Фотография Сталина в роли жреца культа литературы

Заголовок: Фотография Сталина в роли жреца культа литературы

Подзаголовки:
Сталин в роли жреца культа литературы: фотография
Сталин и сакральность литературы: одна фотография

На этой фотографии нет слов — и они не нужны.
Сталин и его соратники несут носилки с прахом Максима Горького. Несут молча, тяжело, так, как носят не человека, а знак. Почти так же, как в библейские времена левиты несли Скинию Завета — вместилище скрижалей, на которых были начертаны заповеди.

Это не похороны писателя.
Это вынос святыни.

Содержанием этой святыни становится не вера в Бога, а вера в новый мир. Прах Горького вносят как носитель моральных и политических заповедей будущего государства. В этом жесте утверждается новый квазирелигиозный революционный миф — миф, который делает ненужной церковь, устаревшими Священные Писания и объявляет литературу источником истины о человеке.

Власть редко берёт на себя такую ношу. Обычно она приказывает, сопровождает, наблюдает. Но здесь — несёт сама. Руки сжаты, шаг выверен, лица сосредоточены. В этом жесте нет суеты. Есть знание: то, что сейчас проносят, важнее тех, кто несёт.

Горький уже не жив и даже не мёртв. Он — прах. А прах — идеальная форма для культа. В нём нет сомнений, нет возражений, нет будущих текстов. Только завершённый смысл, который можно встроить в камень. Власть утверждает: отныне у нового государства есть свои пророки. Писатели становятся ими. Литература — источником нравственности.
Литература как культ.
Писатель как пророк.
Государство как носитель истины о человеке.

То, что мы видим на фотографии, — не протокольный кадр. Прах Горького участвует не в частном прощании, а в государственном ритуале. Форма действия напоминает религиозную процессию, вынос мощей, погребение святого. В традиционной культуре так не хоронят писателя. Так хоронят вождя, святыню, символ. Это перформативный акт: власть публично признаёт сакральный статус фигуры.

Верил ли Сталин «по-настоящему»? Вероятно, не в религиозном смысле. Но он верил мировоззренчески — в возможность построения нового государства и нового человека. Его сознание было квазирелигиозным по структуре. Ему были нужны пророки новой веры, и Горький оказался выбран как образец.

Кремлёвская стена принимает писателя так, как в старину принимали мощи. Государство делает то, что Россия делала всегда: переносит веру из одного храма в другой. Раньше здесь были святые — теперь литература. Следом появится Союз писателей, государственное финансирование, журналы, памятники, радио, кино, школьные программы и обязательные списки «главных книг». Литература будет канонизирована, а писатель — утверждён как носитель истины.

Сталин на этой фотографии не тиран и не читатель. Он — жрец. Он понимает простую вещь: мир держится не только на страхе. Ему нужна легенда. Нужен голос, который скажет: «Так должно быть». В русской истории этим голосом всегда был писатель.

Горький в сталинской системе — не просто автор. Он — законодатель новой морали, старший по отношению к другим литераторам, мост между дореволюционной пророческой литературой и советской квазирелигией человека. Его возвращают из эмиграции как символ, окружают почти придворным почётом, превращают имя в институцию. Он — апостол новой веры, а не просто её пропагандист.

Но эта модель отличается от классической. У Гоголя, Достоевского, Толстого пророк говорит истину даже против власти, трагичен, часто изгнан. В сталинской версии пророк инкорпорирован во власть. Его функция — освящать уже принятое. Он не спорит с откровением — он его оформляет. Отсюда формула: «инженеры человеческих душ» — пророки без трансцендентного источника, но с жёстко заданной миссией.

Горький — последний, кого ещё можно было нести как пророка. Следующих уже не понесут. Их назначат.

Эта фотография — краткий курс советской культуры. Она объясняет, почему писатель в СССР больше, чем писатель, и почему почести праху Горького стали государственным делом. Здесь литература ещё требует рук власти, чтобы быть возведена в сан нового священства.

Послесловие:
Одна фотография.
И на ней — ответ на вопросы, которые будут задавать потом долгое время.
Почему в СССР образованность измерялась начитанностью «правильных» книг?
Почему страна считалась самой читающей, но начисто была лишена "Священных писаний"?
Почему членство в Союзе писателей значило больше, чем научная степень?
И почему эта система начала рассыпаться именно тогда, когда писатели первыми перестали говорить единым голосом?
Ответ:
Потому что в тот момент рухнул не институт — рухнул культ писателя-пророка.
Рухнул квазирелигиозный революционный миф - писатель пророк новой квазирелигии.
А вместе с ним исчезла вера в слово как в последнюю истину.