор я и осознал всю силу командного натиска.
В общем, раздевшись и трясясь от холода, мы столпились у края мостка. Надо было прыгать в тёмно-серую ледяную бездну. Кто-то кого столкнул, а затем чтобы не получить люлей, мигом бросился вслед. Вынырнув, мы орали как резаные и сандалили руками по воде. Несколько прохожих остановились у берега и стали наблюдать за идиотами. Заметив зрителей и почуяв звёздный статус, мы как белки в колесе принялись выскакивать на мосток и с воплями бросаться обратно в воду. Скрывая синие губы и мурашки с пятак, мы делали вид, что нам абсолютно не холодно. Нарезвившись назло себе до нас вдруг дошло, что искупаться – это половина дела. Нужно срочно вернуться и не раскрыть нашу закалятельную систему. Надо ещё вытереться, а полотенец нет и одеться, а трусы-то мокрые.
Обтеревшись, кто чем мог, отжав трусы и натянув одёжку на синюшные тела, мы поскакали обратно. Мокрые труселя под брюками не давали согреться, но такова была цена стать неуязвимым для холода Спартанцем.
На следующий день никто из нас не заболел, и пришлось в расстройстве плестись на уроки. Зато мы поняли, что находимся на верном пути. Назначенное через пару дней моржевание сорвалось, из-за того, что не удалось свинтить с прогулки. Но отступать было не в наших правилах, и закалка перенеслась на после отбоя.
Пьяный сторож закрывал дверь на ключ изнутри и засыпал, на окнах первого этажа решётки, выхода нет. Да ну кого это останавливало. На третьем этаже нашей спальни в холле зачем-то был балкон, а близко к нему росло толстоствольное дерево. Смекаете?)
Процедура была такой: сперва мы мастерили спящие манекены на своих кроватях, вход шли сумки и скрученные вещи. Дальше мы червяками проползали на балкон, аккурат в паре метров от которого было две крупных ветки. На нижнюю можно встать ногами, а за верхнюю зацепиться руками. Но! Дотянуться до веток мы не могли, так что единственный вариант – прыгать. Мы по одному перелезали через бортик балкона, изготавливались и сигали на ветку. Высота метров в семь никого не смущала. За множество побегов никому так и не удалось свалиться вниз. Чувствуете, какой уровень психогимнастической подготовки был нами достигнут. После прыжка слезть с дерева на землю для нас было как сложить один плюс один.
В ту ночь мы исполнили обязательную моржевательную программу и решили прогуляться к разрушенной церкви. Когда мы лазали по ней днём, то непременно спускались в подвал, протиснуться под землю можно было через дыру в кладке пола. В общем жуткая конструкция, и наведаться туда в темноте было заманчивым делом.
В кромешной безлунной ночи, мы шли по длинной аллее, фонарей в парке не было. По краям в линию росли большие старые деревья, они смыкались над нами чёрными клешнями. Мы ничего не видели, но знали, что в конце аллеи та самая разрушенная церковь.
И вдруг нас пригвоздило к земле!
Впереди замелькали какие-то блёстки, они налипли на правый остов церковной стены. Стена зафосфорилась как в фильмах ужасов, а ведь мы недавно смотрели Вия.
Мы схватились за руки, чего не делали никогда. В следующий миг блески засверкали ярче и вот уже видны торчащие огрызки кирпичей, но почему-то только с правой стороны, левый остов скрыт тьмой. Свет нарастал по правой стороне как по волшебству, его источник не был понятен. Затем церковь озарилась ярким светом, и мы присели от страха.
Несколько не досохших после купания пацанов, упали на корточки и вжались в сырой песок аллеи. Сверху и по бокам клетка из кривых демонических веток. Позади чёрная ночь, впереди ярким огнём горит кривой церковный развал, напоминающий старуху с косой. Всё, капец, деваться некуда и сейчас их сожрут. В те секунды я уверовал - нечистая существует, вурдалаки, леший и прочая гадость реальна, вот же она, светиться.
«Шухер, менты» - крик привёл в чувство, чья-то рука рванула меня за шкирку к обочине. В следующий миг стал понятен источник света – это патрульная милицейская машина объезжала парк. Она ехала по другой аллее под прямым углом к нам, свет её фар выхватывал из темноты правую сторону церкви. Дальше две световые трубы разворачивались прямо на нашу аллею, свет успел скользнуть по нашим рвущимся к обочине фигурам. Мы перепрыгнули пяток метров и залегли в канаве, я был уверен, что нас засекли. Страх нечистой сменился ужасом перед милицией. Вурдалак тебя всего лишь сожрёт, а милиция хуже, воспитателям и родителям всё доложит.
Мы вжались в склизкую весеннюю глину и выглядывали из окопа. Я протирал глаза от грязи, кто-то из парней в суматохе заехал мне подошвой прямо по лицу. Свет выхватил лицо Женька. Такой же грязный, как и я, лицо перемазанное, но на нём ни капли страха, лишь хитрый прищур. И тут меня проняло.
Фильмы про войну нам показывали постоянно, а тут я, затаился партизаном. Перепачканный, рядом остатки нашего измученного отряда, из оружия ничего, а мимо едет вражеский танк. Едет внаглую, да ещё и психологически давит своими фарами и синей мигалкой на башне. Разумнее струсить, пропустить его, пусть едет себе безнаказанно, а мы улизнём и будем дальше скрываться.
Но нет, как же это я?
Вы понимаете, у меня дед в 41-ом ушёл на фронт за неделю до своего восемнадцатилетия. Мы каждый год с ним ходили на Парад Победы, у него медали на китель не помещались. И вот что же я сейчас, струсить должен? Деда посрамить?!

Переглядываемся Женьком, мы с ним недавно дрались, но сейчас это не важно. Замечаю в его руке противотанковую гранату – огромный кусман грязи с травой. В его глазах немой вопрос, он колеблется и просит поддержки, я киваю: бросай, за родину!
Смачный шлепок гранаты, есть точное попадание. Молодец Женек – герой!
Свист тормозов, экипаж подбитого танка вырывается из всех люков и с криками бросается в нашу сторону.
Мы с выпученными глазищами несёмся меж деревьев и нас кроет то ужасом, то смехом. Позади крики: партизанен, партизанен и затем глухие автоматные очереди, тыдыдыш, тыдыдыш. Пули щёлкают всё ближе и ближе. И вдруг, командир! Ранен в самую лодыжку, она подвёрнута, захромал. Подхватываем его, ничего, уйдём, не из таких передряг выбирались, не зря же мы закалялись. Чёрные деревья, смыкаясь за нами, приглушают крики и автоматные очереди.
Куда им нас догнать? Это наш лес, нечего тут по ночам ездить.
Этюд пятый – первый Московский биеннале.
В древней Спарте мальчики носили одну и ту же тунику круглый год, привыкая стойко переносить холод. Мы же в разные сезоны одевались соответствующе, и несмотря на закалятельные процедуры, утеплялись зимой как следует. Но подобно Спартанцам, нас одевали одинаково, и касалось это не только обязательной школьной формы.
В начале учебного года родители, за небольшие деньги получали полный комплект одежды, от носков до зимних пальто. Приходя 1го сентября в интернат и переодеваясь после уроков, мы обнаруживали одинаковые ботинки, кофты и, конечно же, трусы. Трусы вообще были символом той эпохи, но про них чуть позже, а пока про мечты.
Дважды в неделю мы строем ходили из интерната в дом пионеров на всякие-разные кружки самодеятельности. Бывало, что мы, мальчики, заканчивали заниматься раньше девочек и ждали их на улице. К дому пионеров примыкала хоккейная коробка, а на ней катались иностранские дети. Каток был частью закрытой территории посольского дома, где жили одни дипломаты.
В одинаковых серых шапках-ушанках и пальто в коричневую клетку мы повисали какашечной гирляндой на белоснежном бортике катка. Стояли молча, не в силах оторваться от разноцветной, сверкающей одёжки импортных детей. Красные пуховики, жёлтые перчатки, цветастые шапки, клюшки с нерусскими буквами. Как же они контрастировали с нашей дермантиново-шерстяной шеренгой. Мы оказывались в ином мире и жадно разглядывали детали таких недосягаемых для нас шмоток.
Однажды парень подъехал к выходу из катка у противоположного борта. Он сел на лавку, расшнуровал коньки и! В его руках мелькнули кроссовки. Синие с тремя белыми полосками. Мы синхронно выдохнули, то ли от восторга, толи от зависти.
 Маршируя по продуваемому, мрачному Ленинскому проспекту обратно в интернат, я высасывал ледышки из вязанных варежек, которые были подшиты на анти-потеряшечную резинку. Внутренним взором я перебирал элементы космической одежды у детей из капиталистических стран. Мне было, о чём яростно мечтать, мой детский мозг ясно осознавал, к чему стремиться. Тогда я не особо верил, что когда-то у меня будут кроссовки, джинсы и красный пуховик, но это придавало борзость моим мыслям.
Сегодня от мечты о кроссовках до их примерки – пара кликов. Всё, мечтать больше не о чем, остаётся только депрессия. Доступность нагло выдавила простые и яркие детские мечты.
Ну хватит про мечты, вернёмся к труселям.
Мы носили кусок цветной портянки, который был нанизан на резинку и единым размером, подходил пацану любой комплекции. Больше всего семейные труселя нравились бабушкам, «натуральные и дышащие», так они говорили. Слушаясь старших, мы беспрекословно натягивали семейники, в уверенности, что у наших яичек есть жабры и им жизненно необходимо вдыхать кислород, сквозь пористый хлопок.
Но думаю, что именно семейные советские трусы были величайшей ошибкой той системы. Именно из-за них пал коммунистический режим, сейчас объясню.
Живя по строгому уставу и чеканя шаг в сжимающем одинаковом покрое, мы всё равно чувствовали внутреннюю свободу. Независимость советского ребёнка, исходила прямо из-под одежды, простор семейных трусов был источником нашего неукротимого вольнодумства. В нашем интернате культурная жизнь била из просторных трусов таким сильным ключом, что мы стали скрытно проводить первую в столице биеннале.
Художественная выставка проходила по всем законам жанра - дважды в год, зимой, до и после новогодних каникул.
Я даже не знаю, как рассказать сам процесс творческого конкурса. Мне исключительно неловко его описывать, поэтому попрошу милых дам не читать следующую страницу. Серьёзно, вы потом не сможете с этим спокойно жить. Мужики, читайте дальше только, если у вас крепкая психика. Короче, вообще никто не читайте и перемотайте до следующего раздела.

Биеннале технически была возможной исключительно в самые лютые холода, потому что только тогда у нас появлялось полотно, чтобы творить. После отбоя мы открывали внутреннюю оконную раму, а наружное стекло от зимней стужи был покрыто плотным белым инеем – холст, не иначе.
Мы вставали ногами на широкий подоконник, и дальше я ещё раз укажу, что мне конфузно описывать детали творческого процесса. Всё же ещё раз призову вас пропустить страницу.
Ну короче, из действия слов не выкинешь, поэтому опишу, как всё было. Стоя на подоконнике, мы стягивали труселя до колен. Хватали писюн за головку и поднимали его на двенадцать часов, в позицию гордеца. Изготовив малярный инструмент, мы подавали таз вперёд и прижимались к ледяному холсту. Спустя десяток обжигающих секунд, нужно было резко оторвать причиндалы от полотна, чтобы не смазать оттиск.
В результате на белом полотне появлялась картина ракеты, готовой к старту с космодрома Байконур. Баки, заполненные ракетным топливом, символично ваялись яичками, ну а карандашный стержень ракеты – писюном.
Красота! Вот же он, настоящий советский авангардизм, средоточие уникальных творческих новаций эпохи.
Надо сказать, что как и любой высокохудожественный процесс, наш был мучительным. Создав несколько набросков на стекле, мы отходили на пару шагов, подпирали подбородки кулаками и придирчиво разглядывали творения.
Знатоками ценилась округлая ровность и симметрия баков, штыковитость ствола ракеты, её заострённый наконечник и, конечно же, размер.
Первые наброски как пельмени, не выходили. У кого-то баки с ракетным топливом, предательски давали течь, либо вовсе были перекошенными. Как такой ракете взлетать?
У некоторых корпус ракеты оказывался кривым, никакой аэродинамики, такая ракета сразу пойдёт под откос.
У кого-то эскиз получался пропорциональным, но маленьким, а размер ведь имеет значение. Таких, со словами: «кистью не вышел», с конкурса мы изгоняли.

После первых проб пера наступал основной этап. Мы творили в условиях жесточайших ограничений, которые и стимулировали то Великое, что мы создавали. Юные живописцы действовали быстро и в напряжении от возможного появления Торпеды. Холсты быстро заканчивались, а главное, существовал риск отморожения яичек. Мы знали, что у нас всего несколько творческих подходов, дальше вечная мерзлота.
Эта история убедительно доказывает превосходство нашей художественной школы над западной. Судите сами, вот Бенкси, например, чем он рискует? Рисует себе ночами обмотанный тёплым шарфом, а наутро его граффити стоят миллионы и остаются в истории.
А мы? Мы же ставили на кон то самое ценное, что есть у пацана – причиндалы. Творили мы в буквальном смысле через страдания. Прижимаясь к колючему инею, ты терпел бесконечные десять секунд и знал, что имеешь сегодня шанс на несколько жалких попыток.
Но главное, результат нашего творчества растворялся к утру, и мы не могли никому его показать. Мы создавали в никуда, в безвестность, потому что были истинными творцами, глубоко понимающими живопись. Именно это бескорыстное творчество, в будущем позволило нам стать революционными бунтарями, причина этому одна – простор совковых труселей.

Конец системы Агогэ
Те несколько лет, воспринимаются сейчас как целая эпоха, в которой было грустно и смешно, скучно и интересно, строго и на отрыв. Сравнивая тогда и сейчас, понимаю, что нам во многом не повезло, но зато наши коленки были остры, как зубы крокодила, потому что мы не знали лифтов.
Мы к третьему классу прочитывали почти всего Джека Лондона, потому что у нас не было гаджетов.
Мы кидались обниматься на родителей, потому что у нас не было мобильников.
Мы были выносливы до вен на животах, потому что были последним поколением, выросшим без фастфуда.
Мы, конечно, болели простудами, но росли мимо аптек, и в наших ранцах не было лекарств.

А ещё мы были одинаковыми, вот даже сейчас я пишу про себя, но употребляю «мы».
Ещё мы были зашуганными правилами и считали, что поступать так, как хочется – это плохо.
Ещё нас учили терпеть, там где терпеть не нужно, и не понимали, что награда за терпение, лишь большее терпение в будущем.
Ещё нас тренировали концентрироваться только на добыче колбасы, чтобы ни в коем случае, не поднимать голову к счастью и самореализации.
Много чего ещё было не так, но именно тотальная нехватка и ограничения системы, возбуждали нашу жажду жить.
P.S.
Сорок лет спустя я вбил в навигатор присланный адрес, он показался мне знакомым. Подъезжая к месту, я вдруг увидел свой старый интернат. За забором, теперь уже без дырок, наша игровая площадка. Какая же она крошечная, прямо пятачок, но тогда казалась раздольным, футбольным полем.
Следующее здание – это детский садик, теперь сюда будет ходить мой сын. Грустно из-за того, что два здания окна в окна, сжимают прожитую жизнь в какую-то сотню метров. Как всё быстро, а ведь тогда жизнь казалась совсем без границ.
Заливаясь смехом и сверкая пятками, Никитос несётся к качелям, он счастлив. Сквозь грусть, счастлив и я, нам скоро в школу. Надеюсь ему там будет хорошо.

Через год — школьная линейка. Класс выстроили в шеренгу, в ней только мальчишки, аутизм – пацанячая напасть. У каждого ребёнка за спиной воспитатель, иначе они разбредутся.
Вверх ползёт флаг другой страны, звучит другой гимн, но разнарядки, спущенные сверху всё те же. Завуч громко зачитывает утверждённый героический текст. Сотрудники в одних белых рубашках на холоде, чеканят шаг.
Дети с особенностями в развитии стрессуют, они только что оторвались от родителей, а тут ещё и линейка. Почти никто из первоклашек не говорит и естественно не понимает смысла и героики, обязательной к прочтению текстовки.
В переживании смотрю на своего, воспитательница за его спиной по счастью надела блузку с крупными блестящими пуговицами. Никитёнок вцепился в одну из пуговиц и крутит её с увлечением, всё происходящее ему незаметно. Не нервничает, повезло, не то что другим детям.
Кто-то приседает и закрывает уши руками, он пугается раскатистого звука гимна. Кто-то кричит и вырывается из шеренги, но его держат. Держат, потому что надо в чудовищно-торжественном официозе доподнять флаг, дослушать гимн и дочитать текст.
Линейка в школе для особенных детей, пропитанная государственным символизмом - это самое уродливое, что я видел в жизни.
Воспитательный паноптикум, блять, не истребим, он просто меняет окрас.