Ещё раз о мистификациях

                4
 
     …Ну и что из того, что я так решил? Ну и что, что были заманчивые варианты, а я банально избрал вечный город? Разубедить меня так никто и не смог. Всё же приятно исполнить мечту, на которую столько было истрачено слов, но как-то всегда было не до неё, и всё чаще закрадывалось сомнение в самом себе – а не слабоволие ли это? Такой ли я человек, каким я себя считаю? Принципиален был не Рим, конечно, сам по себе, а поездка в Европу, за пределы привычного мира, языка, людей, культуры. Вы скажете – почему не Африка, например, там ещё больше отличий? Ну зачем же пугать творческую натуру? Её, натуру, нужно выводить за пределы комфорта постепенно, нежно адаптируя к изменению обстановки.
     Невеселым здесь было всё – мысли, тесный обшарпанный вокзал, медленный приторный день и вездесущая духота. Стёкла ненавистного здания плавились в ярких лучах, становясь жидким концентратом огня. Я вышел наружу и встал в тень, как будто это что-то меняло. На перроне было также душно, как и внутри вокзала, а касавшийся моей влажной кожи ветерок, горячил её своим дыханием, вопреки чаяниям, добавляя мне страданий. Ожидания, ожидание,… Терпеть не могу ждать чего-то, да и кого-то, в общем, тоже. Меня просто избаловали отечественные поезда – никогда не подумал бы, что так подумаю – неожиданный укол ностальгии. Можно, кстати, было бы выразиться и изящнее, ну да кто там его контролирует, этот привередливый поток сознания, уж не до избегания тавтологий, удержаться бы в русле… и в сознании.
      В Рим ведет многое: дороги, акведуки, вера, тяга к истории, порой обыкновенное любопытство, а иногда даже любовь. Но то был особый случай – мною двигало возмущение. Меня сочли «хорошим». А когда женщина говорит «ты – хороший, но…» – это означает, лишь одно – что отношений  между вами точно не будет и как мужчина ты её абсолютно не интересуешь, разве что вы окажетесь на необитаемом острове, да и то, только после пары лет проведённых тет-а-тет. Как известно, «хороших» мальчиков любят только мамы, учителя и работодатели. «Хороший» на женском – это неинтересный, неподходящий, но без очевидных изъянов, а так, по сумме данных. А меня охарактеризовали именно этим словом, больше того, добавили ещё «слишком», и овладело мною странное уныние, даже, может, хандра. И только затем пришло Возмущение – антидот против яда разочарования в самом себе.
      Когда я успел стать «хорошим»? Где на разухабистых дорогах жизни растерял свой бунтарский дух? Может в скверном и скоротечном браке, от которого осталась только тень воспоминаний, глубокое нахмуривание бровей, да пара странной формы ваз, которые я постоянно забываю выбросить? Кстати, из моей компании детства развелись все, кроме тех, кто не был женат. Так что, случай неудавшегося супружества – это trivialit;, в полном соответствии с веянием времени.
Ну а если задуматься? Хороший мужчина для них – плохой. Казалось бы, нонсенс. Представимо ли было такое ещё каких-нибудь сто лет назад? А в древности, в некоторых культурах, младшие братья вообще донашивали за старшими не только обувь и одежду, но и жен, которые и были для них не более чем вещь. И уж эти-то женщины просто молились о том, чтобы мужья оказались хорошими. А не харизматичными и непредсказуемыми мачо.
      Если спросить женщину, какой мужчина ей нужен, она выдаст набор штампов одобренных обществом и здравым смыслом: надежный, перспективный, любящий, заботливый и так далее, с незначительными вариациями. Но в реальности зачастую делает выбор, не обращая внимания на эти критерии. Сердцем. Ну, или, скорее всего им. Хочет сочетания диаметрально противоположных качеств, каковыми обладает пресловутый электрон, проходящий одновременно в два отверстия, являя собой и частицу и волну. Да только такой дуализм мужчинам не свойственен. И когда неэлементарный мужчина тщится уразуметь этот парадокс, сакраментально вопрошая: чего же вы, женщины, хотите? Я думаю, ответ таков: когда как – в соответствии с помянутым электроном, и в зависимости от цели на данный момент. И так им, женщинам, ответить позволяет завоеванная в долгой борьбе независимость, раньше бывшая привилегией избранных, сейчас – обыденность, с некоторыми оговорками.
       Впрочем, и мужчины недалеко ушли – выбирать жену исключительно по внешности столь же нелепо, как если смотреть влево, а идти на юг – иногда временно совпадает. И, тем не менее, именно так чаще всего мужчины и поступают, тоже, кстати, пренебрегая стандартным набором из женской хозяйственности, умения вкусно готовить, воспитанности и иных добродетелей.
      Очарование правит балом естественного отбора, дамы и господа. Кто же сумел хотя бы раз не поддаться ему? Есть, конечно, ещё и множество традиционных обществ на планете с их строгими законами и договорными браками. Странно, но эта мысль порадовала. Вот возьму и эмигрирую назло всем эмансипированным женщинам.
Досада и боль отвергнутого по каким-то там дурацким эволюционным аргументам, как и занудство рассуждений и усиленное самокопание отступило, а духота – нет.
    Серая с красной мордой гусеница поезда пугающе медленно выползала из-за поворота, она надвигалась, всё увеличиваясь в размерах, холодно поблескивая стёклами глаз, издавая до неприличия тонкий свист. Остановилась, и тихо зашипела, распахнув полые бока, приглашая внутрь себя, всех, кто не оробел и, конечно, был вскинувшимся воодушевленным обладателем билета – входить без него отчего-то не приветствовалось. Ну да кто там поймёт эти европейские нравы? Предстояло несколько муторных десятков минут пути.
     За окном поезда проплывали стройные шеренги винограда, растекались по небосклону восковые тучи в закатном пламени, выжигающем в них изрядные прорехи, пронизывая длинными светящимися повелительными перстами. Редкие люди, вплывающие слева в обрамление окна, медленно тянулись куда-то, вяло, нехотя, и исчезали в безвестности правого края. Скоротечные картины настоящего навсегда затянутые в вечно преследующее нас прошлое.
       Чтение не приносило удовольствия – в кустах карманного издания растрепанной желтой книжки постоянно попадались рояли, и далеко не все из них были «Stainway» или «August F;rster». Я зевнул и отложил надоевшее чтиво, жалея, что не могу выкинуть его в окно на какой-нибудь загаженную лошадьми мостовую позапрошлого века. Никогда больше не буду брать книги по совету – вероятность того что понравится такая же, как и при выборе наугад. А выбор наугад – специфическое удовольствие с историей приятного поиска, предвкушения.
       Мадмуазель в коротком платье с рисунками, напоминающими пятна Роршаха, сидевшая в напряженной позе напротив, бросила на меня строгий взгляд поверх круглых очков, словно я был неучтив с ней.
     Мда-а, странна была фемина. Стройная, она возможно и могла бы претендовать на привлекательность, если бы не фантасмагорический наряд, усиленный линзами колкий взор, и тонкие поджатые губы с основательной родинкой над верхней из них. От неё разило терпкими духами и явно унаследованной язвительностью. Поприветствовать меня она не удосужилась, и безо всяких там легкомысленных «en garde», атаковала.
       - Что означает эта цифра на вашем значке? – Она молниеносным движением фехтовальщика ткнула в лацкан моего почти прозрачного пиджака.
         - Сорт. – Сказал я, не слишком желая вступать в диалог, несмотря на стремительное туше.
       - А я думала группа крови. Впрочем, неважно, я пью все, невзирая на резус. – Она слегка усмехнулась, показав чуть выдающиеся вперед остренькие клычки. Я разглядывал ее, пытаясь понять, чего она хочет и зачем начала разговор, ведь я ей точно не нравлюсь. Развлекается, догадался я.
         - Почему Вы застыли? – Прямолинейность не изменяла ей.
         - Думаю…
         - Думаете? – Она, казалось, была удивлена, по-моему, даже излишне.
         - Да, я иногда этим занимаюсь, и даже прилюдно. – Отступать я точно не собирался.
       - Не стыдно? Вы же уже большой. – Её иронический настрой почему-то не задевал меня, даже забавлял. – Зачем Вы едете в Рим? Не из любопытства же?
       - Да что уж там любопытного? Небольшой кусок истории размером в половину античности, ну, почти – от Ромула до Ромула, Возрождение, христианство – решительно ничего достойного внимания. – Я, против воли, посмеивался, такое уж действие производила на меня эта странная попутчица. Она была не опасна. Её оружием было слово – при моих доспехах из скептичности и отсутствия мнительности, она была бессильна. Правда, всё же ощущалось в ней что-то … хищное…
       Как бы она за это не стыдила, но всё же подумалось, что на меня производят впечатление женщины, непохожие на обычных, женщины, умеющие остро ответить, женщины – личности, в этом я был не солидарен, например, с Аристотелем, который верно не позволял своим женам и рта раскрыть, потому как иначе, он знал бы, что количество зубов у обоих полов одинаково.
         А ещё почему-то, вполне возможно из-за помянутого великого грека, подумалось о том, что чем дальше погружаешься в прошлое, тем реже попадаются люди, особенно, примечательные, и от этого их относительная ценность для цивилизации в целом возрастает. С другой стороны – в своём поколении люди знают множество посредственностей, из предыдущих – только наиболее выдающихся, оставивших память о себе, даже если не всегда приятную. Попавшийся мне экземпляр был явно нестандартным. Ей определённо удалось произвести на меня впечатление, хотя я ещё не вполне осознал – какое. Но достаточно ли она нестандартна, чтобы запомнится потомкам?
         А экземпляр, тем временем, подозрительно прищурившись, смотрел на алеющую панораму окна и явно плевать хотел на все стандарты, потомков и их память:
         - Красный закат предвестник дождя. – Как-то нараспев сказала она.
       Чем отличаются вестники погоды от предвестников? Я снова задумался (какая всё-таки навязчивая привычка) – одни вполне можно было считать другими … вроде бы.
        - Откуда вы едете? – Полюбопытствовал я.
        - Много откуда, но сейчас из Парижа. Рим оставила на десерт.
       - Видимо Париж, в качестве второго блюда, не произвел особенного впечатления – вид у Вас вполне живой, несмотря на свершившийся факт его созерцания.
        Она наклонила голову набок, поняв, что это должно быть шутка с издевательским подтекстом, но соли не уловила.
        - Иронизируете? Я тоже могу. – Вроде бы обиделась.
        - Ну что Вы, «Эразм посмел сразиться с Лютером». – Я, и правда, иронизировал. В охотку.
       - Вам до Эразма – как до Роттердама. – Точно обиделась. И точно русская – не померещилось. Группа крови в цифрах опять же…Правда, акцент… Ну, да мало ли.
       - Да и Вам, пожалуй, до Лютера – как до Айслебена. – Не удержался я, поняв, что только что завершил этим диалог. Впрочем, и не мною инициированный. Стоило ли сожалеть? Но разочарование всё же последовало, хотя и вполне себе скоротечное.
 
       «Non appoggiarsi» было написано на двери поезда, что напомнило наше «Не прислоняться», и в силу того, что слона рядом, как правило, не оказывалось, это требование к пассажирам было излишним и исполнялось ими автоматически, никак не завися от их желания. Мыслилось, что это принуждение, и ещё о свободе воли, теперь, наверное, из-за великого голландца.
      Я обдал дыханием стекло, и меня поприветствовала забавная, нарисованная пальцем рожица с кривой ухмылкой, похожая на цифры 09 – и тут же всплыло из подсознания воспоминание, что это был когда-то, ещё в прошлой жизни, номер справочной службы. Сразу же захотелось у кого-нибудь о чём-нибудь справиться. Но как добраться до нужного мне адреса я знал, и материальное воплощение времени по-прежнему сдавливало левое запястье, библиотека мне тоже была не нужна, а больше узнавать было нечего. Да и быстро сделалось неловко.
 
      Две девушки в униформе, очевидно, из транспортной безопасности, гортанно переговаривались, бросаясь рикошетящими фразами сквозь поток выходящих из здания вокзала пассажиров, ничуть не смущаясь, обсуждали подробности личной жизни одной из них – люди были лишь акустической преградой с изъянами.
      Ряды такси тянулись белоснежными вереницами вдоль вокзала, но зная их репутацию, я решил, что поеду иначе, метро и автобус – мой вариант, так как багажа у меня с собой почти не было.
     Пассажиров было немного, пахло в салоне странно, чем-то незнакомым, и я не понимал – нравится мне этот запах или нет. Пришло в голову ещё одно значение слова «разнюхать», но я засопел, и рецепторы перестали замечать необычность спорного аромата. Заняв место у окна, и понадеявшись, что никто не подсядет, что мне дадут спокойно, спрятавшись в себя, закрыв глаза веками и уши наушниками, добраться до арендованной виллы на побережье, я незаметно задремал. Мне привиделся белый дом в стиле постмодерн, где уже поджидал друг со своей новой пассией и её, по его мнению, которому я доверял, хорошенькой сестрой. Кирилл, так звали моего друга, как и все мужчины, любил красивых женщин, хотя и не у всех получалось от них взаимность. У него получалось. Впрочем, если бы все гонялись бы только за красивыми женщинами, а они выбирали бы исключительно таких же мужчин, то скоро род людской стал бы очень красивым, но крайне малочисленным. Кирилл же принадлежал к некоей привилегированной мужской элите. Вокруг него всегда были женщины. Но я, конечно, дружил с ним не из-за этого.
       Часто дружба напоминает жалобную книгу – люди делятся с друзьями только нытьём, возмущениями и восторгами. У нас было всё иначе – мы старались друг друга порадовать, позаботиться, поддержать. Я услышал его предложение и, неожиданно для себя, согласился, и теперь нам предстояли две недели отдыха в городке древней богини Цирцеи, с несколькими варварскими набегами на Рим, находившийся всего в ста километрах от него.
Мой затылок словно чем-то обожгло, ощущение было не из приятных, и я невольно обернулся, узрев адское пламя отраженных последних лучей заката в широко раскрытых за толстыми линзами очков и устремлённых на меня глазах давешней собеседницы из поезда. Я нахмурился – она мигнула несколько раз подряд и, словно поняв, что я не собираюсь принимать сообщение её гелиографа, надменно отвернулась к окну.
      Занятно, отчего инквизиция считала огонь очистительным, разве он не основной атрибут и инструмент дьявола? И, кстати, почему в аду наказывают грешников – неужели сатана исполнитель воли Господа? Слабо разбираюсь в этих вопросах, к счастью для себя и окружающих. Мне вообще кажется, что кто-то когда-то придумает и проведёт простые эксперименты, которые однозначно докажут, что живём мы все в симуляции, созданной давно и намерено, о чём с самой зари сознания человечества твердят в один голос все шаманы и религии – неужели наши предки были мудрее нас? Сотворение мира высшим существом – краеугольный камень всех религиозных представлений. Правда, что делать с тем, если акт творения был случайным? Любят ли случайных детей? По-разному. Хотелось думать, что нас любят. И, судя по крайне маловероятному сочетанию факторов для возможности жизни на Земле, так оно и было.
        Незаметно, увлёкшись размышлениями, я уснул и, встрепенулся лишь когда мы приехали в Сан-Феличе-Чирчео.
 
    Друг встретил меня, пребывая во временном одиночестве, но не удивив. Я давно с ним знаком – у него всё было временным – женщины, успех, увлечения, философия. Единственной его константой были перемены. Впрочем, был ещё я, тоже постоянная своего рода, хоть и иррациональная.
      Было заметно, что он уже изрядно принял, несмотря на то, что обыкновенно не пил без компании. Девушки, видимо, уже спали – я добрался до городка за полночь. Другу было скучно, аккумуляторы его обычного оптимизма и жизнерадостности, судя по выражению лица, показывали почти полный разряд. Странно, обычно он был рад меня видеть, несмотря на геолокацию, сезон, время дня и состояние.
      - Что-то случилось? – Я был обеспокоен.
      - Нет. – Он тоже был обеспокоен.
     - Всегда вижу, когда ты врешь. И ты это знаешь. – Я знал, что поддавливаю, как знал и то, что иначе он ничего не скажет. Так уж было заведено испокон дружбы.
    Чуть было не состоявшаяся исповедь была мгновенно пресечена спустившейся с лестницы второго этажа высокой светлокожей скандинавкой больше раздетой, чем одетой, по случаю ночного зноя прогретой солнцем виллы, ну или мне не хотелось думать иначе.
      - Познакомься, Агнетта, это мой лучший друг, Артур. Я вам с Леной о нём что-то должен был рассказывать. – Кирилл ухмыльнулся, самодовольно гоготнув. Огромный, весельчак и любимец женщин, он всегда вел себя так в их присутствии, независимо от их возраста и привлекательности.
       Скандинавка что-то сделала со своим лицом, и на мгновение почудилось, будто мне разулыбалась белая акула. Кирилл приобнял меня и повлек в огромный залитый светом зал, мимоходом извинившись перед «белой акулой», на что та, вильнув очаровательным хвостом, поплыла куда-то, наверное, в сторону кухни.
      - Слушай, нам нужно обсудить кое-что важное и это не может ждать. – Он приблизил лицо и сделал странное движение глазами, покосившись на холл, в котором мы оставили белокурую валькирию. – Мне нужна твоя помощь, профессиональная помощь. Извини, что пришлось обманом тащить тебя сюда через всю Европу, но это был единственный вариант. Говорить по телефону об этом я тоже не мог. Вот на этом носителе очень ценная информация. – Он достал из кармана флэшку и повертел ей, светя глянцевыми гранями. – Я понимаю, что ты ожидал совсем другого и мне неудобно так с порога брать тебя в оборот, но нам нужно убираться отсюда как можно скорее, я и так слишком долго задержался здесь.
      - Да объясни ты толком. Ничего не понимаю. – Я был откровенно обескуражен.
    - Нам нужно выставить на торги содержимое флэшки в даркнете. Получить перевод и исчезнуть. Уже намного более состоятельными людьми, чем сейчас. – Кирилл вновь ухмыльнулся. – Но для начала нужно свалить отсюда, прямо сейчас. Я чувствую, что времени почти не осталось.
      - А что на ней? – Я взял флэшку в руку и тоже неосознанно повертел. – Что-то опасное?
      - Ты же профи. Сделай так, чтобы можно было продать её безопасно.
      - Гарантий в таких дела не бывает, всегда есть риск… и не только для нас…
      - Тогда минимизируй его, я уверен, ты… - Кирилл резко оборвал фразу.
    В комнату вплыли уже две девушки. Они были похожи. Они улыбались. Не хотелось бы встретиться с их сородичами в океанских глубинах.
      - Агнетта, Лена, девочки, у нас тут разговор, нам нужно ещё кое-что обсудить, а потом придём к вам.
      - Нам тоже нужно обсудить с вами кое-что важное. – Улыбки стали шире, хотя я не подозревал, что такое возможно.
      - Что? – Кирилл был нетерпелив и учтивость его пропала.
      - Ну, во-первых, такую неотложную вещь как – захват! – Агнетта выговорила последнее слово как команду, расширив до нереальности мои представления о самодовольной улыбке.
    - Не понял … - начал было Кирилл, но тут послышался грохот из холла и звон стекла и комната начала наполняться вооруженными людьми в форме и экипировке.
      Реакция у меня всегда была лучше, чем у Кирилла, и не успела блондинка договорить, как я, не желая выяснять что там у них во-вторых, устремился наверх. Каким-то чудом мне удалось вылезти в окно и допрыгнуть до крыши гаража, соединенной с соседним строением непонятного назначения. Ещё несколько минут буйства адреналина и бешеных сокращений мышц, и я оказался на темной дороге, а преследователи – где-то неподалеку позади. Единственная проезжавшая машина остановилась в ответ на мои отчаянные взмахи руками и я, быстро запрыгнув в неё, оглянулся. Человек, некстати говоря, мог бы полететь, махая руками что-то около девятисот раз в секунду, но только параллельно земле и спиной назад. Мне же нужно было только вперед, поэтому попутка случилась как раз кстати на совершенно опустевшей дороге.
      - Проблема? – Голос был знакомый, и я вгляделся в водителя. Им внезапно оказалась моя огненноглазая попутчица из поезда.
       - Да, мне скорее нужно в Рим. – Наверное, вид у меня был ещё тот и она, не задавая лишних вопросов, нажала на газ.
     Я перестал оглядываться только десять минут и километры темной дороги спустя. Знакомица посматривала на меня с явно ироническим выражением.
     - Что же вас так напугало? Вы же говорили, что уже большой. – Она явно хотела разрядить обстановку, да и любопытство играло не последнюю роль.
     - Это вы говорили, а я просто не возражал. – Мне было не до неё. Я яростно соображал, что теперь предпринять и во что именно я влип. Информации явно недоставало. Что же такого на этой флэшке?
     Впереди показалась заправка, и моя спасительница устремила к ней автомобиль.
     - Нам нужно залить бензин, до Рима всё же далековато. – Она остановила машину и посмотрела на меня. А я в это время, бросив случайный взгляд на панель, увидел стрелку уровня топлива – она хладнокровно свидетельствовала, что бак был заполнен почти доверху, и значит...
   Девушка, в очередной раз, сверкнув взглядом с отраженным светом, достала что-то из кармана и, глубоко вдохнув, направила мне в лицо. Странный запах, подумалось мне, где-то я его уже ощущал, и поле зрения стало стремительно сужаться, а резкость падать.
    - Благодарю за службу, Родина будет вам признательна. – Отзвуки её издевательских слов затухали вместе с сознанием – точно русская, но я увидел ещё или, скорее, почувствовал, как она достала из моего кармана флэшку. В общем – «Спасибо за рыбу и пока!» Итогом мыслей стала до невозможности прозаичная из них – нужно доверять своей интуиции… Этот странненький дельфин оказался пострашнее любых акул.
 
                3
 
    … Руки быстро устали и затекли. Висеть над двадцатипятиэтажной пропастью было тяжелее, чем он думал, вернее он никогда об этом не думал, но если бы подумал – решил бы, что должно быть проще. Кирилл посмотрел вниз на далёкий тротуар, пренебрегая всеми когда-либо слышанными советами этого не делать. Страх заставлял отчаянно цепляться за крохотный металлический выступ, неизвестно кем и для чего сделанный под карнизом здания. Тяжёлые шаги преследователей вплотную приблизились к краю крыши. Карниз укрывал его от их хищных выискивающих взглядов.
     Сколько ещё они пробудут там, наверху? Останутся ли силы подтянуться? Судорожно оглядевшись, он заметил в двух метрах справа что-то похожее на техническое окошко, высокое и узкое, как бойница – вспомнил он – утром мимолётным взглядом окинул здание. Понемногу перемещая онемевшие пальцы, он пробирался к спасительному проёму, надеясь, что сможет втиснуться туда. Резкие порывы ветра задирали расстёгнутый пиджак до затылка, сжимая в холодных объятиях спину и плечи. Казалось, окно медленно уползает от него. В глазах потемнело, но он продолжал настойчиво двигаться, отдавшись целиком во власть древнейшего из инстинктов. Желание выжить было средоточием его сознания. Когда зрение восстановилось, окно уже было рядом – наверное, сжалилось над ним и подобралось ближе. Поняв, что силы на исходе, а исход предпринятого усилия будет определён немедля, Кирилл, как мог, раскачался и ногами влетел внутрь незабранного окна, застряв в районе груди. Он начал извиваться, нелепо перебирая ногами в воздухе, пытаясь ввинтить себя в узкий проём.
      Оцарапанный, в порванной одежде, он внезапно оказался в пыльном забытом мире чердака, на полу, тупо разглядывая поблёскивающие в луче дневного света, причудливо смешивавшиеся в хаотичном танце, микрочастички осадка жизни. В небольшое (и как ему удалось в него влезть – что они, собираются держать осаду и отстреливаться?) окошко заглядывало яркое солнце на фоне лоскутка глубокого синего неба.
     Ему нужно было выдохнуть – всё обдумать, осознать бег событий, несших его последние два часа  таким галопом, что мчащийся во времени всадник, чуть было не вылетел из седла с высоты двадцати пяти этажей в урбанистическое небытие. Кто были эти люди, охотившиеся на него? Почему преследовали его с такой неказённой настойчивостью? Он должен был выяснить это, хотя всё тот же инстинкт приказывал ему бежать со всех ног, как можно дальше и затаиться в каком-нибудь надёжном месте. Мозг лихорадочно подсчитывал варианты, с обострённой чёткостью понимая, что попадаться охотникам  нельзя ни при каких условиях.
     Так,.. нужны наличные деньги, много денег и документы. Выбираться из города только автостопом, телефон выбросить, одежду сменить на другую, не привлекающую внимания – что-то спортивное, например, с капюшоном, хотя – нет, это штамп, а их нужно избегать, непредсказуемость – его единственный союзник. Сбрить претенциозную эспаньолку, сменить причёску, возможно прозрачные узкие очки, изменяющие пропорции лица. Купить также, какую-нибудь невразумительного вида одежду и непривычную обувь с толстой подошвой – чтобы изменить походку, осанку и рост.
     Куда поехать? Где его точно не ждут? Университетские приятели, дальние родственники, бывшие подруги и такие же бывшие коллеги, друзья детства отпадают. Гостиницы, и тому подобные пансионы, тоже. Пересечь границу? Снять в частном порядке квартиру или дом? Узнать насколько глобальная за ним ведётся охота, хотя насколько это имеет значение? Для него важен сам её факт. Ощущая себя загнанным, он тяжело дышал, глядя себе под ноги. Голова кружилась, сердце било в рёбра. Пришлось на себя беззвучно прикрикнуть, чтобы заставить успокоиться, оценить ситуацию, несколько отстранившись. Всё было лучше, чем в панике казалось – да, привычная жизнь больше не существовала, и с этим следовало быстро примириться, но он ещё дышит, думает, и в состоянии действовать.
      Кирилл что-то услышал в дальнем тёмном углу там, где еле виднелся лаконичный прямоугольник двери. Оказывается, его обострённые чувства, не переставая контролировали всё вокруг, несмотря на глубокую погружённость в свои мысли. Замок медленно, явно стараясь не шуметь, отмыкали снаружи. Он тихо подкрался к двери и выбрал позицию. Вдруг представилось, что это может быть лишь технический персонал здания, но он задержал дыхание и застыл в напряжении, понимая, что такие совпадения – редкость, и самообман сейчас – худшее из возможных предательств по отношению к себе. В приоткрывшуюся дверь просунулась кисть, с зажатым в ней пистолетом с длинным стволом. Резко ударив по ней дверью, используя всю инерцию корпуса, он услышал тошнотворный хруст, сохраняя странное хладнокровие, удивительное для таких обстоятельств, но рефлексировать было некогда. Кисть разжалась, оружие выпало из неё, глухо клюнув стволом  дерево пола. Подобрав пистолет, он сунул его в карман пиджака, точным резким движением, словно погрузив саблю в ножны. Распахнул дверь и, протаранив плечом удивительно тощего для стереотипного образа бандита, субъекта, в отчаянии схватившегося за сломанную руку, отбросил его к стене, оглушил, стукнув головой о стену, и почти бегом направился к выходу. Всё это заняло пару секунд. Хладнокровие не оставляло его и, решив во что бы то ни стало сохранить его, быстро достал оружие из кармана, заткнул его подмышку, прижав левой рукой и прикрыв рваным лацканом пиджака. Кирилл знал, что сбитый им тип был не один, потому что видел утром двоих других, но судя по тому, как его обкладывали, всё туже стягивая сеть, и, в итоге, загнав на крышу, решил, что людей, по меньшей мере, шестеро. Повезло, что сдавленного крика бандита, видимо, никто не услышал. Преследователи наверняка верили в беспомощность предмета охоты, иначе бы не действовали поодиночке.  В этом ему повезло.
      Здание было большим и шанс проскочить мимо остальных в вестибюль первого этажа нужно использовать, хотя и там кого-то должны были оставить, для подстраховки, но в холле всегда было многолюдно и, как следствие, легко затеряться. Кто-то наверняка поджидал и у входа в здание, понял он, и, выйдя из него, он окажется на эспланаде, как на ладони. Значит нужно выйти другим путём, таким, который они бы не предположили для него – неопытного, не обладающего информацией о числе преследователей, в панике неожиданности.
    Забыв о своём нынешнем плачевном внешнем виде, он наудачу зашёл в лифт, вместе с сотрудниками офисов и посетителями здания, поймав на себе недоумённые взгляды. Но ему было плевать и люди это сразу уловили, отворачиваясь, пряча глаза, в оправдание соблюдения приличий, не желая быть хоть как-то причастными к нему. Выйдя на втором этаже, он вошёл вслед за миниатюрной девушкой в веер кабинетов офиса, выходящего окнами на внутренний двор здания. Направившись в один из них, к счастью оказавшийся временно покинутым хозяевами, оглядевшись, он взобрался на подоконник, наступив прямо на разложенные тонкими стопками документы, и выглянул наружу, в тихий дворик между зданиями. Всё было спокойно, подозрительные и вообще какие бы то ни было люди, отсутствовали. Кирилл мимоходом подметил этот мгновенный мониторинг окружающего, становившийся привычкой. Открыв окно, он коротко примерился и прыгнул, неуклюже обхватив толстую ветвь растущего рядом дерева и, съехав  по ней вниз, оказался на газоне, спрыгнув не более чем с полуметровой высоты. Затравленно оглядевшись, он увидел, что окна всего первого этажа с этой стороны были забраны металлическими жалюзи и, недоумевая по поводу собственной прозорливости, прихрамывая, направился по гравийной дорожке, наискосок от здания, с тем расчётом, что тем, кто наблюдал за фасадом, не удастся его увидеть.
      Сбросив порванный пиджак, предварительно обыскав его, и, зябко оставшись в тонкой сорочке, он, пронырнув узкими проулками, оказался на одной из пешеходных торговых улиц. Было удивительно, что после столь сложных утренних эволюций, его кошелёк, и даже ключи не выпали, и не остались где-нибудь в чердачной пыли. Только благодаря его занудной (обсессивно-компульсивной – как смеялся он над собой временами) привычке всегда застёгивать на пуговицу внутренний карман пиджака. Кто вообще это делает? Наверное, тот, кто не хочет потерять содержимое, подумал он, и тут же обругал себя за то, что раньше ругал себя за эту привычку, считая её своей тайной слабостью, точнее одной из них. Остальные слабости были связаны скорее с излишествами и гипертрофированными желаниями подкрепленными инстинктами и служили мощным противовесом, являя парадоксальное противоборство скрупулёзности и беспечности.
    Необходимо было переодеться, что и было с успехом исполнено в течение следующих десяти минут. Он, немало переполошив продавцов своим потрёпанным видом, приобрёл мешковатое чёрное худи, широкие модно-линялые джинсы жутковатого ржавого оттенка и кепку, надев которую, уподобился фанату одного из местных клубов, совершенно, впрочем, об этом не подозревая. Обеспечив себе приличную фору, Кирилл немного расслабился и тут же пожалел об этом – его начало тошнить, страх, долго поджидавший его, навалился и закружил. Пришлось присесть на ближайшую скамейку – благо в это время людской поток был разреженным. Хотя, по здравому разумению, сейчас его должна была бы больше устроить плотная толпа благожелательных незнакомцев.
 
      Кирилл вообще легко сходился с людьми, обаяние и жизнерадостность всегда располагали к его обществу. Помимо этого, у него буквально был нюх на ситуации, в которых он, прилагая незначительные усилия, мог достичь максимального результата. Его обширные связи позволяли ему ограничиваться посредническими функциями при минимальном риске, а педантизм, так противоречиво уживающийся в одной личности с легковесностью, служил гарантией точности исполнения обязательств. Также помогала природная изворотливость, интуиция и быстрый аналитический ум, который он, впрочем, не утруждал сверх меры. Строгий баланс между работой и развлечениями был его кредо. А развлекаться он умел, и в этом проявляя фантазию, порой как раз чрезмерную. Скука существования была его личным пугалом. Ведь за ней маячила бесцельность будущего, увидеть которую он себе всячески не позволял и даже злился на того, кто пытался ему об этом намекнуть. К деньгам он относился ещё проще – они были лишь топливом в его пути познания земных райских плодов и добывал он их лишь, когда запас их исчерпывался. Можно сказать, что он жил краткосрочной перспективой, прозревая грядущее только до горизонта, зато талантливо просчитывая варианты, обнаруживая неординарные способности. Развей он целеустремленность, давно уже стал выдающимся предпринимателем или покойником – его везение тоже было парадоксальным.
    Перебирая теперь в уме несколько сделок находившихся на разных этапах завершения, его осенило, что всё дело в Ингмаре и переданной им флэшке, на которой содержалось что-то весьма секретное. Ингмар неожиданно исчез и, как теперь он понимал, видимо, навсегда – кто-то получил от него информацию о посреднике сделки. О нём! Кирилл сам подобрал Ингмара как высококлассного исполнителя заказа на взлом хранилища данных, сделанного одним претенциозным бизнесменом и начинающим политиком. Не иначе – компромат на кого-то, подумал Кирилл, который может помочь в предвыборной гонке. Точнее, мог бы, если бы заказчика не застрелили на прошлой неделе на одном из публичных выступлений, и флэшка с данными так и осталась невостребованной и оплаченной лишь авансом в треть общей суммы. Необходимо избавиться от горячей информации и сделать это, по разумению Кирилла, можно было двумя путями – продать или обнародовать. Первое давало свободу действий с определенными рисками, второе – потерю интереса со стороны преследователей, если, конечно, не брать в расчет принципиальность, но они казались профессионалами и скорее представителями неких служб. 
     Интуиция была настойчива, и её нашёптывания всё сильнее склоняли его к уверенности, что всё дело в этой флэшке Ингмара, хотя Кирилл занимался параллельно несколькими столь же сомнительными предприятиями, ни одно из них не было так непрозрачно. Он чувствовал. Он верил этому шёпоту.
     Зайдя в спортивный магазин и купив кроссовки, он действовал по сформировавшемуся за это время плану, уже зная, куда отправится и кому позвонит. Артур – самый надежный из его друзей, человек, который приедет и поможет, не задавая лишних вопросов, да ещё один из лучших хакеров Европы. Вместе мы выкрутимся – решил Кирилл – да ещё и добудем денег. Жадность всё же взяла верх. Нужно было придумать как забрать флэшку из ячейки банка и остаться незамеченным или хотя бы несхваченным.
     - Дружище, как ты относишься к вечному городу в это время года? – Артур что-то невразумительно промычал, видимо, ещё не проснувшись и соображая не в пример туго…
 
                2
 
    Осень подкралась мягко, по-кошачьи, хотя её всерьёз ещё никто не ждал. Солнечный воздух был очищен ею до хрустальной прозрачности, внезапно обострив все контуры, звуки, запахи, придав его золоту пряную терпкость перезревших груш. А по ночам наведывалась уже подзабытая за знойное лето прохлада, пробираясь через открытые, по привычке, окна. Уютный, в жёлто-оранжевую клетку, плед вновь занял своё почетное место на диване, маня своей мягкостью и яркостью расцветки, напоминая о скором листопаде. Не то чтобы в его убаюкивающем тепле появилась действительная необходимость, но он был вовлечён в настоящее как символ будущего, как знамя сопротивления надвигающимся несокрушимым армадам свинцовых туч, идущим плотным строем дождям и с громовым кавалеристским грохотом и посвистами, несущимся на ледяных пронизывающих ветрах, свирепым грозам, сверкающих мечами молний, устрашающе извлекаемых из тусклых ножен закрученных вихрей и разящих вокруг мгновенными ударами всё, что посмело встать у них на пути.
      Аромат предрассветного кофе, кружащийся в затейливых спиралях с объявившимися в доме сквозняками, вплетающими нотку утренней свежести, гулял, где ему вздумается, забираясь в прихожую и в спальни на втором этаже, пробуждая всё ото сна, прогоняя его мутные остатки.
     Ингмар вышел на крыльцо и со всей ясностью осознал, что прав в своих догадках – предвестниках перемен, ощутив легкое осеннее объятие, встретившее его снаружи, вдохнув едва уловимый оттенок прели – нет, это ещё не увядание, лишь только призрачный намёк. Занимался рассвет. Тусклая полоска на горизонте поминутно ширилась и меняла интенсивность окраски, обретая всё большую настойчивость к прогрессии алого, тесня с небосклона всю остальную палитру – от серого до индиго. Эта молчаливая экспансия восходящего солнца странно отзывалась в душе Ингмара, пробуждая в ней что-то запредельное, неосознаваемое, древнее, спящее доныне в самых глубинах его души – наслаждение такой понятной и непостижимой гармонией природы.
     Листва, обретающая очертания после небытия ночи, шелестела, даря приют утренней сплетне, делясь пережитыми снами. Чашка с обжигающим кофе, казалось, была наполнена испаряющимся сумраком, и с каждым глотком воздух вокруг становился светлее. Таинство превращения, перехода состояний вобрало в себя причинность и сущность материального, а значит и само течение времени. Ингмар пытался замедлить его, отхлёбывая кофе маленькими глотками, делая внушительные паузы между ними.
    Где-то пронзительно защебетала невидимая птица. Пела самозабвенно, с вызовом, с убежденностью в увенчавшемся успехом поиске жизненного предназначения. Она вновь одолела тьму, которая неотвратимо утрачивала свою власть, признавая очередное каждодневное поражение и планируя неизбежное контрнаступление вечером. Цикличность – первооснова бытия, как и превращение.
       Утро проникало, заглядывало в самые потаённые, ещё дремлющие уголки сада, и настроение Ингмара стало меняться. Он ещё не заслужил этого утра, для него ещё продолжалась изнурительная, но весьма плодотворная ночь. Мгновение, на которое он отвлёкся – было лишь выдохом после многочасовой работы, но оно принесло с собой утраченную магию вдохновения и прилив сил. Он допил кофе одним большим глотком, и с размаха, со звоном от которого затихли птицы, поставил чашку на блюдце и решительно повернулся спиной к выходу.
      Возвратившись в кабинет, отделанный морёным дубом и обставленный кожаной мебелью, он подавил зевок, задёрнул плотные шторы, и ночной мрак снова вернулся. Пять включенных мониторов, стоявших полукругом, создавали ощущение Луны в первой четверти и жили своей тайной цифровой жизнью, время от времени расцветая потоками чисел и водопадами стремительно ниспадающих строк, символов, разлетающихся по полированной столешнице брызгами неоновых отсветов. Все горизонтальные плоскости вокруг были завалены блокнотами, обрывками страниц с  задирающимися вверх хвостами записей – образцами мелкого угловатого почерка с завышенной самооценкой, смятыми листами неудавшихся мыслей, канцелярскими принадлежностями, дорого отливавшими тусклым золотом и тёмным деревом – материальных свидетельств виртуальной битвы титанов разума.
    Порывисто было отодвинутая в сторону стопка из документов, утратившая строгую вертикальность линий, залитая неверным потусторонним светом экранов, представлялась сияющей лестницей в призрачный Тир-на-Ног’т. Восхождение к триумфу продолжалось. Терминатор края стола отрезал темноту пространства вещей привычных наощупь – опоры, нулевой точки его неинерциальной системы отсчёта, начала следующей жизни.
     Ингмар включил светильники на стенах, брызнувшие жёлтым плотным светом, заставив все отражающие поверхности озариться и заиграть солнечными искорками, они казались маленькими солнцами в противовес жидкокристаллической хладноцветной Луне.
       Атака шла полным ходом – скоро последует кульминация и у него будет доказательство тому, что до сих пор считалось ничем не подкреплённым мифом, в который мало кто по-настоящему верил, кроме кучки твердолобых конспирологов. Ингмар взглянул на крайний левый экран – сигнала тревоги не было, его ещё не начали отслеживать и, даже более того – странно но, пока не заметили, что в систему кто-то проник. Можно было бы себя похвалить уже на этом этапе, и всё же, склонность к перфекционизму не позволяла торопить события – делать выводы следовало по результату, а его ещё только предстояло достигнуть. Они, конечно, всё поймут, невозможно совершенно не наследить, а, как известно, «льва по когтю узнают», но здесь решающим был фактор времени и, если его не обнаружат до завершения процесса, то дальнейшее расследование будет абсолютно бессмысленным и ни к чему осязаемому для оппонентов не приведёт.   
    Вязкое время стекалось в минуты, мгновенно становясь прошлым, отливая собой причудливые янтарные формы исторической материи, концентрированной безразличной высокомерной неизменности, до которой уже ничто в природе не могло дотянуться и оставалось лишь ретроспективно рассматривать их, удивляясь прихотливости плетения норнами нитей немедленно застывающего рисунка судьбы.
       Божественные таинства окружавшего мира проникали в душу, сонастроив вибрации энергообмена макро- и микросистем, являя синергический резонанс, и мысль замерла, в ожидании чуда всемерного слияния с Абсолютом вечности. Редкое ощущение следования великому бесконечному плану, единой сущности с чем-то неизбывно родным, тем, что всегда было в тебе, было тобой самим.  Ненайденные двери, великие забытые языки, листы, камни и зарево на горизонте, и птичьи трели, и дремучий молчаливый лес вдалеке… Он знал. Всё это было им. Всегда. Чувство полной взаимосвязи всего. Единение. Самадхи.
     Ингмар прохаживался по мягкому ковру цвета космического латте, выстилавшему кабинет, и ему думалось, что тело преодолевает среду более плотную, чем воздух, а в центре планеты словно сформировалась сингулярность, и гравитационное искривление пространства внезапно возросло до невыносимого предела, затягивая его за горизонт событий. Ноги налились свинцом, но он не позволял себе присесть в кресло – ему мерещилось в этом дурное предзнаменование. Почему? Подобный вопрос выходил за пределы его миропонимания, причинно-следственной осознанности, он вступал в своих размышлениях на зыбкую почву интуитивного знания, преходящей убеждённости и жуткой бездны бессознательного, такой, например, как переживание d;j; vu – ты просто знаешь и всё, без сомнений, без объяснений, без логики. Но твоя уверенность непоколебима. Как и страх.
      Итак, проникновение завершилось успехом и информация, горячая как радиоактивный слиток, уже была его добычей. Отправив криптовознаграждение своей сплочённой команде незнакомцев, он удовлетворённо заурчал, будто большой кот. Теперь оставалось исчезнуть, оставив  лишь улыбку и, обеспечив сохранность добычи, извлечь из неё максимальную выгоду. Он не представлял как и кому Кирилл это продаст, но тот не раз уже воплощал невозможное.
     Ингмар взял прохладный телефон, собрал его, вставив карту, аккумулятор и, нажав пару кнопок, прислонил к уху, представляя как гудки настойчиво и монотонно стучатся в другой такой же аппарат на другом конце мира:
      - Кирилл? Приветствую. Нужно встретиться, и кое-что обсудить…цена заказа изменилась … Да, где обычно… - Ингмар откинулся в кресле, плотно зажав в ладони флэшку.
 
                1
 
      Внезапный раскат грома почти обездвижил доктора Альфреда Шимански. Гром без предваряющей его молнии. Испугаться он толком не успел, только плотнее поджал ноги и наклонил голову к коленям, словно в готовящемся к аварийной посадке самолете.
    Летать ему приходилось лишь единожды, и о самом полёте картины памяти были отрывочными, будто до сих пор покрытыми туманом, поглотившем аэропорт в то пасмурное утро. Помнил только, как неожиданно пол исчез, и он стал проваливаться вниз, потеряв ощущение собственного веса, крепко ухватившись за руку социального инспектора, сопровождающего маленького Альфи к двоюродной бездетной тётке, пожелавшей приютить его и оплатившей этот перелёт. Ещё помнил как пахли свежестью одеяла, которые раздавали пассажирам стройные улыбчивые стюардессы, и как он, укутавшись в его мягкость, уснул, и спал беспокойным поверхностным сном, пока не почувствовал запах жасмина (это он позже узнал что так пахнет жасмин), и открыв глаза не увидел склонившуюся над ним девушку в униформе, которая мягко, но настойчиво будила его, положив свою нежную теплую руку на плечо, и хотела, чтобы Альфред пристегнулся. Как он мог отказать такой благоухающей леди? Не от того ли все его женщины потом имели ослепительную улыбку, мягкий голос и пахли как тропические цветы?
 
     Он почти не помнил, как оказался на этой скрипучей кровати, застланной сшитым из разноцветных лоскутов, видавшим виды одеялом. Запах виски из початой бутылки смешивался с вонью волглого старого дерева и грязных носков, отбивая желание думать о будущем, даже если бы  речь шла всего лишь о следующем часе.
    Сняв этот номер в одноэтажном захолустном придорожном отеле, гнившим где-то посреди дождя, внезапно обрушившегося на его многострадальный путь к краю мира, он думал лишь том, что поменял одиночество вязкого движения, на одиночество безвольного ожидания. Промокший до нитки, доктор сидел, застыв посреди большой кровати, подтянув под себя ноги, и смотрел сквозь блестящие и безразличные струи в холодную пасть ночи. Вздрогнув и выйдя из оцепенения, он поставил пару бутылок на облезлую прикроватную тумбу и, сдирая с себя мокрую одежду, покачиваясь, побрёл было в уборную. Но джинсы упорно сопротивлялись, змеями обвивая ноги, не желая оказаться утром лишь влажной бесформенной облезшей кожей на полу, и заставили его запутаться в них и упасть. Боль мгновенно отрезвила его и он, наконец, доблестно отбившись от джинсов, встал и, прочно ухватившись за бутылку как за мировую ось, нормализовав своё положение в пространстве и, заодно, порог болевого восприятия, тут же с жадностью припав к ней, как Ромул к волчице, осушил. Потом справив в неё же малую нужду, Шимански вдруг осознал, что сильно замерз и, стащив с постели изрядно попользованное, но всё ещё плотное одеяло, он медленно, но основательно, почти с наслаждением, укутался в него. Полегчало.
     Свет замигал и погас. Он двинулся вперед, нелепо выставив вперед руки с судорожно растопыренными пальцами и, натолкнувшись коленями на край кровати, забрался на неё.
      Вспышка молнии, несколько раз мигнув кратким пунктиром, осветила номер, поменяв соотношения теней и углов, наметив вычурные формы из ломаных линий в пику текучему тёмному хаосу, струящемуся по широкому окну. Доктор, съежившись, ждал раската грома, но его всё не было. Зато дождь полил, удвоив силу, с жутким змеиным шипением, вспениваясь на черном асфальте, выстукивая морзянкой послание по гулкой крыше и узкому металлическому подоконнику. «Тебе конец, Шимански» - слышалось ему, бесконечно повторяясь.
        Как-то, заночевав в стогу сена на окраине поля, маленький Альфред, в силу возраста, ещё не умел тогда предсказывать грозу и дождь по приметам. Молния ударила в одинокое дерево метрах в пятидесяти от его убежища. Он видел это, хоть и мельком, но всё равно вспышка ещё долго мельтешила у него перед глазами. Дерево загорелось, мальчик испугался, что следующая молния ударит теперь в стог, где он затаился. И вот тогда пришёл гром – всепоглощающий, подбрасывающий реальность, страшный в своём гневе, доходящий до самых глубин всего. Он ударил с оттяжкой по ушам, потрясши душу мальчика, разворошив ночные кошмары, долго преследовавшие Альфи, и он побежал что было мочи под проливным дождём неведомо куда, забыв в мокром стогу все свои пожитки.
       Теперь он снова бежал сломя голову, бежал ото всех, от мира, от себя… Бежал так долго, насколько хватило сил, пока из тьмы не выплыл этот памятник человеческому страданию, которому он решил сдаться.
     Но гром заблудился где-то и дорогу к отелю, в котором затаился доктор в своём бессильном ожидании, найти так и не смог. Может его, как и Альфреда, сбили с толку нелепые придорожные указатели, выполненные в форме дурацких початков кукурузы, подсолнухов или украшенные плохо нарисованными колосьями пшеницы (что за инфантильный идиот это придумал? Он так и не узнал, что это был местный мэр). А может грому тоже бывало не по себе от мысли кто он? И от того, что он делает с людьми. Раньше доктору казалось, что он пугает всех вокруг с удовольствием, с залихватской осатанелой удалью, отдаваясь во всех сумеречных пустующих закутках домов. Но последнее время в его басовитых раскатах слышалась печаль и обреченность. Грому не хотелось этого больше, он жаждал другой судьбы, но перекроить её, сойти с уготованной колеи он был не в силах. Мы все остаёмся теми, кто мы есть. Хотя иногда уже готовы поверить в то, что это не так.
Шимански отрыл новую бутылку и хлебнул, надеясь, что разливающееся внутри тепло изгонит промозглое омерзение, хандру и вырвет его из объятий саднящих воспоминаний. За окном было светлее, чем в номере, призрачно светящиеся дождевые канаты опутывали его номер, удерживая в нем, не давая продолжить свое, давно уже избранное паломничество, ведая, что в этот раз ему оно не удастся.
      До доктора внезапно дошло, что свечение снаружи создают фары его внедорожника, которые он забыл погасить и, что если он не сделает над собой героического усилия и не выключит их, то и поутру, даже если дождь закончится, не сможет уехать, так как разрядится аккумулятор. Но это означало, что ему нужно вновь выйти в ночь под ледяной дождь, снова вымокнуть и опять трястись, постепенно согреваясь и вливая в себя виски. За окном становилось всё более мерзко – мелкими пикирующими светлыми точками пробрасывал снег. Шимански, с усталым вздохом и неизбежными сквернословиями, принялся натягивать на себя до тошноты отвратительные мокрые липнувшие джинсы, словно запихивая ноги в дохлую скользкую рыбину…
 
      Сквозь сон доктор ощущал солнечный утренний покой, нежный туман, окутавший отель и тишину, изредка нарушаемую звуками с эффектом Допплера от проезжающих по трассе автомобилей, минующих его куцее  придорожное убежище. Вопреки давешнему хотелось жить. Судя по вкусу во рту пока он спал, в номере побывала стая кошек – нагадила и ушла восвояси. Этих мохнатых тварей Иржи ненавидел с детства, и они отвечали ему взаимностью, подкарауливая момент, когда он напивался и уже не мог им противостоять.
     Шимански заставил себя подняться и даже приоткрыть глаза, затекшие слизью со слипшимися ресницами. Пока он яростно тер их, понял, что если он не хочет наблевать в постель, то ему срочно нужно в клозет.
      Добежать не удалось. Про бег здесь вообще упомянуто неправомочно, лишь из жалости. Скажем, попытка рывка была безуспешной и унизительной. Унижение предстояло отмыть. Но позже. Он опять провалился в спасительный сон.
 
     Доктора как всегда мучала совесть. Сначала она глубокой занозой ныла оттого, что владея тайной, он не может её открыть миру – такую нужду он ощущал. Потом, когда он уже почти поддался соблазну организовать утечку информации, она грызла его за задуманное им предательство, да и осознание, что его быстро вычислят, тоже давило на его было возникший порыв.
      Ну что же, пусть эта информация ждёт более решительного человека, который не побоится поделиться ею с миром, а дотоле пусть остаётся в самом защищенном месте правительственной секретной службы, являя собой образчик самой величественной мистификации прошлого века.
     Всё было и сложно и просто. Шимански с причмокиванием вспоминал, как впервые разобрался в хитросплетениях секретного архива и с потрясением узнал об инопланетных технологиях, попавших в руки Штатам ещё в конце 40-х. А в конце 60-х, усилиями малой и, конечно, сверхсекретной, группы ученых реализовали телепорт и отправили технику на Луну, которая установила флаг и уголковые отражатели, привезла четыреста килограммов грунта, выполнила фото- и видеосъемки. Людей посредством телепорта отправить не получилось – барьер могли преодолеть только неодушевленные предметы, а живые существа при его пересечении становились именно ими, поэтому кадры с космонавтами пришлось высокотехнологично ваять на Земле, привлекая строго ограниченный круг скоропостижно исчезнувших впоследствии лиц.
         Повторить эксперимент с телепортом, к удивлению задействованных в проекте людей, также не получилось – ни тогда, ни сейчас. Причин не мог понять никто, хотя они добросовестно воспроизводили его и со всей точностью, и с возможными изменениями. А такие перспективы открывались – и доставка боеголовок в любую точку, и диверсии, и разведывательная аппаратура в любом месте. Это был мат всей оппозиции (да и союзникам) в один ход. Но все было бесполезно. У некоторых, с особо развитым воображением, появлялись мысли о контроле примененных технологий извне. Быть может, старший галактический брат присматривал за нами, чтобы не дать совершить очередную подростковую глупость? Такая себе отмена незапланированного прогрессорства. Люди, лишенные воображения пытались ещё долго, но безрезультатно.
      И вот, спустя десятилетия отчаянных попыток и вопросов без ответа, внезапно удалось установить контакт. Нам чётко дали понять – теперь они рядом.
        
      Альфи полегчало от этих мыслей. Никаких больше полётов. Никакого хранения секретов и невыносимой ответственности. Он придумал, как запустить слух и указать, где именно искать, конечно, не вполне безопасно для себя – он не сомневался, что заинтересованные люди реализуют такой шанс по максимуму – для профессиональных хакеров это было не сложно, а такие намеки очень ценились в их среде. В защите сервера была уязвимость, и Шимански знал это, собственно, он и создал её чужими руками. Эта информация должна стать общедоступной. Кучка высокопоставленных чиновников просто не имела права обладать такой монополией знания. Это было его миссией, его убеждениями, его вкладом в борьбу за то, во что он свято верил. Он, наконец, решился. Человечество должно узнать, что не одиноко. Одно только знание об этом способно направить его по другому пути, правильному, как он полагал. Доктор понимал, что всё теперь зависит от других – кого-то будут преследовать, кто-то расплатится жизнью или свободой, а может, сделает главный выбор в своей жизни, преодолевая обстоятельства. Но он верил в людей, в человечество, в то, что его усилия принесут плоды, хотя оно и не узнает о его роли.
         Сон не приходил, блуждая где-то далеко, по расквашенным дорогам и мокрому редколесью, не торопился становиться спутником усталого доктора. Может он подружился там с усталым заплутавшим громом и заставил его уснуть?
 
         Отель погрузился во тьму и тишину, он стал их частью, неподвижной и напуганной. Всё замерло, затаилось.
        Яркий узкий луч выхватил доктора из тьмы и пригвоздил на месте, а внезапный раскат грома обездвижил его. Гром без молнии. Испугаться он не успел, только плотнее поджал ноги и уронил голову на колени.
        Снова тишина и тьма. Через отверстие в стекле с хищной паутиной разбегавшихся трещин в номер проникал холодный ветер…